Текст книги "Пастыри. Черные бабочки"

Автор книги: Сергей Волков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Все. Упустили, – зачем-то сказал Громыко.

– Стрелять надо было! – убежденно топнул ногой Илья, – это ж не человек, а...

– А-кс-т-ти, кто-это-б-ыл? – Яна вопросительно посмотрела на Торлецкого.

Тот развел руками:

– Даже и не знаю, что вам ответить, друзья мои. Меня она назвала «смарагдооким» – «изумрудноглазым» по-древнерусски. Ее энергетическая сущность совершенно иная, чем у Пастырей или порождений Хтоноса. Она – человек, но... Дмитрий Карлович, как называется костюм для перемещений в безвоздушном пространстве?

– Скафандр.

– Вот именно – скафандр. Эта девочка... Это существо – она в скафандре, понимаете? На ней защитная оболочка. Кроме того, мадемуазель Яна абсолютно правильно оценила ее возможности: она – сильный, опытный и безжалостный боец.

– Я ж говорю – стрелять надо было! Эх... – Илья досадливо смахнул ладонью снег с ветки, вытер мокрой рукой разгоряченное лицо.

– «Стрелять-стрелять»! – раздраженно передразнил его Громыко. – А если бы, не дай бог, это простая девка оказалась, мать ее? Ну, человеческая? Что мне, потом на червонец как минимум садиться? А?

– Да-л-дно, ус-п-койся, Ник-Кузич! – вступилась за Илью Яна, – л-чше ск-ажи, ч-го-д-лать-б-у-им?

– Возвращаться будем. – Громыко спрятал пистолет, развернулся и ожесточенно зашагал обратно по своим собственным следам. – У нас теперь только одна ниточка осталась – тот самый Бутырин.

– За жизнь которого я не дам теперь и дохлой сухой мухи... – печально пошутил Илья, помогая Яне надеть пуховку.

– Федор Анатольевич, а откуда она взялась-то? – подергал графа за рукав молчавший все это время Митя.

– Из того самого окна, что порождало сквозняк, Дмитрий Карлович. Вот только после появления ее в нашем мире окно закрылось очень плотно и исчезло. У меня сложилось впечатление, что из него... посматривали, понимаете, господа? А как пришло время – открыли и выпустили... ее. А потом окно закрылось.

– И ведь как четко сработали, паразиты! – Громыко остановился и погрозил кулаком неизвестно кому. – Организовали прикрытие, ролевиков этих нагнали толпу немереную... Если в не граф, хрена лысого мы бы вообще чего заметили.

– Получается, там, за окном, знали, что мы тут появимся? Еще вчера знали? Так, что ли? Иначе от кого прикрытие-то?

– Получается, что так... – Громыко сплюнул в снег и решительно махнул рукой: – Все, пошли, пошли! Надо засветло успеть до машин добраться. Да и пожрать бы не мешало... А уж потом будем думать.

* * *

Краем леса обойдя лагерь ролевиков, сыскари вышли на дорогу.

– А эльфы-то наши угомонились. Ни шуму, ни звону, – заметил Илья.

– И верно, – поддержал его Торлецкий. – Странное ощущение, господа! До этого я чувствовал радостное возбуждение, исходящее от этих молодых людей, а теперь они неожиданно успокоились.

– Дело ясное, что дело темное. – Громыко закашлялся. – Они свою роль уже сыграли, прикрыли собой девулю нашу зубастенькую...

– Николай Кузьмич, вы сообщите тем, кто занимается расследованием дел об убийствах, про наши сегодняшние приключения? – Торлецкий в упор посмотрел на майора.

– Ване-то я в рассказал, – замялся тот, – но, боюсь, даже он не поверит. Скажет – сбрендил ты, Громыко, иди, лечись.

– Да, но надо же окно это того... контролировать! – влез в разговор Илья. – Вдруг оттуда опять кто-то вылезет? Или девчонка эта вернется.

– Вряд ли, Илья Александрович! – граф снял очки и сунул их в карман. – Я чувствую, что окно закрылось надолго. Николай Кузьмич прав – все статисты свои роли уже отыграли. И нет решительно никакой возможности узнать, куда подевались главные действующие лица этой зловещей пьесы...

