355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Шамиль Идиатуллин » СССР » Текст книги (страница 15)
СССР
  • Текст добавлен: 26 октября 2016, 22:55

Текст книги "СССР"


Автор книги: Шамиль Идиатуллин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

ГЛАВА 5. ВСЁ ВО ИМЯ ЧЕЛОВЕКА

1

На этот раз оставьте хоть советы.

Михаил Лермонтов

Совещание не заладилось заранее. То есть план-отчет, присланный из Союза, был удивительно хорош: краткая версия оказалась в самом деле краткой, просчитанной и убедительной. Видна была рука Камалова. Полный вариант тоже укладывался в рамки здравого смысла – полсотни страниц в распечатке, все по существу и чуть сверху, деньги под такое не даст только фантастический кретин, а некоторые позиции, связанные с логистикой, реализацией «союзников», их внедрением в третью, идущую в промпроизводство модель «кипчака», а также наладка сборочных производств в депрессивных районах Сибири – под крышей «Союза», безусловно, – были неожиданностью, вполне приятной, даже для Рычева. На таком базисе можно и о втором Союзе заикаться – с химико-фармакологическим уклоном, и это только начало. «В Камалове я не ошибся, – в очередной раз подумал он с удовлетворением средней глубины, – умеет пацан собирать толковых ребят и мобилизовать их тоже умеет. А я даже семью мобилизовать не смог». Рычев с притупившимся уже сожалением вернулся к документу.

Смутила некоторая расторможенность стилистики, в которой был выполнен доклад. Например, термин «фантастический кретин» содержался в резюмирующей части краткой версии. Рычев даже хотел связаться с Камаловым и спросить, чего он курит и в чем вообще дело, но сперва увлекся пересчетом и проверкой большого план-отчета, а потом объявился Сережа Кузнецов и сказал, что это он добивал и высылал документацию, а задорные моменты почистить не решился, потому что вдруг так принято. Камалов, объяснил он, в форс-мажоре по личным мотивам, двумя словами дал понять, что за мотивы и насколько звучные, объявил об отставке Алика и приеме полномочий. Пока Рычев размышлял, не с самозванцем ли беседует, Кузнецов назвал номер приказа и сказал, что в малую рассылку он уже ушел. Рычев еще вытаскивал приказ из базы и с раскаянием удостоверялся, а Сережа уже сообщил, что послан Аликом на совещание, и, если Рычев не возражает, тронется вечерним экспрессом до Тайги, вернее, Томска, там пересядет на ночной самолет и рано утром будет как штык. Рычев пожевал губами и попросил пригласить к телефону Камалова. Кузнецов кратко сказал, что пока это, к сожалению, невозможно, но, как только срастется, Алик немедленно позвонит. Буду ждать, сказал Рычев, подтвердил, что кузнецовский штык завтра остро необходим, в самом боеготовом виде, попрощался, попросил соединить с Камаловым и принялся пинать сперва секретарей, не доложивших о смене исполнительного директора, а потом столичные департаменты, кажется, совсем выбитые из реальности перепроверкой союзных расчетов.

Камалов не ответил – в третий раз секретарь сообщил об этом совсем убитым тоном, так что пришлось его успокаивать и гнать домой. Выбить из департаментов результаты проверки – в основном подтверждающие – удалось ближе к ночи, разводить планы по категориям (безусловные, затратные и рискованные) и рихтовать текст Рычев завершил во втором часу, домой не поехал, потому что делать там с некоторых пор было решительно нечего, лег в комнате отдыха за кабинетом, уснул как провалился – почему-то в снежную яму и почему-то перед глазами маячила спина в «союзной» куртке, тяжело и безнадежно рушилась, поднималась и враскачку двигалась дальше. Проснулся от треска будильника, сердце дергалось в ритме паровоза, на ресницах вязко налип иней, Рычев мотнул головой, протер глаза – никакого инея, только помирающая тьма вокруг, – включил свет, поколебался и, судорожно подхватив распечатку, набрал кабинет Камалова, заготовив стандартное для поздних звонков в Союз приветствие: «Извините, я вас ни с кого не снял?» – и уже под гудки сообразил, что звонок скорее ранний.

