Текст книги "Человек без лица"

Автор книги: Сергей Самаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

3

За последние годы Хожаеву порой приходилось допрашивать боевиков, хотя чаще этим делом занимаются специалисты-дознаватели. Однако бывают времена, когда дознавателей на всех задержанных не хватает, и из-за срочности с ними работают простые опера. И опыт подсказывал, что на первом допросе добиться положительного результата бывает трудно. Задержанные старательно тянут время, чтобы каким-то путем узнать ситуацию вокруг себя и ориентироваться по ней, подбирая соответствующие ответы на вопросы.

Сейчас, чтобы не терять такое драгоценное время, только приехав в управление, подполковник попросил предоставить ему комнату для допросов, чтобы поговорить с задержанным сразу, пока тот, что называется, «не остыл». Но заодно попросил дознавателя подготовиться. Однако начать допрос сразу не удалось. Опять позвонил ментовский майор, с которым вместе работали по свежим следам в госпитале:

– Рамазан, мы отпустили эту женщину с сыном. Которая фоторобот делала.

– Вы же обещали ее на машине отправить…

– Не было машины под рукой. До комендантского часа хотели так отправить. Сейчас в городе спокойно…

– Ей не в город, ей в Ханкалу.

– Добралась бы. Последним автобусом. Не в этом дело… Они пошли к автовокзалу, и в квартале от нас встретили одного из тех, что были у нее в квартире. Он уже в офицерской форме. В эмблемах родов войск женщина не разбирается. Но звание определила – боевик в форме подполковника. Тот, который моложе, он всем командовал. Какую-то гадость они опять готовят… Мы отправили всех свободных на прочистку района, подключили ОМОН, раздали фотороботы, но пока результата нет.

– Я понял. Что будет, звони. И обязательно пришлите нам побыстрее все фотороботы. Они могут проходить по нашей специальной картотеке. Женщину с мальчиком все же машиной отправьте. Поздно уже, опасно, тем более после этой встречи.

– Теперь уже отправим. Машиной. Последний автобус все равно уже ушел. Комендантский час скоро. Не переживай.

– Ну-ну…

Хожаев убрал в карман трубку.

– Что там? – спросил Трапезников.

– Женщина, которая фоторобот делала, хозяйка квартиры, вышла из ментовки и через квартал увидела человека, который командовал там, у нее в квартире. В форме подполковника. Его ищут, но пока… Сам понимаешь…

– Еще не легче… Может, задержанный даст показания.

Задержанный старательно делал вид, что глухонемой и не слышит обращенных к нему вопросов. Об ответах уже и говорить не приходилось. Настоящих документов с собой не имел. При обыске были обнаружены документы на имя жителя Дагестана, но подделанные очень грубо. Настолько грубо, что их можно было бы и не проверять, удостоверившись поверхностным осмотром.

– Может, правда, дать ему по шее, – провокационно предложил Трапезников, но при этом взгляда от глаз задержанного не отрывал. Тот не среагировал.

Подполковник тоже смотрел на боевика внимательно и тоже не заметил реакции.

– Он, похоже в самом деле ничего не понимает. Может, наемник?

– Может быть.

Хожаев снял трубку и позвонил дознавателю.

– Похоже, наш подопечный – иностранный наемник. Приходи, и прихвати с собой переводчика.

Дознаватель пришел только через десять минут – переводчика дожидался. Опера уже успели выпить по стакану чая, забыв предложить угощение задержанному, хотя тот смотрел им в рот и глотал слюни, играя большим бугристым кадыком.

Хожаев уступил место дознавателю, Трапезников пододвинул свой стул переводчику. Тот сразу задал вопрос по-арабски. Задержанный ответил не парой слов, а длинной фразой.

– Его зовут Толхид Хармуш. Он из Ливана. Просит налить ему стакан чая, потому что очень сохнет во рту после анестезии – разговаривать трудно. Ему что, делали операцию?

– Нет, просто вправляли шейный позвонок после удара по шее… – Хожаев показал, что он человек не жадный, и налил задержанному полный стакан. Но благоразумно отошел на безопасное расстояние, хотя чай, в целях безопасности, подогревать не стал.