Дальнейший путь до станции они проделали в молчании. Солнце, опустившись к самым верхушкам елей, окрасило все вокруг багряным. Между деревьями и в ложбинах сугробов сгустились фиолетовые тени. Знобкий февральский ветерок гнал поземку, бил в лицо, мешая идти.

– А-мне-их ж-лко-по-чему-то, – тихо сказала Яна, когда они переходили железную дорогу.

– Кого, Януль? – майор мотнул головой, – этих, эльфов придурошных?

– Ага.

– Да чего их жалеть! Они ж, как наркоши – бегут от жизни. Придумали себе раек, и балдеют там, а жизнь – побоку! – с неожиданным ожесточением выдохнул Громыко.

– Вот-по-этому-и-ж-лко... – девушка прижалась к Илье, и он почувствовал, как на душе впервые за последние дни потеплело...

...Перед тем, как сесть в машины, Громыко объявил:

– Ловить нам больше нечего и некого. Поэтому встречаемся в следующую пятницу. Как обычно, у графа. Авось какие-никакие новости появятся. Ну все, всем спасибо, все свободны!

– Все не накомандуется никак! – проворчал Илья, забираясь в выстуженный «Троллер».

«Уазик» Торлецкого уже разворачивался, а поземка быстро заметала оставленные им на обочине неглубокие колеи...

Интердум тертиус

Северную Атлантику недаром называют «кухней погоды». Круглый год в гигантском котле, ограниченном с востока Гебридами и Фарерами, с севера – гренландскими льдами мыса Фарвель, а с запада Лабрадором и Ньюфаундлендом, кипит адское варево.

Здешние воды не знают, что такое штиль. Над мрачной бездной, навеки упокоившей в себе множество судов и еще больше людей, вечно свистит пронизывающий норд-вест. Он срывает с верхушек свинцовых волн клочья кружевной пены, он гонит по океану сахарные синеватые айсберги, он поет в снастях и антеннах кораблей тоскливый реквием по усопшим в морских глубинах, словно по списку поминая сгинувших в пучине.

И ни один моряк не знает, попадет ли он в этот скорбный список или счастливая звезда все же приведет его в порт назначения...

...Белоснежная «Регина Британиа», океанская яхта Поворачивающего Круг эрри Орбиса Веруса, острым форштевнем резала тяжелую атлантическую волну, второй день пробиваясь из Глазго в канадский Сент-Джеймс.

Похожему на исполинскую белую семечку подсолнуха судну более пристало бы называться лайнером класса люкс, нежели яхтой, но так уж повелось – если корабль создан для одного пассажира, то будь он размерами хоть со злосчастный «Титаник», называть его все едино будут яхтой.

Воспоминания о ушедшем на дно где-то в этих водах «Титанике» вывели эрри Орбиса Веруса из глубокой задумчивости. Поворачивающий Круг рассеянно посмотрел на шахматную доску, затем перевел взгляд на седую бороду своего противника, Стоящего-у-Оси Великого Круга эрри Аркса Стипеса, и осторожно взялся за точеную головку черной королевы.

– Шах, почитаемый эрри!

– Хм... Я думал, вы уже забыли об игре, – улыбнулся Стоящий-у-Оси, уводя своего короля в сторону.

– Я никогда ничего не забываю, – буркнул Поворачивающий Круг, вновь погружаясь в раздумье.

Иерархи Великого Круга путешествовали по бурным водам Северной Атлантики отнюдь не из праздного любопытства. По существующей уже много веков традиции, раз в пять лет на одном из материков происходила торжественная церемония посвящения в Великий Круг новых членов. Добиться этой высокой чести простому живущему и смертному было практически невозможно, однако Поворачивающему Круг и Стоящему-у-Оси надлежало каждые пять лет посещать залы Посвящения, причем непременно по морю, как в добрые старые времена.

В нынешнем году подошел черед Северной Америки. Их зал Посвящения находился в городке Сент-Джеймс, на самом берегу океана, в канадской провинции Ньюфаундленд. И хотя заранее было известно, что никто из обитателей материка в этот раз не претендует на право войти в Великий Круг, традиции приходилось соблюдать.

