332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Ширли Конран » Кружево-2 » Текст книги (страница 20)
Кружево-2
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 17:57

Текст книги "Кружево-2"


Автор книги: Ширли Конран






сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Послушайте, как шуршит ее пальто! – кричали одноклассники со всей свойственной юности жестокостью: для тепла мать подложила под подкладку газеты.

Самым ярким ощущением ее тогда было постоянное унижение.

– А как ты собираешься избежать голодания? – тетушка Гортензия протянула руку в золотых браслетах в сторону Бобби, который стоял у парапета рядом с Максиной и щурил глаза на солнце. – Или ты собираешься сделать покер своей профессией?

– Мой отец хочет видеть меня биржевым маклером, чтобы я мог работать в его фирме, – голос Бобби звучал не слишком уверенно, – поэтому я учусь в школе бизнеса.

– А сам ты чего хочешь?

– Я хочу быть певцом.

– Певцом? Как Фрэнк Синатра? – переспросила тетушка Гортензия, а Максина, облизав кончики пальцев и расстегнув курточку, повернулась лицом к солнцу. «Хорошие мальчики из приличных семей не пойдут в шоу-бизнес», – подумала она.

– Нет, не как Фрэнк Синатра, и не как кто-нибудь из тех, кого вы знаете, – усмехнулся в ответ Бобби.

– Но, значит, ты играешь на пианино, как Коул Портер? – не унималась тетушка.

Бобби широко улыбнулся.

– Я играю на рояле, но не как Коул Портер. – Не утративший еще в восемнадцать своей скромности, Бобби умел также играть на гитаре, флейте и на органе; наиболее одаренным студентам в Вестминстерской школе, тем более если они потом собирались обучаться музыке в Оксфорде или Кембридже, дозволялось играть на тяжелом старинном органе в Вестминстерском аббатстве. Отец заявил Бобби, что карьера музыканта для сына абсолютно исключена и вопрос этот даже не подлежит обсуждению, но мальчик не мог прекратить играть, так же как не мог он прекратить дышать.

– А где ты поешь, Бобби? – спросила Гортензия.

– Я не пою на публике, я просто пою. – Бобби тряхнул черными кудрями и почувствовал себя неуютно. Он совсем не собирался вести светский разговор о музыке с чьей-то тетушкой.

– Но каким ты все-таки видишь свое будущее?

– Не знаю.

У тетушки Гортензии не было детей, но в душе она сама оставалась ребенком. И всю эту неделю она наслаждалась тем, что делала то же, что любит делать и молодежь, только в отличие от них у нее было больше средств к достижению удовольствий – автомобили, наличность, кредитные карточки… И теперь, наклонившись вперед, она решительно заявила:

– Никто не посадит тебя в тюрьму только за то, что ты не хочешь быть маклером, Бобби. К тому же, раз ты этого не хочешь, у тебя скорее всего ничего не получится. Людям обычно хорошо удается лишь то, что они действительно любят. Итак, что же ты любишь делать?

– Я пишу песни и немного играю. – Бобби пожал плечами и еще выше поднял брови.

– Тогда почему бы нам не отправиться сегодня в ночной клуб и не попросить оркестр, чтобы они позволили тебе спеть с ними несколько песен?

– Мы не сможем, – заявила Максина. – Месье Шарден, начальник, не позволит нам вечером уйти из школы.

– И я не смогу. – Бобби был явно смущен. – Я уже потратил все свои деньги за эту неделю, а сюда пришел только потому, что у меня был карточный выигрыш.

– Когда деньги кончаются, на помощь приходят тетушки! Хочешь еще пирожное, Максина? – Она сделала знак официанту. – У меня не слишком много денег, но достаточно все же для того, чтобы позволить себе некоторое безумство. Я поговорю с месье Шарденом, чтобы на сегодняшний вечер он сделал для тебя исключение, Максина, и с твоим начальником, Джуди, чтобы он пораньше тебя отпустил. И потанцуем!

– Будь уверен, так оно и произойдет, – прошептала Максина, наклонившись к Бобби. – Тетушка идет напролом, как бык.