После нескольких глотков задержанный перевел дыхание и поставил стакан на краешек стола. Заговорил сам.

– Он говорит, что будет давать показания только в присутствии адвоката, причем не российского, а из любой арабской страны, и представителя ливанского консульства. Просит вызвать консула из Москвы. – Переводчик бесстрастно выложил просьбу боевика.

– На наемников не распространяются международные законы о военнопленных, – сказал дознаватель. – И потому присутствие консула мы можем допустить только на суде. А можем и вообще не допустить… Кроме того, лиц, задержанных по подозрению в терроризме, согласно российским законам мы имеем право в течение тридцати часов допрашивать без адвоката. Отказ от дачи показаний будет являться отягчающим вину обстоятельством. Это добавит ему к сроку тюремного заключения еще пару лет. Пусть подумает, прежде чем отказаться. Кроме того, пусть сразу потеряет свои иллюзии… Отказ от дачи показаний вовсе не говорит о том, что он ничего не скажет. Согласно тому же закону о борьбе с терроризмом, в целях оперативной необходимости мы имеем право применить к нему психотропные средства, которые так или иначе говорить его заставят. И скажет он при этом гораздо больше, чем сказал бы без применения препарата…

Наемник внимательно выслушал переводчика. В глазах его стояло откровенное беспокойство. И даже боль в шее, которую он старался унять постоянным шевелением головой, не могла заглушить это чувство.

– Сразу добавьте, – сказал капитан Трапезников, – что он может не тешить себя иллюзиями относительно собственной будущности. Церемониться с ним здесь никто не станет, и разговор будет предельно жестким, как и обращение с ним в камере. Здесь совсем не швейцарская тюрьма, где заключенные смотрят телевизор и по праздникам отправляются навестить семью, и из камеры господин Хармуш очень скоро сам попросится на допрос. И будет проситься часто, чтобы отдохнуть хотя бы во время беседы со следователями.

После перевода высказывания капитана беспокойство во взгляде Хармуша сменилось страхом. Боевик поверил. Должно быть, уже немало слышал о российских тюрьмах. И голова его на больной шее стала шевелиться чаще. Должно быть, боль обострилась. На нервной почве часто обостряются разные боли…

– Спрашивайте. – Переводчик так коротко перевел длинную и эмоциональную фразу.

Дознаватель, перед тем как спросить, начал выводить вопрос в бланке протокола, но Хожаев опередил его.

– Кто тот человек, ради которого вы пришли в госпиталь?

– Этого я не знаю. Мы получили приказ доставить этого человека живым и невредимым в Грузию. Больше мне ничего не известно.

– Кто знает?

– Наш командир эмир Билль Васир получил приказ по телефону. Может быть, он знал, но нам не сказал. Он убит. Я сам видел его пробитое горло… – Боевик потрогал рукой свое горло с объемным кадыком, который беспрестанно двигался, и снова взял в руки стакан, чтобы двумя маленькими глотками смочить язык. И только после этого добавил: – С таким горлом не живут. Из него вытекла вся кровь.

– От кого получен приказ.

– От эмира Закария.

– Что еще было приказано?

– Беречься от людей эмира Дуташева. Они тоже охотятся за этим человеком. При встрече приказано уничтожить людей Дуташева.

– Дуташев, кажется, не воюет с Закарией, – сказал Хожаев. – Дуташев воюет с Зелимханом Кашаевым…

– Раньше не воевали, – согласился Хармуш. – Летом Закария ездил в гости к Дуташеву. Сейчас что-то случилось.

В кармане Хожаева зазвонил телефон. Подполковник вытащил трубку.

– Слушаю, Хожаев… Так… Отлично… Осторожнее с ним… Знаете, на что парень способен… Да… Я понял… Кто он, хотя бы спросили? Понял. Мы едем…

Хожаев встал и кивнул капитану Трапезникову.