Несмотря на девятибалльный шторм, в кают-компании «Регины Британиа» практически не ощущалось качки. Гидравлические компенсаторы, встроенные в корпус и управляемые главным компьютером судна, гасили все колебания, создавая иллюзию плавания по тихим водам Бенгалии или моря Банда.

Эрри Орбис Верус не любил кричащей роскоши, поэтому все внутренние помещения яхты своим убранством напоминали о функциональной скромности эпохи королевы Елизаветы. Не являлась исключением и кают-компания – темная зелень стенной обивки, благородная бронза светильников, чугунный литой камин, в котором потрескивали кипарисовые поленья. Никакой неоколониальной помпезности, никакой барочной вычурности и готического пафоса.

Исключение составляли лишь шахматы, которыми играли иерархи Великого Круга. Старинные, выточенные из редкой мамонтовой кости еще в эпоху Тридцатилетней войны, они были сработаны неизвестным мастером по эскизам Густава Селенуса, автора знаменитого труда «Шахматы – игры королей». Фигурки напоминали о тех временах, когда на полях Европы гремели кровопролитные битвы, в которых решались судьбы мира.

Мысли эрри Орбиса Веруса переключились на Селенуса. Поворачивающий Круг припомнил, что под этим псевдонимом скрывался брауншвейгский князь Август, большой любитель и знаток древней игры.

«Да что же со мной сегодня?» – Пастырь нахмурился. Он никак не мог сосредоточиться на шахматах, – что-то постоянно мешало, отвлекало, точно назойливый комар, зудящий над ухом.

Буквально заставив себя вникнуть в партию, разыгрываемую уже второй час, эрри Орбис Верус отметил про себя, насколько разная у них с эрри Арксом Стипесом манера игры.

Стоящий-у-Оси, волею жребия игравший белыми, еще в самом начале шахматной баталии развернул все свои фигуры, выведя офицеров, коней и ладьи на ключевые ударные позиции. Правда, для этого ему пришлось пожертвовать почти всеми пешками, да и белый король остался практически без защиты, но при грамотной игре эрри Аркс Стипес имел все шансы на победу.

Совсем иначе сражались черные. Действуя от обороны, Поворачивающий Круг берег свое костяное войско, связывая противника, не давая ему прорваться к возвышавшемуся в углу доски, за стеной из пешек, черному королю.

«Забавно, – эрри Орбис Верус побарабанил пальцами по подлокотнику старинного бойлегского кресла: В жизни я бы скорее действовал так, как Стоящий-у-Оси – навалился всеми силами, смял врага, загнал его в угол... Нет, все же, что бы там ни писал Селенус, жизнь и игра бесконечно далеки друг от друга, тем более что у эрри Аркса против меня нет никаких шансов».

– Вам мат, почитаемый эрри! – сухо объявил Поворачивающий Круг, передвигая своего офицера на половину противника.

– Э-э-э... Позвольте, позвольте... – эрри Аркс Стипес на секунду растерялся, скользя взглядом по фигурам. – Хм... Действительно, почитаемый эрри, вы правы! Мат! Да, вы талантливый игрок, ничего не скажешь.

– И не только в шахматы, – уголком рта усмехнулся Поворачивающий Круг.

Неожиданно мелодично тенькнул звонок. Через положенные этикетом две секунды дверь кают-компании отворилась, и на пороге возникла младший секретарь эрри Орбиса Веруса, молодая рослая шведка с непроницаемым скандинавским лицом и классическим именем Ингрид.

– Почитаемый эррис, срочное послание из Отдела Слежения, от эрри Когуса. Гриф – три раза красное.

– Читай, – нетерпеливо взмахнул рукой Поворачивающий Круг. Стоящий-у-Оси нахмурился, с хрустом сплетя пальцы, – эрри Аркс Стипес очень не любил неожиданных посланий с грифом «три красное».

Ингрид приосанилась, поднесла плоский миникомпьютер-наладонник к самому лицу и начала читать:

– «Почитаемый эррис! Довожу до вашего сведения, что в стране Изгнанных обнаружены энергетические образования неизвестной этимологии. Они не связаны ни с марвельными, ни с хтоническими полями и не могут быть классифицированы по имеющимся у нас методикам.

