Текст книги "Маленькое личико"

Автор книги: Софи Ханна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– У нее просто не хватало времени на подруг. Она с головой ушла в семейные дела. Мы ее приглашали на разные тусовки – ну, там, выпить, пообедать, на дни рождения, – но она никогда не приходила. Все свободное время у нее до минутки сжирали дурацкие…

Брайони осеклась и прикрыла рот ладонью.

– Простите. Я лезу не в свое дело.

– Ничего страшного, – ободрил ее Саймон. – Иначе мы вряд ли найдем Элис и ребенка. Все, что вы захотите сказать, может помочь следствию.

– Кто же обидит грудничка? – Брайони нахмурилась. – Конечно, я знаю, есть разные люди, не такая уж я и наивная. Но большинство…

Саймон перебил, повысив голос в попытке сдержать этот бурный поток и вернуть беседу в нужное русло:

– Все свободное время Элис сжирали дурацкие… что?

– Ну…

Брайони потерла ключицу, и на бледной коже остался розовый след.

– Ладно, раз так, можно и рассказать. Ее свекровь.

– Вивьен Фэнкорт?

– Да, сова старая. Терпеть ее не могу. Она постоянно сюда таскалась, отрывала Элис от работы и грузила всякими глупостями, что вполне подождали бы до вечера, – всякой, простите, бессмысленной туфтой. И когда Элис договаривалась с нами куда-нибудь сходить, то в последний момент всегда отказывалась: Вивьен напоминала, что они куда-то собирались, устраивала вечеринку-сюрприз или покупала билеты на представление в Лондоне. Это меня бесило. А Элис, похоже, боготворила эту ведьму. Вы же знаете Элис – терпеливая, благожелательная, добрая. Мне кажется, после гибели родителей она искала себе новую мать. Иисусе-велогонщик! Ой, простите, вы ведь не христианин, верно? В общем, уж лучше бы я пошла к Плимутским братьям [17]17
  Протестантская секта в Англии и Ирландии, отличается крайним консерватизмом и пуританством.


[Закрыть], чем к этой Вивьен, – там свободы и то побольше.

– Значит, они со свекровью близко сошлись?

Саймон решил не обижаться на реплику Брайони.

– Не знаю, подходит ли это слово, но Элис перед ней благоговела. Придя сюда работать, она цитировала чертову старуху без передышки. У Вивьен найдется изречение или правило на все случаи жизни. Все это смахивало на какое-то вероучение. Думаю, Элис подкупала четкость этих правил.

– И какого рода правила?

– Ой, не знаю. Ну вот, например: никогда не покупай ковер, если он не из стопроцентной шерсти. Еще Элис поучала меня, когда я присматривала себе дом. Или – не ездить на белой машине. Ценнейшие жизненные девизы, не находите? – съязвила Брайони.

– А почему нельзя ездить на белой?

– Бог ее знает, – пожала плечами Брайони.

– К счастью, со временем цитаты закончились, не то мне пришлось бы ее придушить. А можно спросить: какова вероятность, что вы найдете Флоренс и Элис живыми и здоровыми?

– Я приложу все силы, – заверил Саймон. – А их у меня больше, чем у многих. Ничего другого пока не могу вам обещать, к сожалению.

Брайони улыбнулась:

– А слабостей у вас тоже больше? Или, наоборот, нет?

Классический вопрос психотерапевта, если Саймон хоть что-то в этом понимает. Ни в коем случае нельзя отвечать.

– Вы бы хотели поближе подружиться с Элис? – спросил он, пытаясь понять, не ревнует ли Брайони подругу. Не потому ли ее бесит влияние Вивьен, что она сама хотела бы помыкать Элис? Может, у Элис навалом свободного времени, но она прикрывалась свекровью, чтобы отделаться от навязчивой компании? Вполне вероятно, что она тоже быстро уставала от Брайони.

– Нет, меня вполне устраивали наши отношения, но я не могу спокойно смотреть, как люди теряют голову, – тем более умные люди. Элис нужно было не потакать Вивьен, а объяснить, что у нее есть собственная жизнь!

Саймон ухватился за это запальчивое признание.

– Вы ей это говорили?

«Интересно, каково проходить психотерапию у столь категоричной особы», – подумал он.

– Нет. Понимаете, Элис – не тот человек, с которым можно так напрямую. Она всегда… держит дистанцию.

«Это мне в ней и нравится», – сказал про себя Саймон. Правда, «нравится» – слишком уж слабое слово в данном случае.

– Она довольно замкнутая. За пару месяцев до ухода в декрет ее что-то явно угнетало. Может, конечно, просто нервы перед родами. Но почему-то…

– Что?

Саймон записывал в блокноте.

– Я думаю, дело не только в этом. Точнее, я уверена. В нашу последнюю встречу она собиралась мне что-то рассказать.

Брайони Моррис невесело усмехнулась.

– Я иногда неплохо читаю мысли. Например, знаю, что вы недоумеваете: как такая грымза может работать целителем душ? Угадала?

– Я полагал, что профессии подобного рода требуют от человека терпимости, – согласился Саймон, подчеркнув последнее слово.

Как ты можешь служить добру, если готов все стерпеть? Саймон ненавидел безмозглую жалость, которой торгует большинство знахарей, заявляющих, что все люди заслуживают одинакового сочувствия и понимания. Какая чушь! Никто и никогда не поколеблет его убеждения, что жизнь – это ежедневная и ежечасная битва между силами добра и зла.

Ответ Брайони удивил его.

– Весь этот упор на позитив и терпимость в альтернативной медицине – полнейшая чепуха. У каждого есть негативные эмоции и, наряду с любимыми людьми, есть ненавистные. Мы никогда эмоционально не раскрепостимся, если будем закрывать глаза на то, что в мире существует не только добро, но и зло. Лично я люблю вестерны. Мне нравится, когда Джон Уэйн [18]18
  Джон Уэйн (1907–1979) – американский киноактер, «король вестерна».


[Закрыть]мочит всяких гадов.

Саймон улыбнулся:

– Мне тоже.

– Ну вот, а Элис плевалась бы. Вообще-то если ее в чем и следует упрекнуть, так это в наивности. Она добрая и великодушная, видит в людях только хорошее.

– Даже в Вивьен?

– Если откровенно, я имела в виду ее мужа Дэвида. Элис все время старалась представить его этаким интеллектуалом, но, по-моему, свет там горит, но дома никого.

– То есть?

– Сколько бы ты ни общался с такими, как он, их нельзя узнать лучше. Я не раз встречала людей подобного типа, по работе и в жизни. Иногда это защитный механизм – человек боится подпускать к себе слишком близко и прячется за стеной, которую не пробить. Но иногда это просто абсолютно пустые люди. Не знаю, какой случай у Дэвида, но уж точно не вижу ничего общего между этим человеком и тем, о ком рассказывает Элис. Ну совсем ничего. – Брайони пожала плечами. – Порой мне казалось, что есть два Дэвида Фэнкорта и они незаметно меняются местами.

Саймон в изумлении поднял глаза.

– Что? Я что-то не то сказала?

Саймон покачал головой.

Брайони потеребила рыжий локон.

– Вы сообщите мне, когда у вас появятся какие-нибудь новости?

– Конечно, – заверил ее Саймон.

– Все думаю про бедную крошку Флоренс. Вы считаете…

Она не могла подобрать слов. Наверное, и сама не знала, о чем спросить, просто старалась поддержать разговор.

Саймон поблагодарил ее и откланялся. Два Дэвида Фэнкорта – и два младенца. Что бы там ни говорила Чарли, его теперь ничто не остановит, и при первой же возможности он поднимет и прошерстит дело Крайер.

15

28 сентября 2003 г., воскресенье

Телефон звонит во время обеда, и все мы страшно благодарны звонку. Снова можно дышать и двигаться. Вивьен отправляется в холл. Мы с Дэвидом оборачиваемся в сторону телефона – нам не терпится услышать новость.

– Да… Да… – отрывисто отвечает Вивьен. – Пятница? Но… Я надеялась, вы сумеете пристроить нас пораньше. У нас срочное дело, я, кажется, объясняла. Я готова заплатить больше, если вы сможете заняться нами немедленно. Сегодня или завтра.

Все утро Вивьен обзванивала клиники. Может быть, мне следовало взять эти хлопоты на себя, но сейчас поддержка свекрови нужна как никогда, а значит, не следует лишний раз посягать на авторитет Вивьен. Интересно, понимает ли она, как отчаянно я нуждаюсь в ее солидарности?

– Хорошо. Я вижу, что выбора вы мне не оставили, – холодно говорит в трубку Вивьен.

Я зажмуриваю глаза. Пятница – еще без малого неделя. Не знаю, как дотерплю. Открываю глаза, и передо мной на столе крутится кусок лимонного пирога: ядовито-желтая «пастушья запеканка» и застывшая белая пена безе.

Я не осилила и половины из-за спазма в горле, и я поняла, что лучше не рисковать.

Дэвид доел все подчистую, и Вивьен это удивило. Он торопливо подбирал еду с тарелки и закидывал в рот, словно показывая, как ему не терпится покончить с тягостной трапезой. За столом мы с ним ни разу не взглянули друг на друга.

Вивьен стоит в дверях, сложив руки на груди.

– В пятницу утром. В девять, – апатично сообщает она. – И еще два дня ждать результат.

– Где? – спрашиваю я.

– Больница «Даффилд» в Рондсли.

– Мне не нужны никакие результаты, – сердито бубнит Дэвид.

– Одному из вас придется многое объяснить, – говорит Вивьен. – Почему бы не признаться во всем прямо сейчас и избавить всех от этой кошмарной недели ожидания?

Она смотрит на Дэвида, потом – на меня.

Повисает молчание.

– Фотографии Флоренс в моем аппарате исчезли еще до того, как я улетела во Флориду. Значит, их стерли еще в больнице, потому что прямо оттуда я поехала в аэропорт. Тот, кто это сделал, был в курсе всего.

В больнице были Мэнди и ее дружок. Но Вивьен не сразу отправилась на самолет, по дороге она заехала в «Уотерфронт» – там у Феликса была тренировка по плаванию. Но напомнить ей об этом я не решаюсь. Какой смысл? Она ошиблась в мелких деталях, но само по себе это не доказывает, что я говорю правду и рассуждаю так же здраво, как Вивьен.

Интересно, где находился фотоаппарат, пока Вивьен была в «Уотерфронте»? Она носила его все время при себе в сумочке или для надежности заперла в шкафчике? Я знаю, что ключ от шкафчика всегда лежит у администратора, и, кроме того, должен быть дубликат. Теоретически любой служащий может влезть в шкафчик и взять камеру. Но я так же хорошо знаю, что скажет Вивьен: персонал «Уотерфронта» ее боготворит, им и в голову не придет копаться в ее вещах. Да и кто в клубе может быть хоть как-то связан с похищением Флоренс? Это немыслимо.

– Ну? Элис? Дэвид? Хотите что-нибудь сказать?

Ей нужно, чтобы один из нас признался. А я жду признания Дэвида, что я права и что ребенок в нашем доме – не Флоренс, а другая девочка. Можно назвать ее Мордашкой, Маленьким Личиком, как угодно – должно же быть какое-то имя. Слово «ребенок» такое отчужденное, что сердце кровью обливается.

С той стороны необозримого стола меня сверлит озадаченным взглядом Феликс. За обедом мы сидим строго по местам: на торцах – Вивьен и Дэвид, а посредине друг напротив друга – мы с Феликсом. Столовая – моя самая нелюбимая комната в этом доме. Мрачно-фиолетовые обои, тяжелые шторы и темный вощеный пол, наверное, кривовато настланный, потому что зимой сильно тянет холодом по ногам. На стенах – черно-белые портреты обожаемых родителей Вивьен и ее самой в детстве. Мать – невысокая пухлая дама с покатыми плечами, отец – высокий спортивного сложения мужчина с глазами навыкате и густыми усами. На снимках никто не улыбается. Даже не верится, что именно эти люди любили и баловали Вивьен, которая так тепло о них вспоминает. «Мне все игрушки покупали в двойном комплекте», – поведала мне однажды свекровь. Можно не бояться, если другие дети, что придут в гости, что-нибудь сломают: им давали «запасные» игрушки, а «настоящие» лежали у Вивьен в укромном месте.

– Ну, как хотите, – сурово чеканит Вивьен. – Все равно я скоро узнаю правду.

« Тыузнаешь! – досадливо думаю я. – Это полиции нужно все побыстрее узнать».

– А что с режимом ребенка? – спрашивает Вивьен. – Сейчас ей, наверное, пора спать?

Режим. Господи! «Ведь это же ребенок!» – хочется заорать мне. У Вивьен все должно функционировать строго по расписанию, даже новорожденные.

– Ты о каком ребенке говоришь? – язвит Дэвид. – Ах, прости, ты имеешь в виду Флоренс? У нее вообще-то имя есть.

Ни разу не слышала, чтобы он так дерзил матери. Пока я вынашивала Флоренс, мне хотелось, чтобы Дэвид нашел в себе решимость и желание хоть в чем-то противостоять Вивьен. Я знаю, что Дэвида тоже ошарашило письмо из Сиджуика с подтверждением, что для Флоренс зарезервировано место в младшей группе детского сада, куда она отправится в два года. Я мечтала, что Дэвид скажет: «Спасибо, не нужно», объяснит Вивьен, что мы не хотим так рано отдавать Флоренс в садик. Но он смолчал и даже не возразил, когда Вивьен твердо заявила, что платить за школу будет сама.

– Я не намерена терпеть дрязги, – выговаривает Вивьен Дэвиду. – Хочу, чтобы вы оба это усвоили. Пока все не выяснится, мы все будем вести себя как цивилизованные люди. Понятно? Дэвид, я задала тебе вопрос. Какой режим у ребенка?

– Ночью двухразовое кормление.

Он снова стал пай-мальчиком.

– Позвольте мне кормить малышку хотя бы ночью, – не выдерживаю я. – Ее все время кормит Дэвид, а я… я хочу…

Договорить не могу – слишком тяжело. Я страшно тоскую по материнству: хочется менять подгузники, купать, разогревать бутылочки с молочной смесью, чистить каждый прорезавшийся зубик, петь колыбельные, радоваться первым шагам и слышать, как меня впервые называют мамой. Я откашливаюсь и продолжаю, обращаясь к Вивьен:

– Где бы сейчас ни была Флоренс, надеюсь, какая-нибудь женщина ухаживает за ней и будет заботиться, пока я не найду свою малышку. Я тоже буду заботиться об этой девочке. Мою дочь отняли, ну так я буду нянчить того ребенка, что мне достался. – Глаза заволакивают слезы. – Так же, как вы нянчились со мной, когда не стало моей мамы.

Этот довод обязательно подействует. Если тебя взяла под свое крыло Вивьен, никакие удары судьбы уже не страшны. Однажды – мы с Дэвидом еще не были женаты – меня поймала полицейская камера на шоссе. Я превысила скорость на восемь миль и получила уведомление. Одним умело составленным письмом Вивьен избавила меня от неприятных последствий. Потом то же самое произошло и с моей кредитной картой, которую банк заморозил из-за каких-то недоразумений с платежами. «Я разберусь», – говорит Вивьен, и вскоре твои невзгоды рассеиваются точно дым.

Но сейчас я вижу по ее лицу, что моя беда не рассеялась. Свекровь – не на моей стороне, она не верит мне или же верит не до конца. Не на такую поддержку я рассчитывала. Я чувствую себя одинокой, брошенной. Это нелегко, даже если Вивьен будет стоять за меня горой, а без ее поддержки эти несколько дней станут сущей пыткой.

– Да ни за что, – злорадно улыбается Дэвид. – Ты сама отреклась от Флоренс. Теперь ты к ней и близко не подойдешь.

Слова – как битое стекло. Его жестокость ранит меня: он без тени сомнения приписывает мне самые низкие побуждения.

Теперь я понимаю, сколь беззаботную жизнь вела прежде. Как и многим людям, что принимают безопасность и благополучие как должное, мне трудно поверить в бесчеловечность, агрессию и прочие ужасы: им место в новостях, на телеэкране и в газетах. Столкнувшись с этим в собственной жизни, я пыталась объяснить все недоразумением, найти какую-то простую причину.

– Мам, Элис что, вредничает?

Феликс пристально меня разглядывает, будто диковинного зверя.

– Феликс, доедай десерт и ступай спать. Можешь десять минут почитать в постели, а потом я приду тебя уложу.

В этот миг я презираю себя за то, что радуюсь этому ответу, ведь я боялась услышать: «Да, Элис совсем развредничалась».

– Мама Лора вредничала, да, пап?

Феликс переключается на Дэвида, видимо надеясь, что тот окажется разговорчивей бабки. У меня холодеет внутри. Раньше мальчик никогда не заговаривал о Лоре – во всяком случае, при мне. Дэвид смотрит на Вивьен, он удивлен не меньше моего.

– Мама Лора вредничала и умерла. Элис тоже умрет?

– Нет! – не выдерживаю я. – Феликс, твоя мама не… Она не…

И замолкаю: слишком много взглядов обращено на меня.

Я жду, что Вивьен или Дэвид скажут: «Ерунда. Разумеется, Элис не умрет», но вместо этого Вивьен говорит с улыбкой:

– Все умирают, дорогой. Ты же знаешь.

Феликс кивает, у него дрожат губы.

Вивьен считает, что дети вырастут сильными людьми, если с малых лет знакомить их с грубой правдой жизни. Саму Вивьен так и растили. Родители были атеистами и дочери внушили, что рай и ад выдумали слабые мелкие людишки, не желавшие брать на себя ответственность. Никакого посмертного воздаяния нет: ни кары, ни награды, нужно добиваться справедливости в этом мире, пока ты жив. Впервые услышав от Вивьен эти постулаты, я поневоле восхитилась, хотя у меня самой вовсе не столь однозначное мнение о загробной жизни.

– Но ты умрешь еще очень и очень нескоро, – успокаивает внука Вивьен.

Я понимаю, что нуждаюсь в таком же утешении. Однако обо мне Вивьен не говорит ни слова.

– А теперь ступайте, молодой человек. Время спать для всех ребят…

– … и для всех обезьянят! – радостно подхватывает Феликс знакомый стишок.

Он уходит, и, пока храбрость меня не покинула, я тороплюсь высказаться:

– Что вы сказали Феликсу про гибель Лоры? Почему он думает, что она вредничала? Вы сказали ему, она умерла, потому чтоплохо себя вела? Вы понимаете, как это ужасно – внушать ребенку такие мысли? Да как бы она себя ни вела и что бы вы о ней ни думали, прежде всего, она его мать.

Вивьен молча поджимает губы, ставит локти на стол и упирает подбородок в сцепленные пальцы. Я понимаю, что о Лоре она не скажет больше ни слова. Вивьен и раньше уклонялась от этого разговора, сколько бы я ни пыталась его завести. У меня есть объяснение. Думаю, Вивьен не может простить Лоре, что она умерла. Они были соперницами и состязались на равных, но Лора вдруг погибла, и все ее оплакивали. Лора сразу повысилась в статусе и навеки осталась жертвой, мученицей. Наверное, Вивьен это показалось нечестным, будто смерть от ножа – слишком легкий способ добиться всеобщего сочувствия.

К тому же теперь до Лоры не доберешься. Война окончена, а значит, Вивьен не видать долгожданной победы. Она так и не услышит от Лоры: «Простите, Вивьен. Теперь я вижу, что вы были во всем правы». Хотя, разумеется, Лора никогда бы этого не сказала, проживи она еще хоть сотню лет.

– Лора умерла, – бросает мне Дэвид, – а ты просто завралась.

Он напоминает дружка Мэнди. Даже хуже. Что, если позвонить в больницу и спросить про Мэнди? Сообщат ли мне ее полное имя и адрес?

– Прекратите, оба, – командует Вивьен. – Не слышали, что я сказала? Пока вы в этом доме, извольте вести себя по-человечески. Никакой ругани за обеденным столом. Здесь не фабричное общежитие.

Отбросив стул, я вскакиваю. Меня колотит.

– Как вы можете думать о приличиях в такой момент! Мы даже не знаем, жива ли Флоренс! Анализа ждать еще целую неделю, и вам все равно, что полиция будет сидеть сложа руки? Тогда я, черт возьми, буду ругаться. Время идет, мою дочь никто не ищет, а я ничего не могу сделать. День за днем, час за часом… не понимаете вы, что ли?

В глазах Вивьен светится торжество. Ей нравится, когда люди выходят из себя. Для нее это – доказательство слабости либо вины, попытка сыграть на эмоциях и знак ее собственной правоты.

– Простите, – сникаю я. – Я не на вас кричу. Просто… не могу больше держать все в себе, а то сойду с ума.

– Пойду-ка я лучше к Феликсу, – хрипло говорит Вивьен. – Сегодня я больше не спущусь. Спокойной ночи.

Я слушаю, как стихают ее шаги в коридоре, и знаю, что в ушах у нее все еще звенят мои слова: «Жива ли Флоренс?» И это хорошо. Мне нужно, чтобы Вивьен тоже чувстовала тревогу и ужас.

Дэвид выходит из комнаты. В эти тревожные дни мы все ложимся намного раньше обычного. Я не спеша убираю со стола. Хорошо бы Дэвид успел заснуть до моего прихода. Поднявшись наверх, пробую двери гостевых спален: все заперты. Внизу я спать не могу – Вивьен не позволит. Это противоречит правилам, а Дэвид уж точно разбудит мать среди ночи, чтобы донести о моем бегстве из супружеской спальни. Живо представляю, как она трясет меня и сообщает: «Вязы» – это не хостел для нищих студентов. Раздражать Вивьен мне вовсе ни к чему.

Дэвид не спит. Пластом лежит на кровати, на тумбочке – бутылочка с приготовленной молочной смесью. Я очень устала, но, если потерпеть и не засыпать, можно раньше Дэвида услышать, как проснется Маленькое Личико. Тогда, может, удастся покормить ее и увидеть мордашку и тень круглой головки на матерчатой стенке кроватки в свете ночного фонаря. Я представляю это, и мне дико хочется, чтобы все получилось.

– Значит, ты ни перед чем не остановишься? – страдальчески спрашивает Дэвид. – Сначала ты пытаешься задурить мне голову и внушить, что Флоренс – это не Флоренс, а теперь не пускаешь ее кормить? Что я тебе сделал? Чем заслужил такое отношение?

– Да кто ж тебе запрещает кормить? – Я больше не могу сдержать слез. – Просто я тоже хочу. Не все время, а хоть иногда.

– Даже если это, как ты говоришь, не твоя дочь?

– Материнских чувств нельзя отнять, как отняли ребенка.

– Отлично. Весьма убедительно. Долго репетировала?

– Дэвид, прошу тебя…

– С кем ты вчера говорила по мобильному? И сразу дала отбой, едва я вошел?

Я опускаю глаза, проклиная себя за беспечность. Впредь надо быть осторожнее.

– Ни с кем, – чуть слышно шепчу я.

Дэвид решает не допытываться. Я вытягиваю из-под подушки ночную рубашку и кладу перед собой на кровать. По-моему, лучше даже не пробовать выйти из комнаты. Уверена, что Дэвид не выпустит меня, и не хочу препираться. Неловко стягиваю одежду, и тут Дэвид демонстративно отводит взгляд, будто ему тошно видеть мою наготу. Я думала, не может быть ничего хуже того его похотливого взгляда, но, выходит, ошиблась. Гримаса отвращения на лице мужа так ранит меня, что я не выдерживаю. Я зареклась спорить с ним, однако говорю:

– Дэвид, задумайся, пожалуйста, над тем, что ты творишь. Я не верю, что ты всерьез желаешь мне зла. Я права?

– Ничего я не творю, – отвечает он, – просто делаю что положено.

– Я понимаю, это трудно, ужасно, но… ведь ты не такой. Тебе претит быть злым. Я знаютебя. Ты не злой. В экстремальных ситуациях, в критический момент, когда человек испуган и сбит с толку, он бесится, бросается на окружающих и совершает всякие дикие поступки – понятная реакция. Но это все от страха.

– Заткнись!

От его яростного крика я вздрагиваю. Дэвид садится в постели.

– Сыт по горло твоими россказнями. Твоим враньем. А весь этот психологический жаргон – чтобы замутить воду. Ты так любишь трепаться о чувствах, но не желаешь говорить о фактах.

– Давай поговорим о чем хочешь. О каких еще фактах?

– Если это не Флоренс, с какой стати я стал бы спорить? Неужели ты думаешь, что я не хотел бы ее найти? Или ты намекаешь, что я идиот, не способный отличить собственную дочь от чужого ребенка? Тебе надо бы довести до ума свою версию, а то она, честное слово, трещит по швам. Что здесь, по-твоему, произошло? Кто-то пробрался в дом и подменил Флоренс другим ребенком? Но зачем? Для чего? Или ты думаешь, это я подменил? Опять же: зачем? Мне нужна моя дочь, а не какой-то чужой младенец.

Я нетерпеливо вскидываю руки:

– Я не знаю, кто забрал Флоренс и зачем, не знаю, чей у нас ребенок, да и откуда мне знать? Я даже не догадываюсь, сколько известно тебе, что ты думаешь и зачем говоришь то, что говоришь. Ты прав! Версия трещит по швам, потому что я не представляю, что могло здесь случиться. Мне кажется, я теперь не знаю вообще ничего, – и это страшно! Но тебе этого не понять. Единственное, что я могу, – стоять на том, в чем ни капли не сомневаюсь: этот ребенок – не Флоренс.

Дэвид отворачивается.

– Ну значит, нам не о чем больше разговаривать.

– Не отворачивайся, – умоляю я. – Я могу задать тебе ровно те же вопросы. Ты думаешь, это яидиотка, не способная узнать собственную дочь?

Дэвид молчит. Я сейчас завою от отчаяния. Хочется заорать: «Я еще не договорила. Я к тебе обращаюсь». Не могу поверить, что он и вправду так убежден в своей правоте. Я должна достучаться до него на каком-то подсознательном уровне – я верю в себя и не отступлю.

Одну за другой я бросаю вещи на кровать и тянусь за рубашкой, но Дэвид проворнее. Он хватает ее и комкает. От его внезапного броска я вздрагиваю. Дэвид смеется. Я не успела угадать следующий его шаг: он сгребает мою одежду, спрыгивает с кровати, распахивает мой шкаф, засовывает туда все вещи и запирает дверь.

Теперь он смотрит на меня. Чувствую на своем голом озябшем теле его липкий взгляд.

– Не думаю, что ты куда-нибудь захочешь выйти, – скалится Дэвид. – Лично я не захотел бы – в таком-то виде.

Что я могу сделать? Позвать Вивьен? Но, пока она придет, Дэвид успеет достать мою ночнушку и заявит, что всю эту историю я выдумала. Теперь он ждет, что я попрошусь в туалет, но не пойду же я туда голой. Я точно знаю, что случится. Дэвид отопрет шкаф, бросит на кровать мою ночную рубашку и позовет Вивьен, которая примчится вмиг. Ему нужно доказать, что я ненормальная и несу чепуху.

Я не собираюсь облегчать ему задачу. Лучше всю ночь проворочаться без сна с полным мочевым пузырем. Забираюсь в постель и натягиваю до подбородка одеяло.

Дэвид тоже ложится и укрывается. Я напрягаюсь, но он не притрагивается ко мне. Жду, когда он выключит лампочку, чтобы поплакать в темноте – о Флоренс и о том, в кого превратился мой муж, которого я даже сейчас жалею. Злокозненность Дэвида направлена не только на меня, но и на него самого. Он живет по принципу «все или ничего», и, если что-то не складывается, спешит загубить дело окончательно – тогда, по крайней мере, больше не о чем будет тревожиться.

Мама часто говорила, что у меня редкостный дар сострадания и сопереживания. Этим она объясняла, почему в школе у меня было так много неадекватных мальчиков, «полных оторв», как она выражалась. В сущности, это правда. Постарайся взглянуть глазами другого – и уже не сможешь вынести этого другого за скобки. Мое отношение к миру всегда было сострадательным. Очевидно, я по глупости ждала, что мир ответит взаимностью.

Хватит придумывать оправдания для Дэвида и рассчитывать, что он изменится. Нужно научиться давать ему отпор, если он и дальше намерен вести себя как враг. А ведь скольким пациентам я внушала: не следует делить людей на плохих и хороших, на своих и врагов! Честный человек теперь вернул бы им всем деньги за лечение.

Я не знаю, в котором часу Дэвид проснется и когда отдаст одежду. Заставит выпрашивать ее? Перебираю варианты один другого страшнее. Но что бы ни ожидало меня утром, придется стерпеть. Мне нужно продержаться до середины завтрашнего дня – до встречи с Саймоном.