Ответил Кузнецов. Коротко и толково ответил на торопливо придуманный вопрос про перевалку газа, выждал короткую паузу и заговорил сам. Сказал, что плановый вылет прохлопал. Сказал, что Камалов пропал вместе с машиной. Сказал, что все дороги перекрыты, спасатели и менты из соседних регионов втихую предупреждены.

– Что значит предупреждены? – спросил Рычев.– Их в ружье ставить надо.

– Пока они доберутся... – вяло ответил Кузнецов, и только сейчас Рычев сообразил, что Сережа, да и все руководство Союза, в отличие от него, скакало по вполне реальным снежным ямам, всерьез высматривая раскачивающуюся спину в «союзной» куртке.

Рычев зажмурился, секунду помолчал и сказал:

– Сереж, я сам свяжусь с местными властями и военными. Тебя уже не ждать, я правильно понимаю?

– Ну, еще рейс из Томска через три часа есть, сейчас здесь попробую закруглиться и выезжаю...

– Сереж, совещание через два часа, – напомнил Рычев. – А самолет сколько летит, четыре часа?

– С гаком, – убито подтвердил Кузнецов.

– Ищите Алика, Сережа, держите в курсе. Я как-нибудь сам справлюсь.

Можно сказать, что справился, хотя пара моментов были взрывными. То есть сперва все было совсем безмятежно: все собрались вовремя, Дьякин тоже не опоздал, сообщил, что задача встречи – подготовить доклад президенту, а такие вещи принято обсуждать всеми задействованными сторонами. Сразу всех представлять не буду, по ходу разберемся, впрочем, большинство присутствующих друг друга знает. Рычев в самом деле знал практически всех – были тут начальники трех департаментов правительства, замминистра регионразвития, кураторы из Минфина и Минобороны, Елизаров из РЖД и еще пара смежников. Незнакомых физиономий было две, сидели они в углу и не факт, что на правах полноценных участников, – может, стенографисты или эфэсошники, кто эту администрацию разберет, здесь каждые полгода новые правила поведения вводятся, всякий раз на века и чудовищней предыдущих, а ведь казалось бы...

Дьякин напомнил суть проекта, Рычев зачитал доклад, все покивали с удовольствием, кроме Елизарова. Он, естественно, завелся насчет газовой схемы, идущей вразрез с национальными интересами и прогрессом, которые, по его убеждению, хором настаивали на сжижении газа и перевозке по железной дороге. Дьякин утихомирил Елизарова намеком на какие-то три ярда, закопанные на Дальнем Востоке, и предложил говорить по существу. По существу первым высказался тоже Елизаров, на сей раз очень толково: предложил рассмотреть продление высокоскоростной магистрали на запад, до северной нитки Свердловской железной дороги. В результате Урал и север европейской части соединялся с Сибирью, Великий Шелковый путь вливался в «из варяг в греки», в общем, красота и гармония, похожая на оптимальную. Рычев предпочел бы не слышать про короткое плечо из Китая на Балтику, зато остальным страшно понравилось. Ну ладно, до Китая, как известно, добираются раком, рак зверь нескорый, пока за новую ветку возьмутся, или ишак сдохнет, или Союз окрепнет так, чтобы лукавый красный смех с юго-востока по-толстовски воспринимался: он пугает, а мне не страшно. Поэтому Рычев легко согласился внести новеллу в согласованную программу, перспективный раздел, он же рискованный, он же «коли живы будем».

Дальше все гладко катилось почти до финиша. То есть выкрутас хватало: промышленник из Белого дома интересовался возможностью сборки «кипчаков» на АвтоВАЗе или ГАЗе – чтобы, значит, сразу всю отрасль спасти,– военный предложил не выпускать «союзника» и все устройства на его базе в свободное обращение еще хотя бы пару лет, Минфин, наоборот, ратовал за срочное и при этом стопроцентно рыночное и монетарное обращение всей продукции – никаких рассрочек и длинных программ, деньги отбивать надо. Рычев даже дергаться не успевал: автовазовскую идею дружно оборжали и попросили забыть как страшный сон, армейских так же дружно устыдили, а финансистам указали на недопустимость пересмотра базовых принципов проекта. В итоге промышленник сказал, что Сибири остро не хватает автосборки, поэтому идея предельной локализации производств для нужд электромобиля именно там приветствуется и будет всячески поддержана. Военный пообещал завершить уход армейцев с частот, выделенных новой сети, до конца месяца. А представитель Минфина заявил, что заявленный на этот год бюджет выглядит великоватым, но оправданным и реалистичным, что вкупе с некоторой экономией по итогам прошлого года позволяет заявку руководства так называемого Союза полностью поддержать, в том числе и на уровне региональных администраций.