Возможно, мы столкнулись с предсказанными еще в трудах эрри Вайтеса точечными проколами энергетических полей так называемого Рамуса. В настоящий момент я готовлю докладную записку, в которой изложу свои соображения на этот счет более подробно.

Следящий Великого Круга эрри Когус».

На несколько секунд в кают-компании воцарилось молчание. Трещал огонь в камине, еле слышно выл за иллюминаторами ветер. Мраморной статуей застыла ожидающая распоряжений Ингрид.

Эрри Орбис Верус резко встал, прошелся по пушистому маладорскому ковру и застыл напротив девушки:

– Записывай! «Эрри Когусу, лично. Почитаемый эрри! Приказываю: всю информацию по предмету засекретить моим личным кодом. Самостоятельно ничего не предпринимать, ждать моего возвращения. Подготовить группу из трех... Нет! четырех Пастырей Внутреннего Круга, для исследования и контроля на месте». Все.

Поворачивающий Круг глянул на эрри Аркса Стипеса, в задумчивости наматывающего на палец бороду:

– Почитаемый эрри, у вас нет возражений?

– Я бы добавил к вашему посланию мою личную просьбу – пусть сотрудники эрри Когуса подготовят подробную информационную справку по этому Рамусу. Если его изучал сам эрри Вайтус, значит, проблема действительно серьезная.

– Разумно, – кивнул эрри Орбис Верус, – Ингрид, запиши.

– Уже, почитаемый эрри, – шведка склонила головку с безупречным пробором. У Поворачивающего Круг при взгляде на девушку, замершую в такой позе, неожиданно возникли совершенно неуместные в данный момент желания, и Пастырь поспешил отпустить секретаршу, однако про себя решил обязательно реализовать свои фантазии позже.

Яхта «Регина Британиа» продолжала свой путь, пеня винтами и без того взбаламученную штормом океанскую воду...

Глава четвертая

Из он-лайн дневника Мити Филиппова

27 февраля

Вот странно: если жизнь с одной стороны (в школе, например) скучная, то с другой – ну очень «веселая», даже слишком. На днях еле заснул – мне все время казалось, что сейчас кто-то в дверь позвонит и опять придется куда-то ехать, за кем-то бежать...

Цитата дня: «Достойный человек не идет по следам других людей».

Это сказал Конфуций. Умный дядька!:]

Как и обещал, продолжаю исследовать феномен черного цвета. Набрел в сети на какой-то форум. Вот что пишут люди о черном цвете:

«Черный цвет – это стильно и элегантно. К тому же на его фоне хорошо смотрятся украшения. У меня не только черная одежда, но и крашеные черные волосы и черный лак на ногтях. И глаза я всегда подвожу черным. Разве что помада не черная, потому что это было бы слишком. Я готова ходить в черном всегда, но летом жарко, приходится надевать что-то посветлее. Мне нравится вид молодежи в черном. А еще, когда я в черном, то чувствую себя более уверенной, независимой».

Хм... А мне вот вид людей в черном не нравится. На монахов и на этих... которые главные фашисты... на эсэсовцев они похожи.

Посмотрим, что там дальше:

«Выбираю черный, потому что самый удобный цвет...

Подумать только – из-за пристрастия к черному цвету меня тут между делом публично обвинили в совковом мышлении! Как мило... Оказывается, мое нежелание за счет одежды выделяться из толпы и неуважение пестрых и разношерстных «прикидов» есть потенциальный стереотип совкового мышления... Лица, с пеной у рта ратующие за искоренение штампов и ярлыков, так и норовят при первом же удобном случае налепить на тебя ярлык или поставить штамп. Нехорошо, однако. Я разве говорил о том, что ВСЕГДА хожу в вещах черного цвета? Если на дворе стоит жаркий летний день, то я, разумеется, выйду на улицу в белой футболке и светлых джинсах, а не в черном плаще и темных брюках... В реальной жизни я достаточно мрачный человек, а поэтому черный цвет наиболее соответствует моему обычному настроению, в связи с чем я и предпочитаю темные цветовые градации».

Ага, это зануда-меланхолик писал, не иначе!:]

«Просто люблю черный цвет – стройнит, чувствуется строгость и характер, люблю черный в сочетании с красным – страсть и безумие, такое сочетание кого угодно сведет сума....»

Ну, у девчонок только одно на уме!:]

« Черный цвет – мой любимый цвет в одежде, жаль, что летом в черных вещах жарко. Черный цвет – это стильно и элегантно, на его фоне хорошо смотрятся украшения. Когда я надеваю черное, то чувствую себя более независимой и уверенной в себе. Я так люблю черный цвет, что покрасила волосы в черный и постоянно крашу ногти черным лаком. Мне нравится, когда другие тоже носят черное. А еще я люблю черный цвет потому, что я любительница глума, но он мне нравился и до начала моего увлечения этим музыкальным течением».

О, а про это уже было, только другими словами. Глум... Надо будет узнать, что это такое!

И последний пример:

« Черный – очень красивый цвет. Загадочный, таинственный, стильный, цвет ночи... Я очень люблю его. Черные джинсы, черная кофточка, черная куртка, черный лак, черная губнушка, черная подводка... Он как-то изменяет тебя, когда ты носишь его... Мрачная, опасная... Леди вампир... Класс. Можно немного разнообразить черную гамму, к примеру, красным. Красный в обрамлении черного смотрится потрясающе... Черный с белым иногда тоже неплох, но только при правильных комбинациях... Носите черный! Любите себя! Бойтесь себя! Изменяйте себя!»

Опять, что ли, глум? Нет, надо бы разобраться, что это за зверь такой...

* * *

Когда немного остывший от ссоры с Верой Василий вернулся с балкона, его уже ждали. Точнее, ждали не дома, а в подъезде. Удивленная и испуганная Вера крикнула из прихожей:

– Вась, к тебе. Мужики какие-то. Я дверь не открыла. Кто это?

Бутырин глянул в глазок и нахмурился. Четверо в штатском толпились на площадке. То, что это именно «люди в штатском», он понял сразу, как и то, что ошибка исключена. Они – за ним.

Лязгнула открываемая дверь.

– Заходите! – Василий посторонился, пропуская незваных гостей. Старший предъявил муровское удостоверение, уточнил имя, сунул Бутырину под нос ордер на арест и обыск, а потом... А потом на его запястьях впервые в жизни защелкнулись стальные браслеты.

Топая и переговариваясь, двое муровцев, отодвинув потрясенную Веру, прошли в комнату. Один вышел в подъезд и очень быстро «нарыл» пару понятых, сварливую бабку-соседку и молодого мужика с верхнего этажа.

Начался обыск...

В кино Бутырин много раз видел эту процедуру – все в комнатах переворачивается вверх дном, женщины плачут, а оружие и листовки прячут в колыбель к младенцу, чтобы в момент, когда подлые жандармские руки потянутся к ребенку, с ненавистью сказать: «Дите-то хоть пожалейте, ироды!» Ироды, кстати, обычно жалели...

Здесь же все происходило совсем по-другому: старший «поимочной бригады» спросил, где Василий хранит драгоценности, деньги, наркотики, оружие и радиоактивные препараты, и услышав, что нигде, кивнул своим – приступайте.

«Свои» приступили: поворошили белье в шкафу, взбаламутили недра дивана, подняли ковер, на выбор вытащили из стеллажа и пролистали несколько книг, ошарили карманы верхней одежды во встроенном шкафу, заглянули в сливной бачок и под ванну, погромыхали кастрюлями и сковородками на кухне и развели руками – чисто, ничего, мол, нет!

– А в чем меня обвиняют? – поинтересовался Василий у старшего. Тот пожал плечами:

– Следователь объяснит...

– Ну нельзя же так... – начала Вера, явно собираясь ввернуть что-нибудь про права человека, но тут один из муровцев взялся за так и лежащую на полу возле двери сумку и выудил из ее глубин шишаковские баксы. Старший группы сразу напрягся, у него даже ноздри затрепетали, и вообще он стал похож на какую-то охотничью собаку, почуявшую дичь. На легавую или сеттера...

Вытащив из кармана блокнот, муровец что-то прочитал в нем, сверил прочитанное с номерами на купюрах и удовлетворенно кивнул своим – они!

Обыск тут же закончился. Понятые расписались там, где положено, и убыли восвояси, бросая на Веру и Бутырина недоуменные взгляды. Оперативники вывели Василия в прихожую, старший велел взять вещи, смену белья, зубную щетку и прочую дребедень, внимательно осмотрел взятое и показал на дверь – иди.

– Ой, мамо-о-очки... – тихо и тоскливо проскулила Вера и вдруг рванулась к Бутырину: – Не-ет! Не отдам! Не пущу!!

– Спокойнее, гражданка! – резко дернул ее за руку оперативник. – Вашего... сожителя обвиняют в убийстве. Так что придержите эмоции, они вам еще понадобятся.

Один из муровцев накинул на скованные руки Бутырина его же куртку, и Василия повели вниз. Машина, обычный «жигуленок»-семерка синего цвета, стояла у подъезда, и он вначале просто не обратил на нее внимания. И только в машине, вдохнув горький дым от водительской сигареты, Бутырин вдруг почувствовал, что он опять падает, падает в темную, бездонную и жуткую пропасть, из которой невозможно подняться...

* * *

Наручники с него сняли в кабинете того самого Городина, небольшой прокуренной комнате без штор, выходящей двумя окнами в узкий внутренний дворик. Старший опергруппы положил перед следователем на стол протокол обыска, доллары и вышел. Они остались одни.

– Ну, здравствуйте, Василий Иосифович! В смысле – еще раз здравствуйте! – чуть насмешливо проговорил Городин, но в лице его, бесстрастном и пустом, не было и намека на смех.

Василий, растирая занемевшие от наручников запястья, только кивнул в ответ, решив – пусть говорит, пусть объяснит ему сперва, почему он здесь и зачем.

Впрочем, с этим вопросом Бутырину и самому было разобраться несложно – Городин подозревает его в убийстве Шишакова. Собственно, а кого еще он мог подозревать? Таинственного незнакомца на серой машине с непонятными номерами, о существовании которого опять же узнал со слов Василия? Наверняка, по логике следователя, это еще бабушка с двумя поговорила, был ли тот незнакомец...

При всем при том у Городина против Василия имелась могучая, железобетонная улика, карта-«небитка», и этой «небиткой» он и начал крыть:

– Василий Иосифович, как вы объясните, что пропавшие после убийства Шишакова деньги, тысяча долларов США, были найдены у вас в сумке?

– А почему вы решили, что это именно те доллары? – глупо спросил Бутырин хриплым голосом.

– А потому, что вдова Шишакова сообщила нам, что у ее мужа в сейфе хранилась довольно значительная сумма, и он на всякий случай переписал номера всех купюр! – отчеканил Городин.

«Мудак ты херов! – ласково „поздравил“ себя Василий: – Вот теперь попробуй, докажи этому „следаку“, что ты не верблюд!»

Городин между тем продолжал:

– Сейф вы вскрыть не смогли, квалификации нужной не имеете, а вот выложенные хозяином на видное место тысячу долларов заприметили и решили присвоить...

– А как вы узнали, что доллары лежали на видном месте? – опять задал Бутырин вопрос, ожидая услышать в ответ что-то типа: «Здесь вопросы задаю я!», но вместо этого прозвучало:

– Из показаний вдовы. Она утверждает, что муж утром достал деньги из сейфа, положил их на журнальный столик, для того, чтобы взять с собой – к трем дня он собирался поехать в Москву, чтобы встретиться с... ну, неважно с кем...

– Да нет же! – горячо перебил Василий Городина: – Эти деньги он приготовил для меня! Я ехал к нему, чтобы занять тысячу долларов! Мы с ним созванивались, жена Шишакова путает...

Он запнулся на полуслове – Городин смотрел на него с нескрываемой иронией, покачивая в пальцах карандаш:

– Так, так, так... Очень убедительная версия. А как вы можете доказать, что Шишаков собирался дать вам в долг? А? И как вы объясните после этого, что деньги оказались у вас, ведь первоначально вы сообщили сотрудникам милиции, что Шишакова и, кстати, воображаемого убийцу не видели, а только слышали их разговор. Следовательно, деньги вам передать он не мог...

– Да очень просто я это объясню! – громко сказал Бутырин, привстав от охватившего его возбуждения: – Когда... ну, Якова Михайловича... не стало, а убийца, настоящий убийца, а не воображаемый, скрылся, я вошел в дом и взял эти деньги. И именно с журнального столика!

Городин устало посмотрел на красного Василия, закурил, проследив взгляд, сунул и ему сигарету, ширкнул колесиком зажигалки и тихо сказал:

– Либо ты ублюдок, ворующий у мертвых, либо убийца... Я лично большой разницы не вижу. Но я должен выяснить твое участие в этом деле, и я его выясню. А пока я задержу тебя, как главного подозреваемого, и буду с тобой работать... До седьмого пота.

Следователь молча подождал, пока Бутырин докурит, и нажал на боковушке стола кнопку звонка, вызывая конвойного. Потом он набрал номер телефона, дождался ответа и начал говорить, поглядывая на Василия своими быстрыми и какими-то неприятно острыми глазами:

– Здравствуйте, это я! Да, он у меня. Задержал как главного подозреваемого. Да, будет. Думаю, пара недель. Железные улики. Да...

Продолжая говорить, Городин кивнул на задержанного вошедшему конвойному, мол, уводи. Седеющий подтянутый прапорщик угрюмо прошипел Василию:

– Руки!

Вздохнув, Бутырин вытянул руки и на них вновь защелкнулись стальные вороненые браслеты.

– Вперед! – приказал прапорщик, открывая дверь. И уже выходя из кабинета, Василий услышал, как Бородин, явно имея в виду его, сказал своему телефонному собеседнику:

– ...расколется, как миленький! Вы же знаете, у меня СВОИ методы!..

И вот тут Бутырину стало так страшно, что перед глазами все поплыло и по телу пробежала волна панического, обессиливающего жара...

* * *

Дверь камеры распахнулась перед Бутыриным с пронзительным скрипом, и он увидел темное и мрачное помещение с рядами двухъярусных нар у стен. В конце стоял небольшой стол, слева, за кокетливой бело-синей занавесочкой, виднелся унитаз. Тускло светила закопченная лампочка, а в стене напротив двери, почти под потолком, серело забранное частой решеткой небольшое окно. Словом, типичная обитель «униженных и оскорбленных», камера-шестерка, в смысле – рассчитанная на шестерых.

Прапор снял с Василия наручники, толкнул в спину – иди, сунул ему в руки вещи, и дверь за спиной все с тем же выматывающим душу скрипом захлопнулась.

Из газет, телепередач и прочих СМИ Бутырин знал, что сейчас в стране острая нехватка «помещений тюремного типа», что сидят в десятиместных камерах человек по сорок, спят по очереди, и так далее...

В этой же, отныне его, камере, все оказалось иначе. У стола под окном двое – жилистый лысый мужичонка и высокий парень со злым, но красивым лицом, играли в шахматы. Еще один обитатель камеры спал на верхних нарах, положив на лицо полотенце, а последний «сиделец» примостился с табуреткой у нижних нар и что-то быстро писал карандашом в толстой тетради, изредка вскидывая голову с копной черных, вьющихся и довольно чистых волос. Все, больше заключенных в камере не было. Василий оказался пятым.

Еще он знал, на этот раз из книг и фильмов, что каждого нового зэка старожилы обычно придирчиво допрашивают – кто, что, по какой статье, какой масти сам, «кем будешь жить», и прочие блатные навороты. Причем, всплыло в памяти, делать это все должен был то ли какой-то «шнырь», то ли «смотрящий»... А еще у входа клали полотенце и смотрели, наступит новый сокамерник на него или нет, а еще новичков селят у параши, а еще...

– Здравствуй, дорогой товарищ, – прозвучал в тишине голос лысого шахматиста: – Выбирай место да садись, а то там, у двери, дует сильно. Тут болеть никак нельзя – помрешь.

Сказано это было ровным, бесцветным голосом, и снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуканьем переставляемых самодельных фигур о доску да шелестом карандаша по бумаге.

Бутырин подошел к крайним, свободным, судя по отсутствию матраса, нарам, закинул выданный ему худой полосатый мешок, который матрасом можно было назвать с большой натяжкой, наверх и принялся расправлять комковатые складки. Никто его ни о чем не спрашивал, никого не интересовало, какая у его статья, масть и «кем он будет жить».

Так для Василия началась «сизошная» жизнь...

* * *

Голая и пыльная лампочка под грязным камерным потолком едва-едва теплилась, и тонкий ее волосок светился, словно уголек потухающего костра. Бутырин лежал на жестких нарах и пытался заснуть, но сон не шел. Лишь стоило ему закрыть глаза, как начинались видения: мертвый Шишаков, доллары на журнальном столике, заплаканное лицо вдовы, осуждающее – Веры. А потом – гладкая рожа Городина, мерзковатые лица сокамерников, и голоса, настырно звучащие голоса: «...Деньги надо вернуть», – это Верин. «...Буду с тобой работать! ...СВОИ методы!» – Городина.

Василий вновь, уже в который раз, открыл глаза и уставился на пыльную лампочку. Черт, три часа ночи, а он, похоже, так и не сможет уснуть...

Однако измученный организм все же нашел в себе силы расслабиться, и уже перед рассветом Бутырин забылся тяжелым, свинцовым каким-то сном, но и во сне видел все те же лица и слышал все те же голоса...

Еще сквозь дремотный омут ему почудился лязг и скрип отпираемой двери, какое-то шушукание, а может, Василий просто подсознательно ждал, что кто-то придет за ним, вытащит на допрос или еще куда. Сложно сказать...

– Эй, сиделец! – чья-то рука грубо ткнула Бутырина в плечо, да так, что он едва не навернулся с нар.

– А?! Что?! – сползя на пол, Василий ошарашенно озирался, слабо понимая, что происходит. Вокруг стояли четверо его сокамерников, и лица их не предвещали ничего хорошего.

– Дрыхнешь долго! – присвистывая, сказал лысый и вдруг быстро, не размахиваясь, врубил кулаком под дых. От резкой, удушающей боли Бутырин застонал, сложившись пополам и ловя ртом воздух, словно вытащенная на берег рыба. Тут же последовал сильный удар по спине. Василий упал на вонючий пол и успел инстинктивно прикрыть голову руками.

Его били и пинали молча, с непонятным тупым остервенением, но без злобы. Василию даже показалось, что эти... просто выполняли работу, не особо приятную, но и не тяжелую – еще бы, вчетвером на одного, козлы!

Сопротивляться было глупо, да и бессмысленно, а еще – страшно. Страшно, что своими попытками дать сдачи он всерьез разозлит их и тогда его просто забьют до смерти.

Вспышки боли во всем теле ломали и корежили Василия, но «отрубиться» ему не давали и по голове не били. Видать, опыта у бивших имелось – хоть отбавляй...

Наконец, практически запинав Бутырина под нары, сокамерники оставили его в покое и разошлись. Кто сел у стола, отдуваясь и закуривая, кто пошел к раковине умыться, кто пристроился у параши.

Василий лежал под нарами, весь в слезах и соплях, и никак не мог понять – за что?! Малейшее движение отзывалось болью по всему телу, на запястьях и ладонях, которыми он пытался прикрываться, наливались темные кровоподтеки.

– Э-э, притырок! Вылазь, хватит косить, а то еще добавим! – крикнул ему самый здоровый. Пришлось подчиниться – судя по всему, за добавкой тут не заржавеет.

– За что... за что вы меня? – еле шевеля губами, пробормотал Бутырин, медленно выбрался из-под нар и встал на ноги.

– Ах ты, гнида! – кучерявый, тот, что вчера весь вечер писал, сиганул к нему от умывальника и профессионально ударил ногой в голову. Василий кулем свалился на пол. В ушах звенело, перед глазами вперемежку с какими-то пятнами вертелись ноги обступивших его людей...

– Твою мать, Мирза! Был же базар – по колгану не бить, чтоб следов не оставалось! Че, пенек совсем? Безбашенный, да? Начало нас на запчасти разберет после такого. Или ты в общую захотел? Гляди, я шепну словечко, а там тебя ждут уже, маляву-то твои подельники давно перекинули. Притыка тебя ждет, Мирза. Понял, чурка гребаная?