– Омоновцы задержали беглеца из госпиталя. Там же, в Ханкале. Он так и шел в больничном халате и в тапочках по снегу. На дороге его остановили. Говорят, что он похож на помешанного. Но спокоен. Дал себя задержать без сопротивления. Едем. Ты, – обратился подполковник к дознавателю, – продолжай допрос. Главное, пусть все выложит о произошедшем в госпитале. Остальное – не мне тебя учить…

Пост омоновцев, как показалось Трапезникову, приготовился приветствовать оперов из ФСБ на уровне протокольного приема глав государств. По крайней мере, похоже, почти весь личный состав вместе с отдыхающей сменой высыпал к бетонным блокам, чтобы встретить машину.

– Ой-ей… – сказал Хожаев, наклоняясь в салоне, чтобы лучше видеть, что происходит на улице. – Что-то здесь опять произошло…

Он выскочил из машины раньше, чем она полностью остановилась. Трапезников поспешил следом за подполковником. Навстречу шагнул офицер, должно быть, старший на посту.

– Что случилось? – с ходу спросил Хожаев. – Опять?

– Опять…

– Что?

– Трое пострадавших… Был с ними в комнате, разговаривал… Все шло спокойно… Но… Человек со странностями… Психика нарушена… Вдруг напал без всякой видимой причину, уложил всех троих, опытных бойцов, несколькими ударами и исчез…

– Пострадавшие?..

– Слава богу, живы… Обошлось без крови, хотя удары у него серьезные.

– Где они?

– Им сейчас оказывают помощь. – Омоновец кивнул в сторону госпитальных дверей. – Пойдемте.

И он первый зашагал по заснеженной дорожке.

Пострадавших омоновцев они встретили в дверях. С ними спускался тот самый дежурный врач, которого уже допрашивали несколько часов назад. Хожаев сделал знак, подзывая всех к окну тесного холла, где можно сесть на подоконник.

– Что произошло?

– Непонятно, товарищ подполковник. Вел он себя вполне нормально, никакой агрессии не показывал, только на вопросы ответить не мог. У него какие-то нарушения памяти.

– Амнезия, – подсказал дежурный врач. – Должно быть, последствия какой-то травмы. Его же доставили к нам избитого…

– Что он помнит, что не помнит? – спросил капитан Трапезников. – Амнезия бывает разной…

– Он не помнит, кто он, – сказал омоновец. – Мы пытались расспрашивать. Он сам удивляется, что оказался в Грозном. Зачем сюда приехал, не помнит. Чем занимается, не помнит. Единственное, что помнит, что служил когда-то в КГБ.

– Так и сказал – «в КГБ»? – переспросил Трапезников. – Не в ФСБ, а именно – «в КГБ»?

– Именно так, слово в слово.

– Подозрение у вас не возникло, что он темнит? – задал свой вопрос и Хожаев.

– Как в таком деле без подозрений… Может, и темнит… Но удивляется искренне…

– В какой момент он совершил нападение. Возможно, вы чем-то спровоцировали его.

– Ничем мы не спровоцировали. Зазвонил телефон, я взял трубку, представился и… Потерял сознание…

– Кто звонил?

– Прямой телефон. Из РОШа.

– Как вы представились?

– Как обыкновенно представляюсь… Взял трубку и сказал: «Майор милиции Палицын…» Если это провокация, то…

– Больше ничего в этот момент сказано не было? Вами или другими…

Два других омоновца отрицательно закачали головами.

– Может, он просто не в своем уме? – спросил старший наряда ОМОНа.

– Или среагировал на слово «милиция», – сказал Трапезников. – Надо искать его, надо искать, где и кто его избил до потери памяти. У меня есть подозрения, что избили его именно в милиции. Отсюда и естественная реакция.

Хожаев мрачно кивнул.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Сохно подсвечивал командиру своим фонариком.

– Вариантов два, – сказал полковник Согрин, складывая планшет. – Согласно первому мы можем позволить себе часовой отдых сейчас, перед маршрутом… Все равно по времени укладываемся. К рассвету будем на месте посадки вертолета. Согласно второму варианту можем сразу дойти туда и отдохнуть на месте. Костер, естественно, и здесь, и там исключен, поэтому существенной разницы в удобствах нет.

– Если мы вынуждены уходить от Зелимхана подальше, я предпочел бы уйти подальше, – высказался Кордебалет в стиле Сохно.

Сам Сохно высказывание оценил, пожал плечами:

– Если бы вы здесь хоть немного вздремнули, я тем временем нашел бы полковника и успокоил бы свою совесть. А для меня совесть – всегда мучительный момент.

– Жалко старика? – спросил Согрин.

– Жалко человека… – ответил Сохно. – Может, ему помощь нужна.

– Понимаю и соглашаюсь. Я отдыхаю первым. Шурик – на посту. Толик в поиске.

Сохно удовлетворенно хмыкнул и повернулся к товарищам спиной, чтобы потянуть носом воздух, как это делают собаки, и взять верное направление. Но шагнуть вперед он не успел, потому что совсем недалеко раздался новый выстрел знакомого ружья. И на выстрел ответили, как огрызнулись, сразу несколько автоматов.

– Пожалуй, человек пять одновременно шмаляли, – сказал Сохно.

– Не меньше, – согласился Согрин. – И что это может значить?

– Кадыр Мамлеев куда пошел?

– Нижнем путем, – подсказал Кордебалет, который долго провожал начальника разведки отряда Зелимхана в прицел своего «винтореза».

– А кто-то пришел верхним, – сделал вывод Сохно. – И потому Кадыр не встретился с ними, и не смог остановить. И полковник опять нас предупреждает об опасности, подставляя под пули свое немолодое тело. Надо выручать.

– Завязнем, не успеем к вертолету, – в сомнении сказал Согрин. Сказал, а не предложил в спешном порядке покинуть место возможного боя и оторваться от преследования.

– Полковник во второй раз нас выручает. Вызывает огонь на себя. И мы его бросим за это? Да пусть хоть целая эскадрилья вертолетов заждется! Командир…

Согрин встал и стряхнул снег с приклада автомата. И сменил рожок с патронами на полный, таким образом показывая свою готовность вступить в бой.

– Направление засек?

– Самый траверс. Полковник стрелял снизу вверх.

Еще несколько автоматных очередей донеслось. А через пять секунд новые очереди, но уже явно с другой позиции.

– Они его «в клещи» берут, – понял Согрин. – Вперед, а то опоздаем. Одному от «клещей» не избавиться.

Группа в темпе двинулась уже хорошо знакомой дорогой – только что сами протоптали ее. Вечерний мороз сделал наст более жестким, и теперь снег на обувь не налипал. Но Сохно, идущий, естественно, первым, и без того взял такой темп, словно его собственная жизнь зависела от быстроты.

Расклад ситуации просчитывался просто. Боевики вышли по траверсу хребта на след спецназовцев. И, наверное, постарались бы нагнать их, не отвлекаясь на исследование происшедшего на склоне, потому что с изменением погоды легко было отличить утренние и дневные следы, когда наст был талым, от вечерних, проложенных в примороженном снегу. Но выстрел отставного полковника спутал их планы. Оставлять за спиной даже одного человека – это опасно для каждого, следовательно, опасно для всех. Каждый общую безопасность рассматривает через свою персональную безопасность. И боевики остановились, свернули на склон, чтобы захватить или уничтожить неизвестного стрелка. В принципе, имея достаточные силы, сделать нетрудно. Часть группы передвигается справа, вторая часть прикрывает первую группу огнем, не давая отставному полковнику высунуться и прицелиться. Потом ситуация повторяется. Вторая часть группы заходит слева, а первые прикрывают их. И даже притом, что они не видят неизвестного стрелка, плотность огня позволяет им покрыть значительное пространство, и тем обезопасить свое передвижение.

Сохно без подсказки командира свернул чуть в сторону, чтобы зайти боевикам с тыла, и рассечь их на две группы, к чему они сами только что, судя по звукам автоматных очередей, стремились. Численность одного джамаата, разделенного пополам, можно хорошо использовать против единичного противника, но против троих, тем более специалистов подобной войны, имеющих в своем составе снайпера с винтовкой, оснащенной ночным прицелом… В таких обстоятельствах работает философский принцип перехода количества в качество. И трое опытных офицеров спецназа против одного джамаата, обычно равного по численности армейскому отделению или незначительно превосходящему его, заняв правильную позицию, уже становятся реальной угрозой боевикам.

– Здесь! – сказал Сохно.

След отчетливо показал место, где боевики на какое-то время залегли после выстрела отставного полковника, откуда они отстреливались, веером рассыпав по снегу пустые, выброшенные автоматом гильзы, а потом, посовещавшись, разделились на две группы и двинулись с двух сторон в обхват стрелка. Небольшая лужица крови и обрывки упаковки санитарного пакета наглядно показали, что старик не промахнулся и одного из многочисленных противников ранил. Рана, однако, оказалась, по всей вероятности, не серьезной. И боевик не остался на месте дожидаться товарищей, а тоже принял участие в обхвате.

Согрин, спустившись на пять шагов, поднял к глазам бинокль. Кордебалет, тоже спустившись с полковником на одну линию, встав на колено, приник к прицелу «винтореза». Следы, оставленные боевиками, показали, где их искать. Только один Сохно, оставшись наверху, попытался всмотреться в темноту собственными глазами и ничего увидеть, естественно, не смог. Но он и без прибора определил приблизительное место, где находился отставной полковник. Впрочем, это оказалось совсем не сложным, поскольку естественно предположить, что две группы пошли в обхват с одинаковых по удаленности дистанций. Согрин поднял руку и приветственно помахал в темноту, словно полковник имеет на своем старинном ружье прицел ночного видения и может в этот прицел его увидеть. Никто, однако, ему не ответил, если не считать ответом одиночный громкий выстрел, и следующие за ними неприцельные, рваные автоматные очереди. Старик продолжал вести бой, но теперь боевики не были ему так заметны, как во время продвижения по горному хребту, когда силуэты отчетливо просматривались снизу на фоне неба. Но и сами спецназовцы рисковали в этой ситуации стать мишенью для боевиков, и потому полковник Согрин коротко приказал:

– Толя, под склон, быстро… Сходим со следа… Стороной двинем…

Сохно не шагнул, он прыгнул вниз и в сторону. И не возможной пули испугался, а не захотел выдавать своего присутствия раньше срока. Согрин с Афанасьевым разошлись в разные стороны, понимая, что свежая тропа в насте может послужить ориентиром при возможном обстреле.

Внизу еще раз выстрелило ружье старика, теперь уже чуть в стороне и ниже, чем раньше. Отставной полковник понимал, что в статичном положении ему придется туго. Но теперь на этот выстрел ответили не автоматные очереди, а «винторез» Кордебалета донес через наушники «подснежников» три коротких хлопка.

Согрин перевел бинокль правее, чтобы рассмотреть результат скорострельной стрельбы своего снайпера. Но от него боевиков скрывали кусты.

– Как?

– Одного положил, одного, раненого раньше, ранил вторично…

– К старику их не допускай, – попросил Сохно.

– Группа остановилась. Залегли… – успокоил Кордебалет товарища.

– Левую группу останови…

– В левой группе уже есть потери, – сообщил Согрин. Голос его спокоен, почти скучен и деловит. – Старик одному голову разнес. Осталось пять человек. Среди них – снайпер с СВД. Шурик, обеспечь нам безопасность. И старику тоже. Снайпер идет последним. Часто к прицелу прикладывается.

– Ищу. Сейчас найду, – пообещал Кордебалет.

Через пару минут он выстрелил, и опять трижды.

– Правильно, – подсказал Согрин. – У того парня бинокль с ПНВ. Он и давал всем направление. Карауль, сейчас бинокль попытаются забрать.

Снизу раздалось несколько автоматных очередей. Боевики стреляли и справа, и слева. Они не видели неизвестного им снайпера, но уже поняли, кто против них работает. И обстреливали сейчас тропу, только что ими же и проложенную. Предусмотрительность командира спасла спецназовцев. Но частые вспышки, яркими мазками возникающие в ночи, дали ориентир. Сначала этим воспользовался отставной полковник. И погасил одну из вспышек в левой группе. Тут же дал короткую, в три патрона, очередь Согрин, и тоже заставил замолчать один автомат. И сам, меняя позицию, перекатился на три метра ниже, хотя его автомат и с пламегасителем. Сохно приладил кобуру своего «стечкина» к рукоятке, чтобы стрелять более прицельно. И двумя одиночными выстрелами заставил одного из боевиков замолчать, а второго сменить позицию. И сам перескочил за следующий камень. Только Кордебалет позицию менять не стал. Большой глушитель «винтореза» никогда не показывает при выстреле пламени, и только прибор ночного видения в состоянии определить тепловую струю, исходящую из ствола. Но Кордебалет и стрелял в человека, который пытался подобраться к убитому им боевику с ПНВ.

– Все, – сказал Согрин, отложив автомат и снова подняв бинокль. – Левой группы не существует. Что там справа?

– Они за склоном спрятались, – объяснил Кордебалет.

– Командир… Я прогуляюсь? – спросил Сохно.

– Все прогуляемся. Мы их не видим, и они нас не видят. Вперед!

И он первым стал быстро спускаться. Подполковники устремились за ним. И только метров через тридцать справа раздалась автоматная очередь. Согрин оказался в неудобном положении, и вынужден был упасть лицом вниз, и так, на животе, заскользить по крутому склону до камней, которые его скольжение задержали. Кордебалет с Сохно остановились более удачно, упав набок и сразу отыскав каждый себе подходящее укрытие. Сохно спрятался за камнем, Кордебалет свободно поместился в ложбинке.

– Никого не задело? – спросил командир.

– Бог милостив, – ответил Сохно, и тут же перебежал вправо на добрый десяток шагов, чтобы укрыться за небольшой скалой.

Новая автоматная очередь прозвучала уже тогда, когда он этой скалы достиг, и выбила искры из камня. Но Кордебалет уже засек стрелка и прильнул к прицелу винтовки.

– Там только один… Раненый остался… – Прозвучал выстрел. – Оставался… Остальные ушли в сторону. И выше. Они нам за спину заходят.

– Сколько там человек?

– Пятеро осталось.

– Поднимаемся. – Согрин хотел выпрямиться, когда со стороны, теперь уже с более высокой, следовательно, более удобной позиции, прозвучали сразу две очереди, и полковника спас только бронежилет, о который с громким треском ударились две пули и срикошетили.

Согрин отпрыгнул в сторону и сразу упал за камень.

– Я же говорил, можем завязнуть. Где Толя?

Согрин не увидел Сохно за скалой, куда тот только что перебегал.

– Я дальше, – донесся голос Сохно в наушниках. – Выхожу на их след. Подопру их сзади.

– Добро, – согласился Согрин.

– Командир… – голос Кордебалета зазвучал виновато. – У меня заряд в батарее кончается. Почти ничего не видно.

– Плохо, Шурик… – издалека сказал Сохно. – Когда я подойду к ребятам сзади, ты вслепую не стреляй, а то в меня попадешь.

– Похоже, мы к утру не успеем, – полковник вздохнул так громко, что этот вздох через «подснежник» донесся до всех.

– Мочилов сильно расстроится, – сказал Кордебалет.

– Надо предупредить его, чтобы вертолет не высылали. Район опасный, мало ли что. Тоже на нас спишут. – Полковник вытащил трубку спутникового телефона.

Новая автоматная очередь взрыхлила снег совсем недалеко от Согрина, и он вместе с трубкой вжался в снег. Набрал номер.

– Слушаю, Игорь Алексеевич… Что-то случилось?

– Да, Юрий Петрович… К вертолету мы не успеваем. Ведем бой, и не можем из него выйти. Залегли под огнем, не имеем пока возможности встать. Сохно пошел в обход. Ждем, когда поможет. Сможешь дать вертолету отбой?

– Отбой дать смогу. Но тебе выйти следует как можно скорее. Это приказ!

– Мы стараемся.

– Когда сможешь быть в Грозном?

– Только завтра к вечеру. Добираться будем пешком и на попутках.

– Не забывай, какие ценные сведения ты несешь. Не опаздывай.

– У меня хорошая память. Вечером будем на месте.

2

И по Ханкале, и по Грозному, и по всем близлежащим дорогам был объявлен план «Перехват». Фотографии, выполненные милицейским фотографом в госпитале, роздали всем патрулям и постам, всем подразделениям комендантских и милицейских сил, срочно поднятым по тревоге на прочесывание участков, где есть возможность спрятаться и отсидеться до света, когда будет возможность затеряться в толпе. Было рекомендовано особо внимательно отнестись ко всем развалинам домов в Ханкале, поскольку разыскиваемый человек, ориентировочно, потерял память и не знает, куда ему идти. Следовательно, он будет искать место, где можно просто спрятаться, и никому не попасться на глаза. Впрочем, развалинам в Грозном тоже было уделено внимание. Но если в Ханкале это обошлось спокойно, то в самом Грозном такая операция повлекла определенные последствия. Сразу было задержано несколько человек, скрывающихся в развалинах. А в самом центре столицы республики, недалеко от площади Минутка, на строительстве нового дома развернулась нешуточная перестрелка. Силами ОМОНа в бригадном вагончике строителей, стоящем на спущенных резиновых колесах, была блокирована банда боевиков из пяти человек, очевидно, готовящихся этой ночью совершить вылазку. На предложение сдаться боевики ответили залпом из пяти подствольных гранатометов, отчего омоновцы, готовые к захвату одного человека, но не готовые к мощному вооруженному отпору, сразу потеряли двух бойцов убитыми и трех ранеными.

Обшитый металлическими листами вагончик словно специально кто-то готовил к долговременной обороне – он выдерживал автоматные очереди слабосильных АК-74 без труда. И не помогали подствольные гранатометы. Металлические листы обшивки спасали боевиков и от таких выстрелов. Два маленьких окошка вагончика, забранные частой решеткой, сваренной из толстой арматуры, не давали возможности всем боевикам вести огонь одновременно, не подставляя себя фронтально. Но для омоновцев это было слабым утешением. В результате перестрелка грозила затянуться надолго.

Ситуация осложнялась тем, что рядом со стройкой находились два отремонтированных и заселенных жилых дома. И уже несколько раз пули со звоном били стекла в окнах. Жителей одного в авральном порядке эвакуировали, то есть, по-русски говоря, просто выставили зачем-то на улицу, не подготовив автобусы для вывоза, а со вторым домом разобраться оказалось еще труднее. Двери подъездов выходили как раз в сторону строительной площадки, и боевики имели возможность расстреливать жильцов, едва они покажутся. Взять на себя решение о эвакуации никто не осмелился, но офицеры пробежали по всем квартирам с требованием не подходить к окнам. Чтобы быстрее завершить опасную ситуацию, пришлось вызвать подкрепление. Вместе с подкреплением прибыл и отряд спецназа МВД на БТРе, и группа спецназа ФСБ.

– Что с ними возиться… – Командир группы спецназа ФСБ запрыгнул на БТР, и сказал несколько слов командиру отряда спецназа МВД.

Мощная машина быстро развернулась, сделала круг, набирая скорость, и с разгону ударила в угол вагончика. Вагончик удара не выдержал и завалился набок, подставив единственное свободное окно небу – из такого положения не постреляешь. Тут же на боковую поверхность, теперь обращенную к тому же небу, запрыгнули два офицера спецназа ФСБ, бегом следовавшие за БТРом, и «уронили» сквозь решетку две газовые гранаты. Остальное было делом техники. Если стены выстрелы гранатомета выдерживали, то двери этого было не дано. Трех раненых и двух просто обалдевших от газа боевиков вытащили на свежий воздух и сразу ткнули кашляющими физиономиями в сугроб. Руки за спину, на руки наручники – ситуация стандартная.

– Подождите… – командир группы ОМОНа, обнаружившей боевиков, подошел с фонарем и поочередно осветил лицо каждого из задержанных, сверяя его с фотографией.

Беспамятного неизвестного, из-за которого и поднялся такой переполох, среди боевиков не оказалось. Омоновец вздохнул, потому что приказ никто не отменял, и поиск следовало продолжать.

Подполковник Хожаев отставил стакан чая и передал последнюю страницу протокола допроса Толида Хармуша капитану Трапезникову. Тот читал быстрее, чем подполковник, и через минуту тоже отложил страницу и взялся за свой стакан. Трапезников даже замерзнув, не любил пить чай, от которого пар валит, и всегда дожидался, когда тот слегка остынет. Подполковник же за это время свой стакан уже оставлял пустым.

– И что нам это дает? – с откровенным скепсисом спросил капитан.

– Ничего не дает. Первые допросы всегда бывают такими. Ничего не видел. Ничего не знаю. Спросите у убитого. Хармуш еще ориентируется в обстановке, присматривается. Поведение естественное. Надо его слегка поторопить, а для этого следует попросить «вертухаев»,[22]22
  «Вертухай» – охранник, контролер.


[Закрыть] чтобы его посильнее прижали в камере. Пусть для начала спать не дают. У них много для этого способов. И воду пусть поставят соленую. Уже к утру начнет говорить иначе. Не начнет, пусть к нему в камеру кого-то подселят. Они знают, кого…

Хожаев поднял трубку внутреннего телефона и позвонил дознавателю. Оказалось, тот уже распорядился.

– К утру сам на допрос попросится. Я по глазам вижу, это не тот орешек, который трудно расколоть.

– Еще имей в виду, – сказал подполковник. – Нам показания не для суда надо, а для оперативной работы. И как можно быстрее.

– Выбьем, – пообещал дознаватель.

Подполковник положил трубку и посмотрел, что пишет на отдельном листе бумаги капитан Трапезников. Но читать перевернутый текст он не умел и потому просто дождался, когда капитан закончит работу.

– Я запрос подготовил, – сообщил Трапезников. – Исхожу при этом из предпосылки, что наш Неизвестный прибыл в Грозный с последним или хотя бы с предпоследним поездом. Омоновцы говорят, он очень удивился, что оказался в Грозном. Значит, он не местный. По крайней мере, постоянно проживает не здесь. Разошлем фотографию всем проводникам вагонов. Пятьдесят на пятьдесят, что кто-то вспомнит.

– Фотография плохая. Спящий, с побоями, с перевязкой. На мертвого слишком похож. Таких только спецы определяют.

– Тем не менее это шанс.

– И на память проводников полагаться…

– По нынешним временам у проводников работа такая, что приходится к каждому пассажиру присматриваться. Тем более к пассажиру с восточной внешностью. Кстати, их специально на это инструктируют.

– Ты представляешь, какая это работа?

– Представляю. И даже представляю, сколько людей придется задействовать. И сколько времени такое мероприятие займет. Но я носом чувствую, что повозиться стоит. Это не простой человек с улицы.

– Надо полагать, если отпечаток его пальчика обнаружен на вычищенном сейфе в секретной части ООН. У них там охрана и система сигнализации – нам и не снилось… Я читал… Надо очень постараться, чтобы через лазерную стену пройти. Лучших мировых спецов наш парень вокруг пальца обвел.

– А как он уложил этих… В палате… Если даже офицер-десантник восхищается… Сейчас можно утверждать одно: наш Неизвестный крупный специалист. Но мы не знаем главного – специалист в какой области и на кого работает? Плюс к этому пластическая операция. Боюсь, что его мало кто сможет опознать, если вообще сможет. А что это нам говорит?

– Пока это говорит мне только о том, – твердо сказал подполковник Хожаев, – что этому человеку есть что скрывать. Плюс к этому отпечатки пальцев в секретной части ООН, плюс отпечаток пальца на спусковом крючке пистолета, из которого был убит Ваха Ахметов, плюс поразительная способность в полубессознательном состоянии убивать людей голыми руками.