Именно тут Дьякин счел необходимым передать Рычеву сдержанное «фи» от упомянутых администраций, которым несколько обидно наблюдать за тем, как на их территории что-то крутое заваривается, а им самим от этого ни толку, ни проку, ни вежливого поклона с воздушным поцелуйчиком. Рычев заклокотал было, но после уточняющих реплик нехотя признал, что советская практика плевать на местных начальников, демонстрировавшаяся директорами производств союзного подчинения, является наименее приемлемой и симпатичной. Он пообещал в ближайшее время лично подружиться с губерами и осыпать их конфетками с первой же зарплаты. Тут его осенило. И вообще, сказал Рычев, перепропишем всех сотрудников вместо московского офиса, как сейчас, по месту реальной работы и на учет там же поставим. Пусть налоги родному Ваховскому району платят. С нефтяными отчислениями не сравняемся, но местных порадуем.

Дьякин идею одобрил и сказал:

– Все вроде высказались, можно подытожить. Но прежде я хотел бы обратить общее внимание на недостаток представленного Максимом Александровичем документа, в остальном весьма достойного и вселяющего немалые надежды. Я имею в виду экспортный потенциал производства.

– Михаил Алексеевич, – недоуменно начал Рычев, но Дьякин жестами попросил погодить.

С ходу буянить вроде повода не было.

Дьякин вызвал одного из угловых мальчонок, и Рычев приготовился с наслаждением наблюдать за тем, как аппаратные зубры будут внимать соплячьим концепциям захвата внешних рынков. Пик наслаждения оказался непокоренным. Мальчонка оказался узким спецом по пиару и продвижению новых брендов – так что если его слова и вызывали смешок, то не цыплячья суть докладчика была тому виной, а страусиные обычаи потребительского рынка, привыкшего к пышным танцам и вбиванию жизненно важных органов в неподходящие места. Само собой, Рычев все равно слушал с растущим раздражением и, когда мальчонка от перспективных рынков и диаграмм, демонстрирующих преимущество тактики «убийца конкурентов» над тактикой «абсолютная альтернатива», перешел к маркетинговым тонкостям, не выдержал.

– К счастью, основатели проекта, – короткий поклон в сторону Рычева, – изначально и, может, неосознанно обеспечили высокий и весьма эластичный уровень брендирования. Про потребительские характеристики вы знаете лучше меня, хочу сказать только про удачность наименований. Слово «Союз» и его смысловые производные, в том числе «союзник», является симпатичным массовому потребителю как на внутреннем рынке – в силу известной ностальгии, – так и на внешнем. Прямой перевод этих производных, как известно, сидит в названии США, единой Европы и Британского королевства, что, с учетом уровня патриотизма и платежеспособности их граждан, обеспечивает очень высокий стартовый уровень лояльности аудитории. Но интереснее пластичность исходных терминов, вообще-то не слишком характерная для переноса русских лексем на иную почву. Допустим, то же слово «Союз» само просится в слоган типа «So use it» – «Так используй это». С «кипчаком» мы еще недодумали, но уже сейчас очевидны варианты вроде «Keep-in-check» – «Держи под контролем», или что-нибудь с «Jack» – джекпот, блэк-джек. Перспективным выглядит и калькирование – в мировой традиции «кипчаков» называют куманами, что дает новые возможности: «Cuman – c’mon», то есть «давай», или, если позволите...

– Не позволю, – сказал Рычев.

– Простите? – спросил мальчонка, а Дьякин резко осведомился:

– Максим Александрович, в чем дело?

