Текст книги "Век Авалона (СИ)"

Автор книги: Сергей Милютин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

– Не знаю, поймете ли Вы, док, – подбирая слова, медленно начал Ричард, – Там – в моей прошлой жизни до Авалона, я был страшно, абсолютно одинок. Мне приходилось скрывать свою истинную сущность. Родители не любили меня, я стал для них предметом вечного ужаса и позора, свидетельством их непоправимого жизненного поражения. Они разлучили меня с единственным существом, относившимся ко мне хоть с каким-то участием – моей сестрой Мэри.

Вестник кивнул.

– Мисс Корн регулярно звонит в лечебницу, спрашивает о Вашем состоянии. Она любит Вас, несмотря ни на что. И ждет Вашего пробуждения.

– У меня не было и не могло быть друзей, – жарко продолжал Ричард, – Я не завел семью, я знал, что у меня ее никогда не будет. Мне не за что было любить кого бы то ни было. Я ни за кого не отвечал, ни о ком не заботился.

Он замолчал.

– Когда я завоевывал Авалон, мне просто доставляла удовольствие возможность убивать и отправлять на смерть, причинять боль, заставлять людей испытывать муки, наслаждаться безраздельной властью над ними. Так продолжалось долго – десятилетия. Но постепенно...

Ричард опять повернулся к окну – и протянул руку вперед.

– Посмотрите, Харт – что Вы там видите?

Вестник подошел к окну.

– Я вижу воображаемый сад перед воображаемым королевским дворцом – мультяшный Версаль. В нем – тысячи Ваших фантомов, вышедших из повиновения. Они ненавидят Темного бога и пришли увидеть его мучения и смерть. Этот мир больше не Ваш. Я уже отнял его у Вас. Все кончено, Джон. Пора домой.

Ричард отрицательно покрутил головой.

– Вы не видите, не понимаете. Там – мой народ, которым я правил почти столетие. Сначала я был для него палачом и мучителем. Но потом среди безликой толпы для меня начали появляться живые лица. Поймите, здесь ко мне стали относиться по-человечески. Пусть это отношение объяснялось страхом, корыстью, желанием приспособиться, выжить или нажиться. Но когда тебя долго воспринимают как короля, ты и сам начинаешь думать как король.

Многоименный покачал головой.

– Знаете, Харт, когда-то многих из них я сочинил подлыми жестокими мерзавцами – мне нужны были помощники в моих бесчинствах. Но гораздо больше я придумал честными, добрыми, сострадательными и испытывающими боль от зрелищ несправедливости и несчастий ближних.

Лицо Ричарда скривилось от печальной болезненной улыбки.

– Иначе не интересно было бы их мучить и терзать. Но моя фантазия сыграла со мной злую шутку. Я создал их заслуживающими любви, и, заигравшись, не заметил, как полюбил сам.

Ричард схватил Вестника за обе руки.

– И я захотел помочь своим людям. Моей целью стало улучшение их тяжелой жизни. К сожалению, я уже не мог пересочинить этот мир в царство благоденствия. Он пророс сквозь этих людей миллионом связей и воспоминаний. Пересоздать его, пусть и намного лучше прежнего – значило уничтожить их.

Но я начал строить дороги и плотины, очищать торговые пути от разбойников, смирять алчность чиновников и жестокость законов. Их ненависть ко мне – воспоминание о моих прошлых злодействах. Когда-нибудь они поймут и простят меня. Но для этого нужно время, чтобы хоть что-то исправить, искупить...

Вестник сокрушенно покачал головой.

– Ах, Джон, Джон.... Мне искренне жаль Вас разочаровывать. Но этот мир не настоящий. Я вижу, что Вы уже признали это. Сейчас я хлопну в ладоши и Вы проснетесь.

– Еще секунду, док!

Ричард взял в руки арбалет.

– Смотрите, какая красивая штука. Начальная скорость болта – 70 метров в секунду. Пробивает железный доспех на пятидесяти метрах. При выстреле в упор разносит голову вдребезги.

– Не старайтесь, Джон, – Вестник вяло махнул рукой, – Вы, ведь, уже поняли, что со мной Вам этими средствами не справиться. Я же не фантом – как и Вы.

Ричард мотнул головой из стороны в сторону.

– Нет, док, Вы не поняли. Вы мне доказали, что я не могу помешать Вам прийти ко мне, но почему бы мне не попробовать уйти от Вас? Я не уверен в результате, но вдруг получится?

Многоименный король ткнул арбалетом себе под нижнюю челюсть и нажал рычаг.

***

– Доктор Харт!

Главный врач специального учреждения в Даблвуде оторвался от планшета. В открытое окно кабинета бил яркий дневной свет. Рядом с планшетом качалась тень стоящих на подоконнике цветов, просвечиваемых насквозь, от чего сине-зеленые ажурные пятна на столе сияли как бы сами по себе. В кабинет вошла сестра Квин.

– Доктор, пациент Корн начал проявлять активность!

– Какую? – оживился доктор.

– Подрагивание век и кончиков пальцев.

– Интересно! Пойдемте к нему.

Харт и сестра Квин быстрым шагом прошли в палату Корна.

Некрасивый молодой человек с редкой бородой, скрывающей капризный изгиб тонких лягушачьих губ, серо-зеленой кожей и редкими черными волосками на мертвенно бледных ногах и руках неподвижно покоился на ложе для коматозников.

Доктор глянул на Корна, на приборы, потом – на сестру Квин. Пожал плечами.

– Я не вижу никаких изменений.

Сестра растерянно развела руками.

– Но я сама видела. И вот эти стрелки двигались...

Харт кивнул.

– Хорошо. Я посмотрю записи приборов. Но, боюсь, это было что-то чисто рефлекторное. Очень тяжелый случай. Но Вы продолжайте следить. Благодарю Вас за наблюдательность.

***

Вестник удивленно смотрел на мертвое тело. Глянул в зеркало. Схватил себя рукой за лицо. Сел в кресло. Задумался.

В зал вошел предводитель одного из повстанческих отрядов. Вестник попытался вспомнить его имя, но понял, что и не знал никогда.

– Тиран мертв? -тихо спросил командир.

– Да, – Вестник кивнул, – И вот мой первый приказ – виселицы снести, пленных отпустить по домам.

– Но Черное войско...

– Разоружить и распустить. Командиров выслать в дальние провинции.

Вестник опустил голову на руки.

– Главное – теперь все будет иначе.

***

– Доктор, пришла мисс Корн.

Доктор Харт встал, встречая гостью. В кабинет вошла бледная худая девушка лет двадцати пяти. Глубоко и близко посаженные глаза, безжизненные волосы и тонкие бескровные губы не давали Харту возможности назвать ее красивой. Но в печальном облике сестры пациента Корна проглядывало что-то донельзя трогательное. Этому болезненному обаянию сложно было противостоять.

– Добрый день, мисс Корн, – собрав мужество в кулак, твердо сказал Харт, – Вы приехали. Значит, Вы получили мое письмо. Что Вы решили?

– Доктор Харт, – голос сестры Джона Корна дрожал, – Я помню, что Вы не боитесь применять прогрессивные методики для лечения больных...

– Мэри... – упавшим голосом начал доктор, – Если Вы о том, как Джон впал в кому...

– Подождите, доктор, дайте мне договорить! – прервала его девушка, – Вы знаете, что я не виню Вас, так как произошедшее вызвано единственно намерением вылечить Джона любым возможным способом. И я всегда поддерживала это Ваше стремление. Я принимала решения и если уж кто-то виноват, то только я. Но... неужели больше ничего нельзя сделать?

Доктор с изумлением посмотрел на мисс Корн.

– Джон мне говорил в моменты просветления, что есть новая технология – глубокого включения, – тщательно подбирая слова, проговорила сестра Джона Корна, – Я догадываюсь, что она, наверно, еще не до конца отработана, но, может быть, если другого выхода нет...

Харт отвернулся к окну. Протянул в сторону девушки руку в останавливающем жесте.

– Увы, Мэри, Вы ошибаетесь. Я не знаю, хотел ли Джон Вас утешить, или это одна из фантазий, которые он из-за своей болезни не может отличить от реальности. Но такой методики нет и никогда не было. Современная медицина ни на что подобное не способна.

Харт помолчал.

– Поймите, Мэри. Это же не просто беспамятство. Он сейчас в каком-то своем мире.

Наконец, он нашел в себе силы повернуться к девушке и посмотреть ей в глаза.

– Вы можете представить – зная о своем брате, о его недуге больше, чем кто-либо – какой это чудовищный мир?

Мэри опустила голову, с ее ресницы капнула слеза.

– Ну что же, доктор. Если так, я согласна.

– Сестра Квин! – громко сказал Харт, – Принесите документы из папки пациента Корна. И... подготовьте аппаратуру к отключению.

***

Вестник вышел на балкон. Оглядел толпу под балконом, внимающую ему со страхом и надеждой. Джон Корн еле заметно вздохнул и воздел руки к ярко-желтому ласковому солнцу, нарисованному его воображением на выдуманном им пронзительно голубом небе.

– Дети мои! Эра зла и страданий окончена. Теперь все будет по-другому.