К сожалению, Бобби не пел тех песен, которые по ритму своему подходили бы к танцам, а потому предложение тетушки Гортензии его смутило. Он неохотно отправился через темный зал обшитого сосновой доской ночного бара к оркестру, который составляли четверо среднего возраста мужчин, одетых в кожаные брюки и зеленые фетровые пиджаки. Последовало долгое объяснение, покачивание головой, и наконец Бобби произнес:

– Забудьте об этом, друзья, просто забудьте. Дайте мне гитару и больше ни о чем не беспокойтесь. – Он пододвинул стул к микрофону и заиграл.

Джуди была чрезвычайно удивлена, слушая, как этот застенчивый английский юноша поет один блюз за другим, а старая разбитая гитара под его быстрыми чуткими пальцами издает чувственные знойные звуки. Потом Бобби поднялся со стула и положил гитару на место, а зрители, сидящие за столиками, украшенными зажженными свечами, шумно зааплодировали. Но тетушка Гортензия послала его обратно на сцену со словами:

– У оркестра получасовой перерыв, и теперь ты должен нас развлекать.

Вскоре Джуди выяснила, что по-настоящему Бобби любит только негритянскую американскую музыку. Под кроватью в своей сырой маленькой спальне он держал огромный, тяжелый проигрыватель и целый чемодан американских пластинок. И все это были блюзы в исполнении трех музыкантов: Джефферсона, Уолкера, Уильямсона. Бобби боялся лишний раз дыхнуть на эти пластинки: каждый раз после прослушивания бережно протирал их и чуть ли не ежедневно менял иглу на головке проигрывателя, чтобы какая-то неисправность случайно не повредила драгоценные записи.

– Джуди, ты не могла бы написать кому-нибудь из своих друзей, чтобы мне прислали еще пластинок? – Он одарил ее своей ангельской улыбкой. – Записи блюзов и в Лондоне-то чрезвычайно трудно достать, а в Швейцарии просто невозможно.

«Так вот почему он так мил со мной», – подумала Джуди, которая уже не верила, что кто-нибудь из молодых людей может быть добр к ней просто потому, что она ему нравилась. Но вскоре она поняла, что несправедлива к Бобби Харрису. Ему нравилась Джуди хотя бы уже потому, что не имела ничего общего с теми легкомысленными самоуверенными вертушками, которые были все на одно лицо и которых так одобряли его родители. Бобби любил Джуди за то, что она была хрупкая, но в то же время дерзкая и независимая, а главное, потому что она была американкой. А все американское обладало для Бобби магической притягательной силой. Маленькая белокурая, напористая Джуди в ее синем жакетике казалась ему такой же яркой и соблазнительной, как и очаровательная Мэрилин Монро.

А Джуди нравился Бобби, потому что он умел ее смешить и потому что ей льстило сравнение с той великолепной блондинкой, портрет которой висел у него на стене. Дружеское участие Бобби помогло ей восстановить душевное равновесие, и со свойственным юности оптимизмом она уже вновь с надеждой смотрела вперед, вместо того чтобы, содрогаясь от горя и унижения, оглядываться назад.

Стратегия ухаживания у Бобби сводилась к тому, чтобы играть свои самые жаркие, чувственные песни ближе к ночи. Как бы поздно Джуди ни заканчивала работу в «Шезе», Бобби ждал ее и, открыв пошире окно, помогал своей подружке вскарабкаться на подоконник. Конечно, его жирная, вечно хмурая хозяйка была против подобных визитов, но, к счастью, в это время она уже крепко спала, и сон ее чуткостью не отличался. Однажды вечером, когда Бобби играл для нее, Джуди уснула, сидя на полу, прислонившись к стене, и так до утра и не проснулась. Вскоре она перестала уже усматривать какой-либо смысл в том, чтобы возвращаться обратно в «Империал» по пустынным улицам в четыре утра, в то время как в шесть надо было уже опять вставать. Она научилась обходиться почти без сна, заявляя, что если Наполеон спал всего по два часа, то чем она хуже?

Однажды, сидя, скрестив ноги, на половичке в комнате Бобби, Джуди сказала:

– Пьер, приятель Максины, утверждает, что, если ты не начнешь заниматься, тебя вышибут из школы. Он говорит, что ты груб с преподавателями и никогда не выполняешь никаких заданий.