– Дело, как это здесь уже говорили, в базовых принципах проекта. Он для чего начинался? Не все помнят, а я помню, потому что присутствовал, вы уж поверьте, с самого начала и на каждой стадии. Начинался он с того, что стране необходим пример, новый уровень и прорывные технологии. Стране, запомнили? И в первую очередь Сибири, которой Родина приросла, а обеспечить прирост нормальным существованием забыла. Еще раз перечисляю: страна, Родина, Сибирь. Которая из этих лексем при переносе на иную почву означает США или Британское королевство?

– Максим Александрович, задачи со временем меняются.

– Михаил Алексеевич, я об этом не слышал и, пока официально не услышу от того, с кем договаривался, всерьез, извините, воспринимать не буду.

– А вам не кажется, что это, знаете ли, перегибание...

– Извините еще раз, я договорю. У нас есть сограждане, сто сорок миллионов, из которых около ста миллионов живут где-то на уровне начала прошлого века – грязь, кабаки и дым из заводской трубы. Я не скажу, что вот эти наши чудесные изобретения их перебросят сразу через сто лет, как того мальчика в фильме про Алису. Но чуть приблизят – это точно. И мы должны постараться это сделать – это тоже точно. А Британскому королевству, да хоть народному Китаю, наш локомотив будет игрушка, пятое колесо, поиграют и выбросят.

– Вам с таким отношением надо костюм на френчик сменить, – серьезно сказал Дьякин. – Вот, ей-богу, чучхе, и все дела.

– Тогда уж не чучхе – там как раз по поводу процветания граждан, по-моему, не так сильно парятся, как о ракетах и спецпоезде. Почему, например, не американский империализм? Там как раз главная задача – своих граждан накормить, а остальное трын-трава. Но дело не в терминах и платформах. Тут есть еще один очень примитивный аргумент. Как только мы выпускаем продукт из-под контроля, мы его теряем. Сразу стырят – и привет. То есть как только первый «союзник» или «кипчак» пересекает границу, он попадает в пытливые китайские, да хоть и американские ручки. Все, «Союз» можно закрывать на амбарный замок: через полгода весь мир будет завален дженериками, которые окажутся по-любому дешевле, хоть мы по три копейки все продавать будем, а у них себестоимость будет мильён за штуку.

Дьякин, скребя макушку, оглядел притихший кабинет и сказал:

– Я вообще-то предполагал, что уникальные технологии стырить – не два пальца об асфальт.

– Я вас умоляю, – сказал Рычев. – Во-первых, совсем уж уникального нет и в наше время вообще не бывает. Голографией только ленивый не балуется, проекции вообще банальностью стали. Дискретная передача данных давно в архив списана за ненадобностью, электромобили – тем более, их вообще чуть ли не раньше двигателей внутреннего сгорания шлепать начали.

– Так чего мы вообще все это затеяли? – озадаченно воскликнул минфиновец.

Рычев ответить не успел, Дьякин опередил:

– Небывалая комбинация бывалых впечатлений, дьявол, он же Бог, в деталях, все такое. «Кока-кола» поэлементно продается в любой аптеке, но только концерн полтора века сосет миллиарды за их соединение.

– Сравнил пень с ярмаркой, – пробурчал Рычев.

Дьякин услышал, улыбнулся и сказал:

– Тем более все равно ведь стырят.

– Стырят, – откликнулся Рычев. – Но у нас будет запас времени, у нас будет насыщение собственного спроса, создание мощной инфраструктурной сети, которая не позволит выкинуть дженерик на рынок только ради компрометирования оригинала. Мы сможем регулировать утечки, давить последствия и вообще диктовать условия. Keep-in-check, как было сказано. А на рынок выпустим – не сможем.

Он хотел на этом и остановиться, но не смог:

– И вообще, может, нам покамест для покорения Дикого Запада нефти и газа хватит?

– Отклоняемся, – предупреждающе заметил Дьякин, как будто Рычев сам не понимал и честно не пытался уйти от темы по дуге. Вроде получилось.

– Мы должны быть особыми. Пока у нас есть такие штуки, мы особенные. Те же японцы, думаете, всё продают? У них и местные приборы на три головы выше тех, что они вывозят, да и к себе они пускают только за бонусы – вон, коллекционеры специально японские диски собирают, потому что там обязательно должен быть эксклюзивный бонус. Иначе японского релиза не будет. И все мейджоры, группы, компании утираются и сочиняют бонусы. Потому что у японского потребителя платежеспособность. Так давайте себе создавать платежеспособность и ликвидность, а не развешивать их по первым же заборам клочками. Ура-ура, мы изобрели порох, получите его, пожалуйста, вместе с рецептом.

– Аргументы Максима Александровича заслуживают внимания, – начал Дьякин, но дальше Рычев уже не слушал. В разгар речи про бренды он потихоньку включил телефон, потому что Кузнецов ведь должен был позвонить, – и теперь он позвонил.

Рычев торопливо пробормотал извинения, встал и стремительно ушел в угол, не обращая внимания на пристальный взгляд Дьякина. Дослушал, задал два уточняющих вопроса, простился, тут же набрал Устымчика, дал команду, вернулся к столу и сказал:

– Михаил Алексеевич, дорогие коллеги, я прошу прощения. Надо срочно ехать.

– Что случилось? – помедлив, спросил Дьякин.

– С производством все в порядке, – успокоил его Рычев. – Там с замом моим непонятно, похоже на похищение.

Народ охнул, Дьякин пробормотал что-то про зверей-то брать. Рычев хотел объяснить и даже, может, очень громко, но тут Устымчик перезвонил, чтобы сказать, что рейс через два часа и диспетчер готов задержать на полчаса сверху, но не больше. Рычев неловко поклонился, сгреб портфель и бумаги и быстро пошел к выходу.

Вслед ему смотрели все – с почти одинаковым выражением.


2

Но я отстал от их союза

И вдаль бежал...

Она за мной.

Александр Пушкин

Медвежонок превратился в Карлсона, Чебурашку, бабочку, пушистые контуры ее крыльев схватились черным и жестким, вязь превращений оборвалась. Или просто тепло во мне иссякло, так что дыхание больше не опаляло снег перед лицом, выжигая в нем причудливые окружности с льдистой каймой. Рук-ног и спины я не чувствовал давно, лежал куском гипса, а теперь, значит, и дыхательные пути гипсом залило.

Что это значит, равнодушно подумал я. Значит, что жара нет – хорошо, значит, не простыл и не температурю, и не сплю, не сплю. Хотя какой тут жар, птица, рыба, льда кусок, скользит и падает веселый. Я невеселый, и я не упал, а лег сам, лицом к заснеженной скале, умно, рассудительно и загодя, чтобы не погаснуть, как свеча на ветру, былинка на ветру, яблоки на снегу, не спать, и дырочку в небо проковырял, чтобы не задохнуться и не сникнуть тут, как мишка, не спать, и слушал, как кричит ветер, и сперва облизывает и обнимает неровными языками снега, потом раздергивает их до сплошного сугроба, скребет по нему с хрустом, затем глуше, глуше, как сквозь вату, и теперь даже не гладит по толстой и мягкой, наверное, перине, а я ее проверять плечами не буду, чтобы не запустить холод туда, где тепло, еще немного погреюсь  и встану, а спать не буду, никогда, а то ведь так и врасту лицом в скалу, бабочку, Чебурашку, Карлсона, буду бабочкой, Карлсоном, полечу, как летом...

Я закричал от боли – вернее, попытался закричать, потому что будто отсиженное горло выпускало только несолидный сип, – и попытался понять, почему так больно и холодно. А вот почему: потому что я, обмирая и щуря выпариваемые лютым светом глаза, стоял на корточках по ноздри в плотном снегу, из которого выдернулся на последнем толчке засыпающего разума. Потому что, едва я порвал перину, безнадежная стылость забрала меня всерьез, каждая кость заходила кривым отбойным молотком, между кожей и мышцами будто микробудильники навтыкали, подъем, да я уже, и все заработало, затрясло как героя мультика, смешно и дико, до сколотой эмали, сроду так не мерз. И потому, что у меня по-прежнему сломано минимум шесть ребер, похоже, опять лопнул хрящ грудины, из правого уха сочится кровь, а левое запястье в лучшем случае сильно потянуто. Засыпающий разум умудрился об этом забыть. Теперь долго не забудет.

Зато не околел.

И пурга улеглась.

Я с некоторым усилием перестал сипеть, осторожно перенес вес на правую руку, больно как, зар-раза, и, держа левую руку на весу – ну, как на весу, в снежном пюре, – передвинул вес ближе к заднице, сел, снова засипел, нашарил в снегу палку, встал, почти без сипа, ir eget, [19]19
  ( тат.) настоящий мужчина


[Закрыть]
поковылял – правее, правее, тут булыган под снегом, обойти, не скользить, все, вот тропка вверх.

Видимо, мне придется умереть.

Видимо, сегодня.

Видимо, невыспавшимся.

Заодно проверим тезис про отсыпание на том свете.

Я не спал около суток – с тех пор, как пришел в себя возле горящей машины, ну как возле – метрах в десяти. Впрочем, куцый отруб назвать сном трудно, с другой стороны, и чем-то особенным, с учетом предшествовавших событий, он не являлся. Да этот Камалов постоянно по обморокам валяется, делов-то. Пока его машина горит.

Машина, честно говоря, не горела, а неспешно так, с чувственным потрескиванием, тлела. Из разбитых окон серой кисеей тянулись ленты дыма, огня не было видно, но без него не обошлось – иначе не видел бы я ни дыма, ни развороченного капота, вбитых в салон дверей и вывихнутых колес, ни взрытого снега под «единичкой» и ссадин на скале над нею. Рассвет ожидался нескоро.

Машина упала с семиметрового, насколько можно было разглядеть, обрыва. Как минимум в два приема, сперва со всей дури – на торчащий примерно из середины склона гранитный или там базальтовый козырек, размяв всю морду и слегка поломав меня, – оттуда, мощно стукнув цепанувшими камень безумными колесами, в гряду булыганов на дне оврага. Там я и стартовал. Если бы на полпути из машины вышибло, почти наверняка вошел бы босой головой или хребтом в неприкрытые камни, и привет прадедушке. А так почти невредимым слетал. Ну ушибло – так не всмятку же. Ну подмерз – зато от холода ведь и очнулся, и сразу полпроблемы решил, накинув и залепив под горлом сброшенный в полете капюшон. Ну разуло – на правой ноге сапога не было, и найти его я так и не смог, хотя обшарил снег вокруг. Зато рука воткнулась в теплое еще шерстистое нутро чужого ботинка, зарывшегося носом в снег рядом с местом моей лежки. Судя по размеру, ботинок принадлежал жлобу. Моей последней жертве.

Я брезгливо отбросил находку в сторону, для очистки совести пошарил в снегу выламывающимися пальцами еще полминуты, погрел руки в карманах, с кряхтением поднял, будем считать, трофей и сунул в него закоченевшую ногу.

Ступня болталась, как язык в колокольчике. И подогрев в стандартной, пусть дорогой, полупаре обуви с Большой земли, естественно, не включался. Поэтому ощущение было странным – будто вышел на прогулку, обувшись в ласт и конек. Но лучше полдня (или сколько там до моего обнаружения пройдет) подбитым утенком ковылять, чем всю оставшуюся жизнь скакать веселым Сильвером. Заодно, может, узнаем, что значит по-английски эдак оказаться в чужих ботинках.

Но сперва посмотрим на ребят, которые оказались в моих ботинках. Очень не хочется, но надо. Посмотреть, живы ли. В лица заглянуть. Документы и, кто знает, даже телефон вытащить – вдруг, вопреки беседам, есть при них работающий аппарат. Пистолет, наконец, к трофеям добавить – в лесу пригодится.

Я побрел к «единичке», сразу ухнул в метровый сугроб – видимо, дно оврага рассекалось ямами и ложбинами. Сугроб меня и спас: на бережное, чтобы не замать руку и не обострить дыхание, и без того подтесывающее легкие, выползание из снега ушло минуты три, за которые я должен был добраться до машины – и попасть под осколки. Хлопнуло, когда я, утвердившись на неглубокой почве, выскребал забившийся в ботинок снег. Звук был несерьезным и почти вздорным, но тускло подсвеченную машину выхватило из тьмы как фотовспышкой – мне под веками будто напечатали черный контур «единички» на невыносимо белом фоне. А я в ее сторону вроде и не смотрел. Я вскинул руку к глазам, и тут хлопнуло еще раз, уже внушительнее. Тут я подумал, что, по уму, надо падать наземь, потому что сейчас бензобак рванет, сгруппировался, охнул, передумал и лишь после этого сообразил, что какой уж там бензобак, в «единичке»-то. В ней не то что взрываться, гореть-то особо было нечему – кроме бандюков и содержимого их карманов.

Пока я вспомнил про метан и гремучую смесь, которая гуляла в баках и вообще-то весь овраг могла высушить, глаза отошли. Оказалось, что подраскрывшаяся бутоном несгораемая «единичка» горит сине-зеленым пламенем, без фанатизма, но и без изъятия, а снег вокруг нее усыпан разноразмерными искрами, гаснущими, впрочем. Я все-таки двинулся к огню и почти дошел, но одновременно с волной тепла в голову мне втек острый сладкий запах, на который я наделся как на штык – и замер.

У меня не слишком чуткий и разработанный нюх. По запаху я не отличу горелую курицу от горелой говядины, а запаха сгоревшей свинины, наверное, и не знаю. Еще я не знаю запаха ни горелого блока «Н-О-Н», ни аккумулятора «Союз АУП-270» – и совершенно не исключаю, что это они пахнут так сладко и страшно. Но, блин, передо мной стояла моя бывшая машина, в которой горели три неподвижных человека. Ладно, пусть три трупа, пусть бандитских, пусть горели замертво. Я-то, получается, все равно их убил, спалил, как доски на стройке, и теперь шел отмахиваться от дыма, в который превращались их волосы, мышцы, кости и глаза, шел заглядывать в съедаемые огнем лица, шел лазить по распавшимся карманам. А там, может, кроме пистолетов с обоймами и гранаты лежат – и сейчас сдетонируют.

Только эта мысль вывела меня из ступора. Я судорожно сглотнул, огляделся, ничего за пределами освещенного пятна не увидел, но все равно развернулся и поковылял подбитой цаплей в ту сторону, с которой упала «единичка».

Снегу было по колено, к счастью, не слишком плотного, хоть скрипел он не хуже киношного, который на самом деле озвучивается мешочками с крахмалом. Видимо, овраг время от времени вычищался ветрами, не забиваясь слоями снега доверху. Где ветрам вход, там людям выход. Рано или поздно овраг должен был закончиться или хотя бы стать менее крутобоким. Там я планировал выбраться на поверхность, на дорогу, по которой «единичка» летела юзом навстречу гибели, и пойти навстречу спасателям.

Я понимал, что на раннее спасение рассчитывать не приходится. Меня никто не будет искать как минимум до утра. Но утром Кузнецов, во-первых, обнаружит в кабинете телефон, браслет и одежду. Блин, как же некстати все с Дашкой получилось – уходил бы я из кабинета в нормальном режиме, уж браслет с трубкой точно не оставил бы, а с такими маяками поди меня потеряй. А если бы бандюки попробовали их отключить, включился бы тревожный сигнал, ставящий на уши весь «Телеком» и службу безопасности. А я, баран, сам, своими руками... Ладно.

Во-вторых, оккупировавший мой кабинет Кузнецов не обнаружит обещанных документов. Наверное, подождет немного для приличия, потом все-таки начнет искать – тут все и завертится. Жаль, машина в поисках не сыграет – обязательное оснащение навигацией, союзной или спутниковой, в зависимости от заказчика, даровалась только «кипчакам». В «единичке» потребительской электроники было ниже низшего – моя задача была рапортовать об удобствах управления и размещения. Машина погибла, жалко ее, но задачу мы с нею перевыполнили: теперь я могу отрапортовать не только о водительских и пассажирских ощущениях, но и о том, каково приходится размещенным в пассажирском отсеке коврику, эротоману и алкашу.

Еще я могу рассказать, каково приходится побитому, плохо экипированному путнику, зимней ночью пересекающему стык тундры и тайги. Несладко приходится. Лицо костенеет, ноги скрючиваются, а забитые в карманы руки склизко твердеют, как упаковки крабовых палочек. Зато дыхание еще не горит, пот на тело пленкой не ложится, и под курткой и капюшоном терпимо, несмотря на отключенный подогрев. Я экономил батарейку, твердо решив, что эту ночь, наверное, переживу самостоятельно, с рассветом разверну светособирающие элементы, да и самому на солнце будет попроще. А к вечеру меня найдут. Вот если не найдут, батарейка пригодится. Найдут, конечно, но пусть НЗ будет.

А вот, кажется, подъем. Точно. Дальше будет легче, ну, не легче, а понятнее.

Склоны оврага сходились птичьей грудкой, крутой, зато невысокой и с хорошим булыжным рельефом – будто торчали из стены перебитые, но не разорванные хребты нескольких вмурованных драконов, слабо заснеженные и вроде не скользкие. По одному из хребтов я и выбрался – медленно, аккуратно, но все равно постанывая и совсем отмораживая руки. Наверху стало полегче, но я не стал передыхивать, воткнул задубевшие культяпки в ледяные карманы и пер, подвывая, через сугробы придорожного бруствера, пока не выскочил на разметенную протекторами неровную полосу.

Белоюртовский тракт. Дальше по прямой на северо-запад.

Я задрал голову и, переводя дыхание, некоторое время смотрел на звезды. Звезды были тихие и лютые, как дырки в плащевке, прикрывающей дуговую сварку. Пар из носа смыкался с малоразборчивой мутью, запачкавшей полнеба и почти всю убывшую на четверть луну, выражение которой казалось совсем непонятным. Ну и ладно, будем считать, в гляделки я выиграл.

Точно, на северо-запад. И фиг меня что собьет.

Уверенности в этом мне хватило до рассвета. Вернее, до рассветного часа, который я не отследил, а вычислил. Настоящего рассвета в тот день не случилось, потому что случилась пурга. И вот она вышла настоящей до жути и до смерти. Пожалуй, что моей.

Начала пурги я умудрился не заметить. Брел себе по все более заметному шинному следу, сто шагов левым боком, поддерживая его ладонью и локтем, сто шагов правым, отжимая вверх воющее плечо, сапог уплыл, ботинок выскочил, воткнулся, уплыл, сапог выскочил, уткнулся, уплыл, девяносто девять, сто, проворачиваемся. Идти носом вперед почему-то совсем не получалось, брел, досадуя на хмарь перед глазами и свист за ними, на толстый шар, дергающийся ниже виска и отдавливающий то ли среднее ухо, то ли глазное яблоко, то ли зубы, а что именно – не понять, и это бесит до слез, но плакать нельзя – ни сил, ни слез нет, а слезные дорожки замерзнут и, как две бритвы, снимут лицо.

Когда этот образ стал совсем явным, а хмарь снаружи головы и шар внутри ее небывалым образом принялись превращать глазные яблоки в груши, я наконец-то с усилием отодрал взгляд от заплывших полос в снегу. И чуть не грянулся между этих полос, потому что решил остановиться, а довести сигнал до ног не сумел, так что затылок устремился туда, куда сами собой уплывали сапог, а потом ботинок.

Удержался, будто вилами в бок на лету подхватили. От мысли, что вилы, наверное, – осколки костей, рвущиеся наружу сквозь пучки мышечных волокон, стало тошно, но тошнее было от неба – белесо-серого и мохнатого, как плесень на забытом киселе. Ни звезд, ни луны, ни солнца на этом небе не было, а были только стужа, тоска и далекий свист. Я принялся лихорадочно соображать, как работает моя новая походка, вспомнил, запустил механизм локоть-ботинок-сапог – и тут на ресницы мне пали первые хлопья снега. Сразу хлопья, слипшиеся колобки обломанных снежинок. Еще четыре шага – и ветер хлестнул по лицу, будто индевелым веником. Веник сразу вырос во всю дорогу, небо и землю, не веник, белая волна напалма, выжигающая все, что не смелось.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю