![](/files/books/160/oblozhka-knigi-chuchelo-377956.jpg)
Текст книги "Чучело"
Автор книги: Слэг Брайерс
Жанр:
Ужасы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)
Слэг Брайерс
Чучело
«Люди, которые сомневаются в своём рассудке, не могут страдать шизофренией. Больны только те, которые утверждают, что совершенно здоровы».
© Филипп Ванденберг
Глава первая
– Там никого нет, Гвенни.
– А я говорю, что есть. Я видела.
– Тебе, должно быть, показалось.
– Я, правда, его видела, мама. Почему ты мне не веришь?
– Потому что привидений, Гвен, не существует.
Взрослые не верят в привидения. Моя мама не верила тоже. Для нее это лишь сказки. Особенно в эти дни, когда по небу с грохотом проносятся самолеты. Сейчас неспокойное время и эти самолеты летят на войну.
Мое имя Гвендолин Кейтлин Фостер. Мне десять лет. Внешность у меня самая обычная, но мама всегда говорила, что я очень красивая и цвет моих глаз – это цвет морской глубины. Только вот я видела не глубину моря, а лишь плесень, которая росла повсюду: на камнях в нашем пруду, на крыше дома, на его стенах и в легких моей матери.
Дом, что мы арендовали у мистера Гаррисона, был очень старым. Фасад потрескался, устаревшая кровля могла обрушиться в любую минуту, а трухлявые полы на втором этаже, и вовсе прогнили насквозь. И все это покрывала плесень.
Спальни второго этажа пустовали, заключая в себе лишь тьму. Постояльцы съехали еще пять лет назад, а новых, мистер Гаррисон не искал, чтобы не угнетать беспокойством мою больную мать.
Когда мистер и миссис Тоферы съехали, я продолжала слышать, как скрипят половицы второго этажа, будто престарелая пара все еще находилась там. В доме по-прежнему пахло их старостью. Пахло их вещами и их книгами. Наверное, Тоферы оставили после себя сгусток затхлой тоски о своей потерянной молодости.
Я любила играть на втором этаже. Даже несмотря на то, что здесь было тесно, пыльно и мрачно. Мне нравилось глядеть через окно спальни Тоферов на маму, которая сидела в саду и читала. Иногда я стучала по стеклу и пряталась. Мама отвечала, что видела меня и знает, что это я. Мне было весело так подшучивать над мамой.
Как-то раз, когда мне было примерно лет семь, или восемь, точно не припомню, я сидела в коридоре и играла моей любимой фарфоровой куклой. Кукла была очень старой. Ее милое личико покрылось трещинками, платье помялось, но я полюбила Кэролл. Так я назвала ее. Мама не знала о Кэролл, потому что я нашла ее в одной из комнат на втором этаже, куда подниматься было строго запрещено.
В тот день я впервые увидела привидение. Скорее всего, это был дедушка мистера Гаррисона, а может быть и прадедушка, потому что он очень был старым. Призрак вышел из дальней комнаты и закричал на меня, он потребовал, чтобы я убиралась прочь отсюда. Я бросила куклу, и убежала со второго этажа. Я не сомневаюсь в том, что видела настоящее привидение, но мама мне тогда не поверила, и я не стала с ней спорить. Кэролл так и осталась лежать на полу второго этажа. Я больше никогда туда не поднималась, хотя очень скучала по своей любимице.
Это было первый раз, когда я увидела привидение. Потом такое случалось чаще.
Мою маму звали Маргарет Фостер. Я помню ее красивой женщиной с ухоженной кожей, вьющимися светлыми волосами и доброй улыбкой. От мамы всегда пахло цветочным парфюмом, и я всей душой любила этот нежный аромат.
Но последнее время, он так редко звучал в нашем доме, потому что мама сильно болела. Мама часто кашляла и от этого, из ее горла шла кровь. Мне было страшно за маму, и я ни на шаг не отходила от нее и подносила ей теплую воду.
– А вдруг ты умрешь, – сказала я однажды маме.
– Не дай своим страхам выбраться наружу, – ответила мама. – Не позволяй им управлять твоим сознанием. Ты сильная, Гвендолин.
Я послушалась маму, но мои страхи ее потерять, все равно никуда не ушли.
Моего отца зовут Виктор. Он ремонтирует музыкальные шкатулки, граммофоны и радио. На эти деньги мы живем.
Больше никаких родственников у меня не было. Я не знала ни дедушек, ни бабушек, потому что они давно умерли.
Жили мы в небольшом городке Фрамстон. Находится он в сырых, темных краях. Люди здесь часто болеют. Многие умирают от туберкулеза и других заболеваний легких. Особенно умирают осенью, когда воздух становится липким и холодным. Умирают здесь не только от болезней, но и по другим причинам тоже. Особенно в нынешнее неспокойное время, когда идет война.
– Пообещай мне, что ты не умрешь, – попросила я маму как-то вечером сидя на краю ее постели. – Пообещай.
– Мне уже легче, Гвенни. – Мама улыбнулась и положила свою горячую ладонь мне на колено. – Ступай спать, милая. Мне уже лучше. Не бойся, милая, все будет хорошо. Мне лучше.
– Ты всегда так говоришь, – заупрямилась я. – А на самом деле, тебе совсем не лучше! Я же вижу! Ты не в силах даже подняться с кровати, мама.
Мама тяжело вздохнула и снова начала кашлять. Теперь, кашель не прекращался, и мне стало страшно.
На следующий день я подслушала доктора Четтера и мои страхи стали сильнее.
После того как в полдень мама приняла лекарства и уснула, старый доктор сидел на кухне и что-то записывал в своем дневнике. Он не знал, что я его подслушиваю из сада, и что-то бубнил себе под нос.
Доктор пробормотал, что моя мама может скоро умереть, потому что в аптеках нет лекарств, а в больницах нет мест. Услыхав это, я заплакала и убежала подальше от дома. Теперь, как бы там ни было, мама все равно умрет. Даже доктор так говорит.
Через три дня так и случилось.
Когда мама умерла, я заперла дверь ее спальни на ключ и сидела в кухне. На втором этаже, все также трещали половицы, и временами с потолка осыпалась штукатурка. От ветра дрожали стекла, и ставни окон, но из спальни, где лежало мертвое тело моей матери, не донеслось ни шороха.
В комнате за стеной было тихо.
А знаете, какие страшные мысли меня тогда заставили запереть дверь маминой спальни? Мысли о мертвых, именно о тех мертвых, которые не знают, что они умерли. Я боялась, что моя мертвая мама встанет с кровати, и будет ходить по дому.
Но ничего не происходило, мама не поднималась. Я не любила этот дом. Самое честное слово, я не любила его! Он всегда был холодным и стены его трещали от ветра. И сейчас, когда мне так страшно, этот дом я не любила еще больше.
Вдруг в зале начали бить часы. Этот звук напугал и заставил вздрогнуть! И в этот момент домой вернулся отец. Впервые за столько времени, я, как никогда была рада его видеть.
– Папа! – крикнула я, бросаясь к нему, и обняла его так крепко, как никогда не обнимала. Наверное, тогда он все понял. Понял, что нашей матери больше нет. – Папа, я боюсь! Мне здесь очень страшно.
– Не бойся, – сказал мне отец. – Я рядом с тобой, дочка. Я здесь.
Отец позвонил своим друзьям, и они нам помогли. Мой отец плакал лишь однажды. Но ни сегодня.
На кладбище было холодно. Ветер срывал последние листочки с деревьев и уносил их в неизвестном направлении. Листочки не могли сопротивляться, они просто улетали. Я думала, что это маленькие души дерева, и когда дерево сбросит всю листву, все свои души – оно погибнет. Как и все вокруг.
Я не смогла подойти к гробу, потому что совсем не хотела запомнить маму в таком виде. Отец подошел, коротко простился и вернулся ко мне. Но я не подошла.
Никого из тех людей, что пришли попрощаться с моей мамой, я не знала и видела впервые. Они все были старые и уставшие. Когда пошел дождь, все эти люди поспешили уйти с кладбища, а могильщики начали опускать гроб в яму. Но я не могла уйти. Я просто стояла, и смотрела, как друзья папы опускают гроб с моей матерью в темноту, и никакая сила не могла оттащить меня от могилы.
– Нас выселяют, – сказал мне отец. – Идем собирать вещи, Гвендолин.
– Выселяют? Почему?
Отец обнял меня, и сказал:
– Мистер Гаррисон продает дом. Он не хотел тревожить твою больную маму, но теперь, когда… проблема решена…
– Он не может так поступить! – рассердилась я.
– Может, Гвен. И поступит.
– Мистер Гаррисон добрый и не станет нас выгонять на улицу! Куда мы пойдем?
– Я что-нибудь придумаю, – ответил с грустью отец. – А ты поживешь пока в интернате.
– В интернате? – Я отшагнула от отца и мои туфли провалились в грязь. – Нет. Я не пойду в интернат. Папа, там плохо.
– Это временно, Гвен. Там профессиональные врачи.
– Врачи? Зачем мне врачи?
– Я хотел сказать… воспитатели. Это лишь на время. Я скоро заберу тебя.
– Когда?
Отец вытер бегущую по лицу воду и ответил:
– Когда все будет позади.
Отец сел передо мной на колени и заглянул в мои глаза.
– Мне сейчас так же нелегко, – сказал он. – Ты – все, что у меня осталось, Гвен, и я хочу помочь тебе, чтобы ты была нормальным, счастливым человеком. Но сейчас, будет сложно, Гвен. Даже очень. Но ты сильная. Ты справишься. Я знаю. Все это однажды закончится, как заканчивается ночь или дождь.
Позади меня гремела земля. Она падала на крышку гроба, но мама этого не слышала. Ветер продувал мое старенькое пальто, а дождь все не заканчивался, о чем говорил мой отец, дождь лишь усиливался. Я заплакала, и отец прижался ко мне.
– Почему она умерла? – спросила я папу. – Почему она оставила нас?
Отец не знал ответа. Отец знал лишь то, что должен отдать меня в интернат.
– Мы уже не в силах что-либо менять, Гвен. Маму не вернешь, а нам остается жить дальше. Жить и думать о будущем. Прошу, помоги мне, будь послушной. Прошу тебя, Гвендолин.
Я заплакала сильнее и даже не стеснялась папиных друзей. Они закапывали гроб и кряхтели от усталости. Дождь смешивался с грязью и заполнял мамину могилу.
– Прости меня, Гвен. Если сможешь, прости.
В тот день я не смогла простить отца и с горечью на душе, ушла в интернат.
Когда мы подходили к дому, мистер Тэрри Гаррисон уже дожидался нас у порога. Я поздоровалась с ним, мистер Гаррисон поприветствовал меня в ответ и спросил, как я.
– Моей мамы больше нет, – ответила я.
– Гвен, мне очень жаль, что судьба так распорядилась, – сказал мистер Гаррисон, когда мой отец молча прошел мимо него и вошел в опустевший дом. – Потерять родного – это самое страшное. Ты… держись.
Я кивнула.
– Чем я могу тебе помочь?
Я пожала плечами.
Тэрри не взял с нас платы. Прошло уже полгода, с того момента, когда мы перестали вносить платежи, но Тэрри простил нам эти деньги.
Небеса загрохотали и потемнели. Мы подняли головы. Это самолеты летели на войну. Скорее всего, тем людям, которые сидели в самолетах, уже не вернуться.
– Гвен, – сказал мне Тэрри Гаррисон, – прошу тебя, держись. Я бы вас ни за что не выгнал, но ты и сама видишь, что дом уже по швам трещит, и того глядишь, развалится. Кроме того, договор уже как два месяца лежит, люди ждут.
– Что они сделают с этим домом?
– Его снесут, Гвен, – ответил Тэрри. – Прости, что все так вышло.
– Ничего страшного, мистер Гаррисон, – ответила я, пряча лицо от ледяного ветра и от квартирохозяина. – Спасибо вам за все. Простите.
И я отправилась собирать вещи.
Отец положил в чемодан зубной порошок, зубную щетку, полотенце, пижаму и кое-что из вещей.
– Где сандалии? – спросил он.
– В гостиной, сушатся у камина.
Пока отец готовил мне чемодан, я сидела на маминой кровати и мысленно прощалась с ней. Я совсем не плакала. Слезы уже ничего не изменят.
Когда мы вышли, мистер Гаррисон сказал, что ему очень жаль о случившемся в нашей семье. Я молча кивнула, обтерла рукавом пальто бегущие из носа сопли, и отдала ему ключи. Тэрри взял ключи и, немного помедлив, ушел.
Я обернулась на дом и почувствовала, что мое детство закончилось. Оно осталось там, в саду, где я любила прятаться от мамы, и притаилось за молодыми яблонями, боясь выйти на мой зов. Оно больше не смеялось, играя у пруда, а лишь дрожало от озноба, под гнетом непогоды и угасало, словно упавший на решетку камина, маленький уголек.
Отец сказал, что нам пора, и мы отправились к порогу моего нового дома.
– Прости меня, Гвен.
– За что?
– За то, что я так поступаю с тобой. Другого выхода нет.
Я ничего не ответила.
Мое детство – теперь это закрытая книга. Страницы в ней пусты. Мое детство – это сухой лист, гонимый ветром к черным небесам. Мое детство – утраченный рай, в который мне больше никогда не суждено вернуться.
Глава вторая
Эта осень, стала самой тяжелой в моей жизни. Я потеряла маму и попала в интернат для сирот. Это громадное, мрачное здание находилось на холме и окружал его лес. Забор вокруг интерната был выстроен из красного кирпича. Только оказавшись по другую его сторону, ты начинаешь понимать, насколько этот ужасный забор огромен и неприступен. Через него даже с помощью самой высокой лестницы не перебраться.
Когда мы вошли на территорию, интернат мне показался еще страшнее и больше. Его окна как глаза, смотрели на меня из-за металлических решеток. За этими решетками живут дети. От них все отказались.
– Все будет хорошо, милая, – сказал мне отец, когда увидел, что я едва сдерживаю слезы. – Это временно. Это не навсегда.
На стене у входа висела вывеска.
«Фрамстон-Холл.
Специализированное детское учреждение».
Дверь нам открыла женщина с волосами по всему лицу и мне стало страшно. Она была похожа на чудовище!
– Входите, – строго произнесла женщина, и мы вошли. – Сколько тебе лет, девочка?
Я ответила, и нас с отцом разлучили. Тогда я заплакала снова.
– А ну ни реви, – строго сказала женщина. – Чемодан оставь отцу. Здесь все выдадут. Идем.
Отец хотел попрощаться, но это чудовище не позволило. Оно взяло меня за руку и повело по коридору. Я обернулась, и папа сказал мне, что все будет хорошо, все временно, нужно немного потерпеть.
Я не верила ему. Ничего хорошего уже не будет.
– Сейчас тебя осмотрит врач, – сказала женщина с волосатым лицом. – И отмоют. Я миссис Харкли.
Меня привели в кабинет, где сидел врач и что-то писал в бумагах. Он поглядел на меня, и я увидела старого человека с вытянутым темным лицом и седыми бакенбардами. Из-под густых бровей на меня смотрели острые зрачки. Я всегда боялась людей с таким взглядом.
– Спасибо, миссис Харкли, – сказал старик. – Пригласите миссис Лафайет, пожалуйста.
Женщина молча кивнула и ушла.
Врач указал на стул в углу кабинета.
– Присядь, пока.
Я села и стала изучать кабинет. Ничего особенного здесь не было, лишь стол, где лежали бумаги и за которым сидел врач, шкаф с книгами и распятие на пожелтевшей стене. Умирающий Иисус глядел через решетку в небеса и молил отца скорее забрать его к себе.
Для интерната, здесь было слишком тихо. А где все дети? Я иначе себе все представляла. Но уже вечер, и скорее всего, дети сидят по комнатам.
Врач отложил в сторону бумаги и велел мне подойти. Когда он осмотрел меня, в кабинет постучали. Врач разрешил и вскоре вошла очень высокая женщина в черной одежде и такими же черными бровями. Ее голову покрывал платок. Волосы на лице этой женщины не росли, но пугала она меня не меньше.
– Подожди за дверью, – сказал мне врач.
В коридоре я села у стены и огляделась. Внутри, Фрамстон-Холл еще больше и страшнее. Здесь темно и холодно. Зеленая краска осыпается от стен, под зеленой краской – синяя, за синей – красная. Потолки очень высокие и немного скругленные. Белая штукатурка на этих потолках стала желтой, а местами и черной от плесени.
Спустя минуту дверь кабинета открылась.
– Идем, – холодно потребовала женщина, и я сразу подчинилась. – Я Агнесса Лафайет, – сказала женщина. – Надзирательница крыла девочек. Ты нищая и оказалась здесь. Можешь считать это большим везением, особенно в наше время, когда голод и война выкосили уж пол страны. Здесь ты будешь трудиться, и отрабатывать пищу и кров. Беспрекословное подчинение внутреннему распорядку и труд – это твои обязанности. Тебе ясно?
Я кивнула.
– За непослушание, – продолжила надзирательница, – тебя ждет наказание.
– Наказание? – спросила я. – Какое?
– Карцер, – ответила надзирательница. – За побег или даже попытку к нему, тебя ждет что-то страшнее. И будь уверена, карцер тебе покажется совсем неплохим местом. И не стоит за моей спиной что-то замышлять. Я все равно об этом узнаю. Не отставай.
Но это было не легко, потому что шаги миссис Лафайет большие и тяжелые, а стук ее каблуков, громкий и зловещий. Как я вскоре поняла, дети трепетали в страхе от этого звука.
По широкой лестнице, мы поднялись на второй этаж.
Я услышала музыку. Она доносилась из самого дальнего помещения. Дверь его была приоткрыта, оттуда падал тусклый желтоватый свет.
Мы туда вошли, и оказались в узкой длинной комнате с подгнившими потолками и полками, где плотными стопками лежало постельное белье. Здесь было очень сыро. Пахло книгами, долгое время пролежавшими в воде. Я сразу вспомнила о Тоферах – квартиросъёмщиках мистера Гаррисона. От них пахло так же.
К нам вышла толстая женщина, седая и с тяжелым дыханием.
– Это миссис Пенелопа Гухтер, – объяснила мне надзирательница. – Завхоз, прачка и кастелянша. В одном лице. Она приведет тебя в подобающий вид и отмоет. – В дрожащей от изнурительной работы руке тучной женщины, появилась машинка для стрижки волос и миссис Лафайет добавила: – У нас не допустимы вши.
Миссис Гухтер проводила меня вглубь своего холодного обиталища и завела в комнату, где посредине стояла большая металлическая ванна. Кроме того, здесь были тазы, скамейки и торчащие из стен медные краники. Очевидно, здесь дети моются.
Толстая женщина усадила меня на одну из скамеек и молча принялась срезать мои волосы металлической машинкой. Локоны падали мне в ладони, сыпались на черно-белый кафель. Когда моей голове вдруг стало непривычно холодно, я поняла, что все происходящее не сон, все по-настоящему. Теперь я одна из сирот, живущих в этом интернате.
Миссис Гухтер жестом руки приказала мне раздеться.
Я подчинилась.
Мои пальто, платье, колготки и трусики, работница ванной комнаты забросила в железную печь, где они тут же заполыхали. Затем, миссис Гухтер, тем же безмолвным жестом руки, приказала мне лезть в ванну.
Я снова беспрекословно подчинились.
Сидя на дне огромной металлической ванны, я глядела туда, куда потоки холодной воды уносили обрезки моих волос – в черную сливную дыру. Оттуда пахло гнилью, и доносились непонятные звуки, похожие на дрожь металлических труб. Наверное, там живут детские страхи. Они рвутся из недр этого ужасного дома.
После, миссис Гухтер выдала мне одежду из плотной ткани темно-серого цвета. Она называлась униформа и была у всех одинаковая. Мои вещи, тем временем дотлевали в котле. Часть меня дотлевала вместе с ними и часть моей мамы. Запах ее рук, которые не раз зашивали эти вещи, смешивался с едким дымом. Мама переставала существовать, словно ее саму жгли в этой печи.
– У нас не допустимы вши, – повторила миссис Лафайет, встретив меня у дверей ванной комнаты. – Замечу – умою в хлорке. Тебе все ясно?
Я кивнула и поспешно надела униформу.
Пенелопа Гухтер все время молчала. Она все делала молча. Молча стригла меня, молча мыла, молча выдала мне постельное белье, полотенце и зубной порошок и так же, не проронив ни слова, закрыла за нами дверь.
Мы отправились дальше. От холодного душа меня знобило. Я хотела заплакать, но боялась. Мне нужно было дождаться ночи, только тогда я смогу укрыться с головой под одеялом и поплакать. Я не хочу, чтобы кто-нибудь видел мои слезы. Я не хотела разговаривать о своих слезах. Я хотела молчать. Как та женщина из ванной комнаты – миссис Пенелопа Гухтер.
– Миссис Гухтер всегда молчит? – спросила я вдруг.
Вода тонкими холодными струйками стекала с головы по шее и спине. Впитывалась в одежду, щекотала в ушах.
– Да, – коротко произнесла надзирательница.
– Почему?
Надзирательница не любила говорить с детьми, конечно, если это не приказы или угрозы. Надзирательницам свойственны лишь холодный ум, каменное сердце и твердая рука, а болтовня, рушит стену между надзирателем и его подопечным. А это недопустимо.
– Хроническое заболевание мозга, – ответила миссис Лафайет. – «Священная болезнь» или эпилепсия. В прошлом, она пережила лоботомию, но это не помогло. Стало только хуже.
Я ничего не смыслила в таком заболевании как эпилепсия, но, если оно способно лишить человека возможности говорить – это страшно. Но больше всего, меня напугало слово лоботомия. Кто может на это пойти? Лишь безнадежно больной человек.
Зазвенели стекла. Это из-за самолетов. Они часто здесь летали. Они летели за горизонт, туда, где сейчас шла война. Мне никто не рассказывал о войне, и с кем она велась, но то, что настали страшные и темные, временя, я и без этого понимала.
– Ты слышала про карцер? – спросила меня миссис Лафайет. – Представляешь, что это такое?
Я отрицательно замотала головой. Звучит страшно, но про карцеры я ничего не слышала.
– Значит, у тебя все впереди, – сказала надзирательница. – Если будешь плохо себя вести. Перевоспитание бывает очень болезненным. Тяжелым. Но оно необходимо. Ты поняла меня?
– Поняла, – ответила я и шмыгнула носом. Снова потекли сопли. Это от холода. – Я постараюсь вести себя хорошо, миссис Лафайет.
– Я на это надеюсь.
Коридор разветвился, и мы свернули направо. Левое крыло принадлежало отделению мальчиков. И туда, заходить было запрещено, так же, как и мальчикам, было запрещено входить в крыло девочек.
Перед нами возникла огромная дверь с табличкой: «Отделение девочек». Надзирательница сняла с пояса связку ключей, и одним из них, тот, что был больше других, отперла дверь. Петли двери пронзительно заскрипели, и вскоре, мы оказались в отделении.
Это был тот же коридор, но по обе стороны он имел множество спален. Оттуда выглядывали дети и с любопытством глазели на меня. Я была новенькая, а новенькие всегда всем интересны. Я слышала, как дети обсуждали меня.
– Это что, мальчишка? – донеслось до меня.
– Накой мальчишка в отделении девочек? – послышалось в ответ.
– Это не мальчишка, – услышала я еще. – Это девочка.
– Какая-то она слишком безобразная для девочки.
– Вспомни себя в первый день, когда миссис Гухтер обкорнала твои волосы.
Я ни на кого не смотрела, и лишь изредка, едва поспевая за широко шагающей миссис Лафайет, выглядывала исподлобья.
– Все по койкам! – закричала надзирательница, и дети тут же подчинились. – Или кто-то захотел провести ночь в карцере?! Я могу вам это устроить. Там сегодня особенно сыро.
Мы дошли до конца коридора и вошли в комнату по правой стороне. Здесь сильно пахло мочой. Кто-то из девочек, очевидно, писался.
– Твое место, – сказала мне миссис Лафайет, указывая на кровать у самой двери. – Под подушкой ночная пижама. Туалет на ночь закрывается, ходить в горшок. Он у тебя под койкой. Утром сама его выносишь. Теперь спать. На ужин ты опоздала, так что до завтра придется поголодать.
Больше Агнесса Лафайет ничего не сказала. Она расправила плечи, оглядела девочек и ушла.
Свет в комнате так и не включили, и пришлось заправлять постельное белье в темноте. Оно и к лучшему – никто не будет на меня глазеть.
Белье настолько прогнило, что рассыпалось, прямо у меня в руках! От любого неловкого движения, оно рвалось.
Девочки еще не спали, и лежа в своих постелях, они о чем-то шептались. Наверное, обо мне. Но я старалась не слушать их, и, покончив, наконец, с пододеяльником, легла, отвернулась от всего мира к стене и разрешила себе немного поплакать. Я думала о своем отце. Он предал меня. Он меня обманул, потому что здесь не интернат для детей, а самая настоящая тюрьма! Я хочу сбежать отсюда.
С этими мыслями я и уснула. Мне снился дом. Мамина спальня. Мама была жива и когда я вошла в гостиную, она уже ждала меня там и рассказала, что вылечилась. Болезнь ушла. Стоя в дверях гостиной, и не в силах сделать к матери даже шага – я рыдала.
– Не плачь, – шептала мне мама. – Ты сильная, Гвенни. Я очень люблю тебя, доченька, но ты должна потерпеть.
Я молчала и плакала.
Глубокой ночью, меня разбудил странный звук.
Я проснулась и какое-то время не могла понять, где нахожусь. Гостиная нашего старенького дома рассеялась, мама тоже ушла. Остались только слезы на мокрой подушке.
Я подняла голову, там, в темноте кто-то был. Тени. Я видела множество теней. Черные силуэты шептались, подкрадываясь все ближе ко мне. Они хихикали и что-то замышляли и ступали по полу практически бесшумно, как призраки.
Глава третья
Я натянула одеяло до самых глаз, а тени девочек, заметив, что я проснулась, вдруг расселись вокруг меня, кто на мою койку, а кто просто на пол.
– Не бойся, – сказала одна из теней, та, что взгромоздилась у моих ног. Я не видела лица этой девочки, только ее растрепанные волосы, торчащие в разные стороны на фоне голубого окна. – Мы хотим познакомиться. Как твое имя?
Тогда я поняла, что бояться, мне не стоит.
– Гвен Фостер, – ответила я, высовываясь из-под одеяла. – Я новенькая.
– Я, Нелли Кроссман, – ответила тень у моих ног.
– Мне очень приятно, – сказала я.
– Мне тоже.
Вдруг заговорила тень снизу. Я повернула голову и увидела сидящую на полу девочку в огромных очках с очень толстыми линзами.
– Меня зовут Тори Грехэм, – сказала смешная девочка и протянула мне руку.
– Гвен.
Кожа ладони Тори, показалась мне очень грубой, даже мальчишеской.
– Очень приятно. – Тори Грехэм улыбнулась и придвинулась ближе к моей кровати.