– Зато по крайней мере я не такой надутый кретин, как этот помешанный на лыжах Пьер. – Бобби склонился над гитарой, чтобы поменять струну. – Начальство действительно бесконечно меня бранит, и я надеюсь, что в один прекрасный день они меня исключат, и тогда я буду наконец свободен.

– Но ведь тогда тебе ни за что не получить хорошей работы, – забеспокоилась Джуди. – Нельзя ведь тратить все свое время на эти песни, вечерами хорошо бы и позаниматься.

– Хорошо бы не надоедать мне наставлениями, – раздраженно ответил Бобби.

– Но я ведь желаю тебе добра, я же думаю только о тебе!

– Лучше бы ты этого не делала.

– Что ты имеешь в виду? – воскликнула Джуди и подумала: «Ну вот, еще один уходит от меня». – Но почему же мне не думать о тебе? – продолжала она. – Ты же любишь меня, ты сам об этом часто говорил…

Бобби ничего не ответил.

– Вас к телефону, мистер Харрис, из Парижа. – В голосе хозяйки слышалось неодобрение.

Звонила тетушка Гортензия и с очень странным предложением.

– Вы взбалмошная безответственная старуха! – радостно кричал он в трубку.

– Да, я тоже по тебе скучаю, – долетел из трубки мелодичный голос тетушки.

– А вы сказали им, что я предпочитаю петь блюзы, а не горячий джаз? – Брови Бобби взметнулись высоко вверх. Это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

– Они очень, очень рады. Это очень louche [10]10
  Двусмысленный (фр.). – Прим. перев.


[Закрыть]
маленький клуб, и им очень нравится все, что я о тебе рассказала. А когда они увидят твое ангельское личико, то будут просто вне себя от счастья.

Бобби черкнул Джуди записку и следующим поездом укатил в Париж.

– Два парня за два месяца еще не значит, что ты падшая женщина, – успокаивала Максина. – Это же не твоя вина. – Она протянула Джуди носовой платок и, оглядев ее крошечную комнатку, подумала, что, когда женщина вырастает, носовых платков ей необходимо все больше. И вновь Максина перечитала скомканную записку Бобби: «…Я не сказал тебе заранее, потому что боялся, что мы поссоримся… Я знаю, на самом деле ты не любишь ни мою музыку, ни моих песен, но я намерен посвятить себя именно им… И я хочу дать себе шанс… Надеюсь, ты меня поймешь. И зайдешь навестить меня в Хеп-Кэт-Клаб, когда будешь в Париже. Не сходи с ума. Тысяча поцелуев. Береги себя! Бобби».

– Но что, что я неправильно делаю? – Джуди зарыла лицо в подушку. – Почему они все бросают меня, Максина?

– Может быть, ты слишком… властолюбива? – предположила Максина. Разрыв этой связи, казавшейся Максине столь несуразной, совсем ее не огорчал. Но ей было жаль Джуди, совершенно беспомощную в своем горе. – Мужчина не любит, когда ему указывают, что делать. Он все это уже имел в материнском доме.

– Я не властолюбивая, я просто решительная. И я хочу, чтобы у меня с парнем были прямые честные отношения. Хочу, чтобы меня любили и мне доверяли. Хочу быть не просто любовницей, но и другом. Кокетство, лесть, изворотливость не по мне.

– Тогда придется смириться с тем, что жизнь твоя будет нелегкой, Джуди. Большинство мужчин не любит независимых женщин, – пожала плечами Максина. – Почему бы не стать умнее и не изобразить порой беззащитность?

– Не думаю, что сумею что-либо «изобразить». Да и не хочу. Я предпочитаю быть честной. – Джуди выпрямилась. – Но если отношения между мужчиной и женщиной складываются именно так, то действительно нужно постараться быть похитрее.

В темноте уже совсем нельзя было различить лица Санди, четко вырисовывалась лишь ее кудрявая голова на фоне стамбульского неба, но Джуди услышала теплоту и симпатию в голосе девушки.

– Так вот почему ты так и не узнала, кто настоящий отец ребенка, – произнесла Санди.

– Бобби уехал в Париж в начале апреля. А к концу апреля я заметила, что пропустила уже две менструации, но они никогда не приходили регулярно, поэтому особо я не взволновалась. И почему-то мне казалось, что Бог не допустит того, чтобы это со мной случилось. Потом на долгие годы я потеряла вообще всякий интерес к мужчинам.

– Но почему ты тогда не сделала аборт?

– Ты просто не понимаешь, Санди, что такое для женщины было сделать аборт еще несколько лет тому назад. Мы же были тогда просто школьницами и понятия не имели о том, где и как делают подпольные аборты. Да и доктор был католиком.

– А кто-нибудь из них помогал тебе, когда родилась девочка? – Сама Санди никогда еще не беременела, а если бы такое вдруг случилось, то, конечно, попыталась бы немедленно избавиться от ребенка. И уж, конечно, в подобной ситуации она постаралась бы выкачать из мужчины как можно больше денег.

– Сначала я не собиралась никого ни о чем просить, – неохотно ответила Джуди. – Но потом вспомнила слова Максины, что не стоит пренебрегать маленькими женскими хитростями. Кейт, Максина и Пэйган так много сделали для меня, они все платили за девочку. И только я никак не могла наскрести денег, хотя Лили была моей дочерью.

Их лоджия на мгновение осветилась, по ней скользнул луч прожектора со смотровой башни.

– Для Максины это не составляло особого труда, потому что ее снабжала деньгами тетушка Гортензия, – продолжала Джуди. – Пэйган получала деньги по семейной страховке. У Кейт был богатый отец, и только я оставалась маленькой пятнадцатилетней официанткой, почти нищей. – Джуди вспомнила тот день, когда врач, принимавший у нее роды, позволил ей позвонить по телефону. Она помнила и реакцию Куртиса. Даже на таком расстоянии было слышно, как он напуган.

– Но Джуди, почему ты не сказала мне раньше?

– А как я могла? Вы ведь только что поженились и путешествовали на яхте где-то в районе Виргинских островов.

Последовала пауза.

– Не беспокойся, Джуди. Объясни мне все поподробнее, и я вышлю деньги на содержание ребенка. Только пообещай, что Дебра никогда ничего об этом не узнает.

– Обещаю! – радостно прокричала Джуди в ответ. – Она никогда ни о чем не догадается.

В пустом клубе, расположенном сразу за Елисейскими полями, при выключенном освещении блестящее оформление сцены выглядело кричаще-безвкусно.

– Послушай, Бобби, хочешь взглянуть на фотографии? – спросила Джуди, рукой отгоняя табачный дым. Она взглянула в его невинные голубые глаза и протянула ему пачку снимков. Сначала он лишь бегло проглядел их, потом стал рассматривать более подробно и наконец остановился на фото, где крупным планом было запечатлено пухлое темноглазое личико улыбающейся девочки.

– Да, она похожа на меня, – улыбнулся Энджелфейс. – Очаровательная девчушка. – Он аккуратно сложил фотографии и протянул их обратно Джуди. – Только давай сразу договоримся об одном: вопрос о женитьбе не поднимать. Я ведь тебе этого никогда и не обещал. А денег буду давать, сколько смогу.

Джуди вздохнула с облегчением. В конце концов, не все ли равно, кто отец и как она достает эти деньги? Главное, чтобы за девочкой был хороший уход. Пока все складывалось удачно, но кто знает, что ждет впереди. Она должна отложить какие-то деньги на черный день, если девочка вдруг заболеет или еще что случится. Она чувствовала уколы совести, потому что ничего не рассказала Куртису о Бобби, а Бобби о Куртисе.

Но кто знает, сообщи она им об этом, не отказались бы они оба ей помогать?

Луна выплыла из-за облака и залила серебряным светом купола Топкапского дворца. Беседа на лоджии продолжалась.

– Ты была совершенно права, – говорила Санди. – Жизнь нелегка для девчонки из маленького городка, особенно когда она покидает дом. Тут нам приходится брать сколько возможно и откуда возможно.

Джуди решила не продолжать. Даже Санди могла не принять этой истории в ее полном объеме.

16
4 СЕНТЯБРЯ 1979 ГОДА

Здание, которое Абдулла назвал «небольшим уютным дворцом», оказалось великолепным сооружением восемнадцатого века с разбитым перед ним арабским садом, через который под ранними солнечными лучами шли теперь Пэйган и Абдулла, направляясь к фонтану. Сад, благоухающий запахами роз, розмарина и жасмина, был полон различными водоемами. То и дело среди зелени раздавалось ласкающее журчание струй.

В конце аллеи находился восьмиугольный бассейн из белого мрамора с бьющими из него фонтанами. Пэйган уселась на край и опустила руку в прохладную воду.

Абдулла примостился рядом и осторожно поймал ее пальцы в воде.

– Пэйган, я знаю, что я трудный человек, и работа у меня нелегкая, – сказал он. – У меня были сотни женщин, но именно ты была моей первой любовью и навсегда осталась в моем сердце. – Он окинул взглядом всю ее: и ее длинное, свободное платье, и волосы, свободно ниспадающие назад. – Давай больше не растрачивать попусту время собственной жизни, Пэйган. Я люблю тебя и нуждаюсь в тебе и спрошу тебя еще только раз, а потому мне нужен утвердительный ответ: ты выйдешь за меня замуж?

Посмотрев на Абдуллу долгим взглядом, она медленно кивнула. Абдулла обхватил ее руками и прижал к сердцу. И оба с облегчением рассмеялись.

У них появилось чувство, будто они вдвоем стали обладателями секрета, которого мир еще не знал. Абдулла, кажется, забыл все свои тревоги и радостно, как юноша, стал строить планы на будущее.

– Но мы не можем объявить об этом сейчас же, – сказала Пэйган спустя какое-то время. – Надо подождать, пока с Лили все уладится. Я не могу видеть Джуди такой удрученной. – На мгновение засомневавшись, она подняла глаза на Абдуллу. – Ты уверен, что мы никак не сможем помочь ей собрать деньги, Абди? – В глубине души Пэйган была уверена, что десять миллионов долларов – сумма куда меньшая, чем ежедневный доход от нефтяных разработок Сидона. – Может быть, ты поможешь ей, Абдулла?

«Мне не стоило приезжать сюда», – раздраженно думал Абдулла. Получив телеграмму, он вначале принял ее за чью-то пьяную шутку. Да, было время, когда он любил Лили. Но она уже давно ушла из его жизни, ушла и забылась. Поначалу он собирался спустить все это дело на тормозах и никак не реагировать на телеграмму, даже никому о ней не рассказывать. Но потом Пэйган прочла это сообщение в газете, и он понял, что Лили действительно похищена. По прибытии в Стамбул выяснилось, что аналогичные телеграммы получили и другие богатые люди из тех, кто как-то фигурировал в жизни Лили. Абдулла решил молчать о телеграмме, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Но даже это не помогло.

– Пожалуйста, Абди, помоги, – повторила Пэйган, все еще сидящая на краю бассейна.

– Пэйган, я уже объяснял тебе, что никогда нельзя соглашаться на условия похитителей. Это может поставить под угрозу еще тысячи жизней: террористы, как правило, используют полученные деньги для убийства невинных людей.

«Кажется, все происшедшее его совершенно не трогает, – думала Пэйган. – Есть все-таки что-то непостижимое во взгляде арабов на женщин, в особенности на европейских женщин. А если бы меня похитили? Он бы так же себя вел? Может быть, женщина для него – всего лишь предмет потребления?»

– К тому же передача террористам выкупа, – добавил Абдулла, – еще совершенно не гарантирует безопасности Лили. Очень часто, получая деньги, они просто убивают свою жертву, так для них надежнее.

Слуга в красной униформе приблизился к бассейну, чтобы доложить, что Абдуллу уже ждет очередной посетитель, а Пэйган отправилась в оранжерею. Она всегда любила оранжереи. Пребывание среди источающих аромат апельсиновых деревьев и гигантских папоротников успокаивало ее, унося прочь тревоги. И она уже ощущала вернувшееся к ней душевное равновесие, когда мимо оранжереи к входу во дворец медленно проехал серый «мерседес». На заднем сиденье виднелась стройная маленькая фигурка, показавшаяся знакомой, но, как Пэйган ни напрягала близорукие глаза, лица ей разглядеть не удалось.

Марк Скотт, в своем обычном костюме цвета хаки, поставил сумку с аппаратурой на стол в регистратуре отеля «Гарун аль-Рашид» и спросил дежурного, как найти мисс Джордан. Клерк выразил сожаление, что не может ничем быть полезен: мисс Джордан вместе с сопровождающими ее лицами уехала из отеля. Марк спросил, нет ли свободной комнаты, комнаты не оказалось, отель переполнен.

Марк, вложив в паспорт пятидесятидолларовую бумажку, протянул его служащему и выразил надежду, что тому удастся все-таки найти свободный номер. А также не будет ли он столь добр сообщить, в каком номере остановилась мисс Джордан? Клерк спрятал купюру, вернул паспорт и, пообещав подыскать что-нибудь подходящее, как бы невзначай положил руку на ключ в ячейке 104. Марк подхватил свою сумку и помчался по мраморным ступенькам на первый этаж.

Почему-то Марк надеялся застать Джуди одну и никак не рассчитывал увидеть там целую делегацию в составе Санди, Грегга и двух полицейских. Он начисто забыл заранее подготовленную речь и, глядя прямо в лицо Джуди, произнес первое, что пришло в голову:

– Я приехал, как только смог. – Джуди казалась меньше ростом, печальнее и старше, чем тогда, когда он ее оставил. И все равно больше всего на свете ему хотелось заключить ее в объятия. – Могу я чем-то помочь? – спросил Марк.

– Нет, Марк, ты ничем помочь не сможешь, все делает полиция. Уходи, пожалуйста.

Марк окинул взглядом присутствующих.

– Джуди, мы не могли бы поговорить наедине? Я объясню тебе, зачем приехал, почему я здесь.

Ей смертельно хотелось прикоснуться к нему, вдохнуть его запах, почувствовать тепло его рук. Но она знала, что не смеет подвергать себя унижению.

– Марк, я знаю, почему ты здесь. Но я хочу, чтобы ты ушел. Пожалуйста.

– На тот случай, если ты передумаешь, я сообщу тебе номер, в котором остановился, как только сам буду знать.

Вернувшись в вестибюль, Марк проверил, в порядке ли камера. К этому моменту выяснилось, что двое немецких туристов уезжают, не желая оставаться больше среди такого засилия репортеров и полицейских. Так что комната для Марка нашлась. Он вновь, перекинув через плечо сумку, поднимался по мраморной лестнице (лифта в «Гарун аль-Рашиде» не было), но на площадке второго этажа дорогу ему преградил Грегг.

– Поищи-ка себе другое место. Джуди не хочет, чтобы ты останавливался здесь! – заявил он.

– А тебе-то что? – вспыхнул Марк, сердито отодвигая Грегга в сторону.

Грегг бросился на Марка. Марк потерял равновесие, схватился за руку Грегга, но не удержался и покатился по белой мраморной лестнице. Грегг и Марк летели вниз, сцепившись и изрыгая проклятия друг другу. В вестибюле их схватка возобновилась. Марк попробовал было подняться, но Грегг схватил его снизу за ногу, и он опять рухнул на пол.

Молодые люди не были знакомы друг с другом. Грегг только знал от Лили, что Марк был влюблен в нее. Скотт же понятия не имел об Иглтоне, он понимал только, что этот человек мешает его встрече с Джуди. Конечно, если бы не это чудовищное напряжение нервов, которое оба испытывали после похищения Лили, до драки бы дело не дошло, но сейчас, волтузя друг друга кулаками, они получили долгожданную разрядку.

Тем временем репортеры окружили их плотным кольцом, замелькали вспышки фотокамер, журналисты шумно выражали поддержку Марку – своему коллеге – и бились об заклад, кто выйдет победителем.

Неожиданно выкрики словно бы по команде смолкли: в вестибюль входил полковник Азиз в сопровождении своих подчиненных.

– С кем это сражается мистер Иглтон? – поинтересовался шеф полиции у стоящего ближе к нему фоторепортера.

– Это Марк Скотт – вольный стрелок, который работает в основном для «Тайм», – ответил тот. Полковник Азиз тут же вспомнил имя Марка в списке мужчин, которые, по словам Джуди, были охвачены страстью к Лили.

– Поднимите этого человека с пола и арестуйте его! – приказал полковник, указывая на Марка своим охранникам.

Привыкший к враждебным действиям со стороны полиции, Марк понимал, что для него главное сейчас потянуть время и дождаться, когда коллеги-журналисты, присутствовавшие при аресте, дозвонятся до главного редактора «Тайм». Тогда шеф позвонит своему человеку в Вашингтоне, тот свяжется в Белым домом, откуда полетит телеграмма послу США в Стамбуле и турецкому МИДу, после чего кто-нибудь из высокопоставленных чиновников прибудет в полицейское управление, чтобы вызволить Марка. Обычно на все это уходило чуть меньше суток.

Марк полагал, что его задержали по поводу драки, и никак не связывал свой арест с похищением Лили.

Примерно в три часа ночи Марка привели из его подвала на допрос к полковнику.

– Вы были задержаны в связи с беспорядками в отеле «Гарун аль-Рашид», – заявил полковник, – и я надеюсь с вашей помощью выяснить некоторые подробности относительно похищения французской актрисы Лили. Завтра вам назначат адвоката. Конечно, вы не обязаны давать показания, но я советую вам быть посговорчивее.

– Как долго меня собираются здесь держать? – спросил изумленный Марк. – Я хотел бы связаться с нашим посольством. У вас мой паспорт, и вы прекрасно осведомлены о том, что я прибыл в страну только вчера. Этого что, недостаточно? Как я мог организовать похищение, находясь в Никарагуа?

– Паспорт не так трудно подделать. Никто не обвиняет вас в похищении мадемуазель Лили, но любопытно, что вы вдруг сами именно так поставили вопрос. Как давно вы с ней знакомы?

– Не ваше дело.

– Да нет, наше. И советую быть поосторожнее, мистер Скотт. Вы вполне подходящая кандидатура для совершения подобного преступления. У вас большой опыт общения с незаконными формированиями, вы легко входите с ними в контакт, и вы привычны к тому, чтобы вести свое собственное, длительное и квалифицированное расследование. А мисс Джордан сообщила нам, что вы были тесно связаны с жертвой.

– Выходит, я ваш единственный подозреваемый?

– Осторожнее! Вы далеко от дома, мистер Скотт, теоретически вы вполне могли быть причастны к преступлению, тем более что у вас есть для этого свои мотивы.

– Мотивы? Какие же? – рассмеялся Марк, заложив руки за голову.

Полицейский сделал шаг вперед и больно ударил журналиста под ребра дубинкой.

– Вашим мотивом могла быть месть. Вы могли похитить мадемуазель Лили, потому что она не хотела иметь с вами ничего общего.

– Что за бред! Между нами никогда ничего не было. – Марк не боялся, но он был раздражен и знал, что раздражение лучше скрывать. Самое разумное в подобной ситуации – не отказываться разговаривать с этим держимордой вовсе, но сказать как можно меньше и постараться в течение ближайших двух дней обдумать ситуацию.

– Но, может быть, вы бы хотели, чтобы между вами что-то было, – продолжал полковник. – Вы под подозрением, потому что хорошо знали мадемуазель Лили, а у нас есть основания предполагать, что ее похитил кто-то из людей, ей известных. Вы могли сочинить какую-нибудь правдоподобную историю, чтобы выманить ее из отеля, и она отправилась бы за вами без всякого сопротивления.

– Если вы внимательно посмотрите на мой паспорт, полковник, то поймете, что его довольно трудно подделать. – Марк взглянул на свою испещренную штампами, визами и порядком потрепанную толстую книжицу, которая лежала теперь на столе у полковника. – Вы скоро услышите обо мне от своего начальства. Поскольку вы забрали также и мою аккредитацию, то мои связи вам, должно быть, известны.

Полковник Азиз покачал головой и приказал страже увести задержанного обратно в подвал.

На другой день Марк был освобожден и его вещи ему возвращены. Он с возмущением подписал протокол, зная уже заранее, что недосчитается большей части наличности и самой дорогой из своих камер.

Куртис Халифакс и Джуди в больших темных очках прогуливались по берегу Босфора.

– Теперь ты знаешь столько же, сколько и я, об этих диких телеграммах, и я рассказала тебе все, что готова была рассказать о моей истории с Энджелфейсом Харрисом, но, поверь мне, я сошлась с Энджелфейсом только потому, что ты бросил меня.

После стольких лет ощущения вины и уверенности в том, что дочь Джуди – это и его дочь, Куртис был шокирован, прочитав, как только он сошел на берег Стамбула, телеграмму, присланную Энджелфейсу и опубликованную в «Геральд трибюн».

Будучи сам на редкость правдивым, он никак не мог уразуметь, зачем Джуди понадобилось дурить ему голову.

– Но ведь ты уверяла меня, что Лили моя дочь. И я содержал ее, когда она была маленькой.

– Куртис, прости меня. Я ненавижу себя за то, что я сейчас скажу, но тогда я сама не знала, кто отец Лили. Ты взял на себя четверть расходов по содержанию Лили, но вероятность, что отец – ты, была куда больше, чем двадцать пять процентов.

– Но ведь вполне вероятно, что отец все-таки я.

– Нет. – Джуди жалела его, но была тверда. – Взрослая Лили невероятно напоминает своего отца – больше даже темпераментом, чем внешностью. Мне очень жаль, что я вовлекла тебя в эту историю, но тогда мне казалось, что я поступаю так, как лучше для моей дочери. И ты, и Энджелфейс оба давали деньги на ее содержание, пока Лили не исполнилось шесть лет. Но потом мне сказали, что Лили умерла. У меня оставались какие-то деньги на черный день, но они все ушли на розыски девочки по лагерям беженцев. Эта поездка стоила целое состояние, и после нее я осталась по уши в долгах.

– И тем не менее факт остается фактом – я платил за чужого ребенка. И зачем ты врала по телевизору? Почему сказала, что отец Лили – британский солдат?

Джуди взглянула в разгневанное лицо собеседника.

– Лучше бы порадовался, что я не сказала, что отец – ты. – Неожиданно Джуди почувствовала настоящий гнев. – А ты знаешь, что такое отчаяние, Куртис? Ты никогда не был беден и никогда не знал, что такое отчаиваться. Тебя никогда не соблазняли, и ты не знал, что такое самому бороться за выживание!

Джуди вспомнила тот блеклый зимний день, когда она вернулась в Нью-Йорк после своих бесконечных блужданий по лагерям венгерских беженцев на австрийской границе.

Войдя в дом на Одиннадцатой авеню после четырнадцатичасового перелета, она, обессиленная, опустилась на пол прямо в коридоре рядом со своим потрепанным чемоданчиком. Она чувствовала опустошение и одиночество. Шесть лет назад она в течение трех месяцев кормила грудью свою новорожденную дочь, но потом вынуждена была отдать ее на воспитание, и, как оказалось, чтобы никогда не увидеть Лили вновь. Теперь ее дочь мертва, и Джуди уже никогда ее не увидит. Джуди казалось, что целый мир настроен враждебно к ней. Все было бессмысленным. Она никогда ничего не достигнет. Жизнь представлялась бесконечной борьбой, и не было никакого смысла ее продолжать. Все хотели только брать, брать, брать. И неважно, что ты талантлив, неважно, что работаешь как вол, тебе никогда не подняться на поверхность в этих джунглях, зовущихся Нью-Йорком.

Она заглянула в почтовый ящик: счета, счета, счета… А кроме того, она должна Пэту Роджерсу деньги за авиабилет. Пэт Роджерс был начальником отделения в той конторе, где работала Джуди. Он знал, что Джуди ненавидит одалживать деньги, потому что чувствует от этого себя униженной, но он понимал также, что только на выносливости, амбициях и хот-доге, разделенном на три части, в Нью-Йорке не прожить.

Стоя сейчас на берегу Босфора, Джуди вспоминала, что это такое – быть по-настоящему голодной, не в состоянии позволить себе поездку на автобусе или починку туфель. И хотя уже много лет она жила и работала в роскошной обстановке, в глубине души Джуди оставалась все той же девчонкой, существовавшей на один хот-дог в день, а потому всегда была готова помочь тем вступающим в жизнь женщинам, которых судьба не ударила пока еще крепко в зубы и которые не стали пока легкой добычей какого-нибудь богатого раздолбая «без проблем».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю