Текст книги "Аз Бога ведаю!"

Автор книги: Сергей Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

– Безмудрые… Ваш бог мертв, а значит, и пророки всегда окажутся мертвыми, прежде чем вы узнаете их. А мертвые пророки безопасны…

В тот час из-за колонны вышел иерей чернобородый и погрозил крестом.

– Ступай отсюда, волхв! Изыди из храма и не носи скверны!

Кумир твой мертв! – смеясь, заспорил Аббай. – Утверждая жизнь, ты поклоняешься смерти.

– Но отчего же твои браться волхвы первые пришли к Христу-младенцу и, поклонившись ему, увидели божественную суть?

Аббай лишь усмехнулся и, презрев вопрос неразумного иерея, побрел из церкви.

– Молчишь, поганый волхв?! – торжествовал священник. – А поклонились! Признали и поклонились!

У двери чародей не сдержался и, не оборачиваясь, громыхнул оглушающим голосом, и содрогнулось пространство храма:

– Живому поклонились! А всякая смерть несет нечистоту и тлен!

Удар окованной двери потряс тяжкие каменные стены, и померкло золото на окладах. Не следовало рохданиту сеять сомнения и раззадоривать души ариан, тем паче, священнику, который профанирует божественное учение. Не над рассудком глупым нужно смеяться, а над глупцом: де-мол, ты кривой, рябой, и рот у тебя большой, но умом ты велик и разумом досуж… Да не стерпел рохданит Аббай, поскольку был азартным игроком в кости. К тому же нужда, приведшая его в храм, заставила помимо воли позреть на мертвеца, пригвожденного к кресту. А по Талмуду воззрившийся на мертвого до самого вечера становился нечистым, и следовало все это время молиться, чтобы очиститься от скверны…

Тем временем сыскные гонцы прорыскивали все дороги окрест Киева, расспрашивая всех встречных-поперечных, а тиуны-стражники все заморские суда на Почайне вверх дном поставили, зажав все торжище в кольцо, обыскали все до последней лавчонки, каждого гостя встряхнули – кормилец Святослава как в воду канул, и даже не видел никто.

А княгиня все сторожилась, рассылая сыскных и стражу:

– Если жив – поставить пред мои очи, а мертв – положить!

Княжьи люди тягаясь в усердии, обшарили весь город, Подол и Копырев Конец, уж принялись обыскивать и русские корабли, однако улов был не богатый – ушкуйники, конокрады, воры, что ранее утекли от Правды и суда, товару много взяли, укрытого от пошлин, вызволили семь девиц, похищенных в Руси, чтобы продать хазарам. И только человека по имени Аббай не нашли.

Мало кто ведал причину суматохи, киевляне, подольцы и разнородные купцы друг друга вопрошали – что ищут? Кого? По какой надобности творят произвол княжьи люди? Повсюду начали собираться толпы, стихийная волна заплескалась по Руси, и тогда княгиня решилась предать свою вину огласке, ибо народ мог и спрос устроить, как было недавно. Ровно в полдень велела она запалить тревожные костры, которые возжигались лишь при нападении кочевников, сама же вышла на площадь, ударила в набат и чуть не искорежила медное било. Русь всколыхнулась, загудела, подобно пчелиной борти, и вмиг поменяв рубахи на кольчуги, орала на мечи, помчалась к Киеву, думая, что печенеги подошли. И стольный град едва вместил народ, пришедший по зову зловещему.

И вновь смешался в единое тело русский люд: не было тут ни смердов, ни бояр и ни холопов – перед княгиней, как на тризном пиру, стояли Гои.

– Вот я стою перед вами и винюсь! – сказала княгиня. – По слепоте своей сотворила я беду, приставила, бояр не спросясь, кормильца к сыну Святославу. Имя ему – Аббай. Не позрела я в нем зловещего чародея, а он теперь свет похитил и тьму наслал на сына, изрочил его! И Руси, и неразумному князю беда грозит. Вставайте, Гои, найдите вора! Сыщите светоимца, покуда не утек далеко и не навлек беды на наши головы и земли. А судить меня после станете, когда вор в железа забит будет!

Вздохнула глубоко Русь и примолкла: опять измена в государстве. Чуть только воссияет свет и сотворится обережный круг, все воры мира тут как тут. А князи успокоятся, кто пирует, кто соколиной охотой тешится, бояре рты поразинут, на них глядя – у них свои корыстные дела, – и пропал порядок на Руси. Когда степняки нападут – благо, ибо все встают как один, поскольку супостат зрим и можно его мечом достать, а не мечом, так вострым засапожником, не засапожником, так руками задавить. Иное дело – незримый вор! Зажмешь его в кулак – он же просочился между пальцев и утек. Ни воинством, ни мечом, ни другим оружием его и вовсе не взять. Светлейшие князья и те перед вором бессильны, что уж говорить об ином народе… Эвон, княгиня, стоит и плачется теперь перед Гоями. Был бы муж на престоле, так было бы с кого спросить. А что взять со вдовой жены? Тем более, повинилась, челом ударила… Судить и рука не поднимется, знать, надобно простить да искать этого зловещего чародея…

Ничтоже потужив, Русь разбрелась по своим городам и весям в поисках Аббая, и всякий, кто встречался, опрошен был, какое носит имя, куда идет и зачем. По разумению Гоев, никто не мог солгать, назвавшись иным именем, чем дано от рождения, поскольку имя – это рок. Кто пожелает отказаться от рока своего? Пути лишиться?..

Да мыслимо ли, чтобы человек слукавил?

Довольно было в Руси всяких имен, нелепых прозвищ и кличек, и только имени Аббай никто не слышал. Княжеский кормилец в тот час был либо мертв, а либо, обернувшись зверем, покинул мир людей. Потому не утешилась княгиня розысками народными. Должно быть, чародей исчез иным, магическим образом. Ведь бывало уже так, когда он вещал из банного угла, оставаясь бестелесным и незримым. И тут вспомнила она о трехокой Креславе, что стояла на Пути между небом и землей, а оттуда все зримо!

– Явись ко мне, Креслава! – попросила она, прислушиваясь, нет ли шороха или дыхания за спиной, однако впервые за последнее время она не почувствовала ее присутствия.

– Отзовись, вездесущая! – стала молить княгиня. – Беда пришла, винюсь и перед тобой. Был светоносным мой сын, а теперь безродный, ибо утратил свой обережный Знак Рода.

В ответ даже воздух не колыхнулся. Отгоняя сомнения – уж не привиделась ли ей Креслава во сне? – княгиня закричала:

– Услышь меня! Ты всюду! Тебе далеко видно! Имеешь ты третье око, так позри, где сейчас чародей Аббай?!

Без пользы все! Знать, трехокая не крика ее душевного ждет, а слова отречения от рока материнства. И лишь на него отзовется…

Ей чудилось, будто стоит она у пропасти, и подходит, тот час, когда она в отчаянии произнесет проклятье судьбе своей. Однажды вконец обессиленная княгиня села на коня и поехала без нужды, куда глаза глядят, стараясь в поле развеять свою кручину. И встретился ей на дороге чернец с посохом, поклонился и осенил ее крестным знамением. Княгиня остановилась, взирая на пегобородого старца.

– Отчего так печальна, дочь моя? – спросил чернец.

– Горько мне, странник, – призналась она. – Зловещий чародей похитил у неразумного сына моего серьгу – Знак Рода, а самого опутал сетями тьмы.

– Кто же твой сын?

– Великий князь киевский…

– Знать, ты мать его, княгиня Ольга? – спросил чернец. – А я к тебе иду. И прежде слышал много… Добрая молва идет по всему миру.

– Что же можно сказать доброго о неразумной матери? – печально проговорила она. – Кругом моя вина…

– Говорят; краса твоя затмит всякую красу, и нет в мире иной. И зрю я сейчас – се истина. Но более всего, как инок – суть мертвец живой, служитель Господа, иная молва мне по душе. Слышал я, мученица ты великая, жена, скорбящая о свете истинном, Христовом. Ежели так говорят, сиять тебе среди темных варварских народов даже после смерти.

– Ох, старче, нет темнее меня на всем белом свете…

– Покаянные речи твои – знак мудрости, – определил старец. – Теперь и я верю: быть тебе предвестницей истинного света на Руси. Встанешь ты над северными землями как заря утренняя.

Говорил он так ласково и тепло, что слова его, как весенний ветерок, овеяли печальную душу.

– Кто ты, странник? – спросил княгиня и спешилась.

– Путник, – просто вымолвил чернец, опершись на посох. – Тебя хожу ищу. А иду по пути, которым хаживал святой апостол Андрей, прозвищем Первозванный. Мне откровение было: на сем пути и отыщу тебя.

– Почему же он – Первозванный?

– А потому, дочь моя, что Господь наш Иисус Христос первым его призвал во свиту свою.

– Так ты веришь в Христа?

– Да, преблагая княгиня, я христианин, – старец опустил глаза. – Гонимы ныне мы на Руси.

– Что-то не слышала я об этом, – сказал княгиня. – В Киеве ваш храм есть, и все, кто захочет, Христу там молится и требы воздает.

– Слышал я, что есть в городе десятинная церковь, да только не христианская она, а суть иудейская.

– Но я сама видела там Христа, распятого на кресте!

– Это, светлейшая мученица, ариане храм воздвигли, – сообщил старец. – Для своих богомерзких молитв, ибо не почитают они Христа как Господа, а считают его всего лишь пророком. Во главе же угла у них иудейский бог Яхве, он же именем Иегова.

– Не ведаю я вашей веры, – призналась княгиня. – Потому мне все одно, что ариане, что христиане…

– И не ведай до поры, – согласился чернец. – Истина придет к тебе в единый миг, как откровение, дарованное самим Господом, поскольку ты его избранница.

– Чудна твоя речь, старче, – тихо изумилась она. – Ты что же, ясновидец?

– Нет, скорбящая добродетель, я всего лишь монах-молитвенник. Но позревши на тебя, всякий праведный человек увидел бы на твоем челе печать избранницы.

Княгиня бросила поводья и приблизилась к старцу.

– Скажи, монах, что мне сотворить, чтобы вернуть Знак Рода сыну? Кому молиться, чтобы вернуть его разум и светоносность, данные от рождения?

– Никому не молись, дочь моя, ибо ты еще не умеешь молиться, – сказал чернец. – Я за тебя помолюсь, и все, что ты пожелаешь, вернется к тебе и к твоему сыну. .

Слабая надежда упала слезой из очей княгини.

– Если бы сие свершилось… Ты сказывал, искал меня? Зачем? Чтобы вселить надежду?

– Иду я из Царьграда, а послан императором Константином Багрянородным. Прослышал он о тебе, боголюбимая, и о твоей красе да поручил мне снести свое послание царское. – При этом чернец достал из сумы свиток пергамента, запечатанный в серебряной трубке, и подал княгине. – На вот, возьми. А на словах сказал в ноги поклониться.

Взяла Ольга свиток, а посланец поклонился. Ни письмо, ни язык греческий она не знала, и потому обратилась к страннику:

– Как твое имя, молельник?

– Именем я Григорий…

– Поелику ты в земле моей, то мне подвластен. Прочти послание!

Чернец Григорий виновато склонил голову:

– Всяк тебе подвластен, о владычица! Да токмо император наказал самой тебе прочесть, поелику в послании сокрыта тайна, мне, смертному и грешному, недоступная. Прочту я, и более не жить не быть.

– Что же творить мне? Наречия греческого я не ведаю, – смутилась Ольга, – И письма не знаю…

– Наука не хитра, а ты, мудрейшая из мудрых, ее скоро осилишь и тогда прочтешь.

– Добро, Григорий. Поеду я, – она достала золотую гривну. – Се вот тебе, награда.

– Спаси тебя Христос! – дар принимая, вымолвил чернец. – Ступай своим путем и не кручинься более. Твою печаль я на себя принимаю. Ступай, исповедница, с богом!

Поклонился он еще раз и пошел своей дорогой. А княгиня впервые за последнее время вздохнула свободно и ощутила неяркую, призрачную радость. И усомнилась в правде своего порыва, когда сорвала с себя нательный крест и попрала его ногой. Ей в тот час же захотелось войти в десятинную церковь, однако отпущенный конь убежал, и теперь тиуны, скача по полю, пытались его словить. Не дожидаясь, когда ей приведут коня, она отправилась пешком и, ощущая незнакомый трепет, ступила в храм, где начиналась вечерняя служба. Неузнанная, княгиня протолкалась к алтарю и вскинула глаза…

Пред нею был мертвец, распятый на кресте…

12

Долго искал Аббай начало пути к Чертогам Рода, немало побродил он по Руси из конца в конец, и не единожды его останавливали на дорогах все встречные: странники, бояре, холопы, смерды, а то и тиуны и спрашивали, кто он и куда идет. Но в ответ слышали:

– Я Гой есть! Иду, повинуясь року.

– Не встречал ли ты чародея по имени Аббай?

– Много прошел мест и народов, но имени такого не слышал, – говорил Аббай, и ему верили на слово.

Подобных странников бродило по Руси довольно: иные доходили до Египта, иные путешествовали к реке Ганга или на Север к Студеному морю. Признать ли вора, если всякий вор и зловещий чародей всегда обряжен в белые одежды, прекрасен речью и чист взором? Позришь ли ложь, услышишь ли лукавство, если непривычно уху слышать кривду, а очам видеть обман?

Живущие на капищах и в рощеньях волхвы встречали Аббая с честью и провожали с достоинством, иных Знак Рода приводил в восторг и трепет. Не он, а его просили указать Путь к Чертогам, поскольку не всякий волхв владел даром путника, чтобы найти дорогу к Храму Света, однако всякий мыслил пройти этот Путь и поклониться Роду. На капищах сей кумир был заслонен Перуном, но предстоящий бог, имея громовой голос и норов грозный, владел молнией – сиюминутным светом. Он возжигал огни-сварожичи, он сотрясал пространство, казнил и миловал и потому был любим князьями, ибо и они творили в земной жизни нечто подобное. При этом как бы Перун не был зрим и велик, не имел он силы, чтобы править жизнью человека от рождения до смерти. Он предстоял, как воевода в сече, и потому собирал почет и славу. Однако тоска по Свету Истинному овладела волхвами, которые постигли многие мудрости мира. Даждьбожьи внуки, поклоняясь громовержцу, тосковали по своему прошлому, которое по прошествии лет всегда чудится прекрасным.

Но Путь к Чертогам Света был закрыт отступникам, и требовалось немало жертвенного труда, чтобы отыскать его начало. Поэтому русские святилища и жрецы не указали Аббаю дороги к Храму, зато узнал он о Птичьем пути, который мог привести к цели. На Руси же была летняя пора, птицы сидели на гнездах, и следовало ждать осени. С первым зазимком чародей двинулся супротив улетающих на Юг птичьих стай и скоро достиг реки Ра. Встретился ему долгобородый старец – птичий данник, который на дворе своем рожь молотил и сеял по земле, замерзающей в камень. В тот час же рохданит затаился в суслоне, чтобы посмотреть, зачем же этот сеятель бросает зерно в мертвеющую землю? Не таинство ли сокрыто в этом действии, не обряд ли волхвовской, неведомый Аббаю? Скоро в излучине реки появился лебединый клин, и чародей в тот же миг утвердился в мысли, что стоит на Пути, ибо, путешествуя на реку Ганга, он уже хаживал вслед за птицами и едва только не достиг южной святыни народов Ара. Путь ему был открыт! Небесная твердыня не хранила следа, но лебеди летели вдоль реки, и Аббай уж вознамерился идти дальше, минуя хоромы старика, но тут птицы встревожились, закружились над землей и не хотели садиться, хотя долгобородый и кланялся им, и руками махал. Птицы только полнились гневом, и вот, разъярившись, бросились на терем – побили окна, смели узорочье под застрехами и расклевали кровлю.

– Помилуйте! – взмолился старец. – Ужели вы тьму позрели на Пути?! Ей-ей же, не ведал я, не знал…

Птицы не внимали и пуще горячились. Порушив кров, принялись бить суслоны ржи на ниве. И было уж достали рохданита, но, сведущий, он укрылся миртовым посохом и стал недостижим.

– Знать, ослеп я, высочайшие! – горевал долгобородый. – Не позрел черную силу! Вам-то с высоты все видно, побейте же тьму! Но не зорите урожай!

А лебеди и сами не могли отыскать чародея, с криком носились они над позоренным теремом и полем, не садились и не улетали. Но вот лебединый князь влетел в разбитое окно и скоро вырвался оттуда с горящей головней – знать, из печи выхватил. Поднялся он над крышей и бросил огонь. Старец упал на колени.

– Не жгите моего терема! Не впускал я тьму в свои покои! Испокон веков ноги ее за порогом моим не бывало!

Но уж было поздно: разгорелась головня, раздышался огонь и охватил весь терем. Лебеди же выстроились в клин, прокричали воинственно и потянули вдоль священной реки Ра. Безутешный старец протягивал к ним руки, взывал, горько плача:

– Куда же вы, светлейшие?.. О, горе мне! Не уберег Пути! Не исполнил урок свой. Да хватит ли сил ваших без хлебов моих, чтобы прорваться сквозь заслон?..

Так и улетели птицы. А старец вывел из конюшни пернатого коня, вооружился блистающим мечом И, обнаживши до пояса свой худосочный стан, поехал по полю.

– Иду на вы! – крикнул он. – Эй, тьма кромешная! Довольно таиться, выходи в поле! Насмерть буду биться с тобой!

Тем часом рохданит таился за пламенем горящего терема и смеялся над этим витязем. Глупец! Одолеешь ли ты в поединке супостата, не имея силы богатырской и магической? Да и недосуг с тобой ратиться в поле, когда следует тайно пройти не пройденным рохданитами Путем.

– Выходи, не празднуй труса! – взывал старец, носясь по ниве и блистая мечом. – Я не позрел тебя, но лебеди указали! Где ты, мрак мира? Хочу сразиться с тобой! Ура! Ура! Ура!

Аббай метнул в него горящую головню, а сам вновь спрятался за огонь. Растравленный этим старый витязь махал мечом налево и направо, желая наугад достать противника, но притомился и не достал. А от головни запылала рожь в суслонах и полетел огонь по полю. Оставил долгобородый коня своего и меч да взялся хлеб тушить. Немало в копоти да саже измазался, руки опалил, но сгорел его урожай. Полежал он на земле, перевел дух и, понурый, запряг коня в соху да стал ниву пахать. Скрежетала студеная земля, трещало крепкое орало и конь едва тянул.

– Н-но, мой крылатый! – понукал старец, ведя глубокую борозду. – Что же делать нам с тобой? Ведь придет весна и снова прилетят птицы…

Тем часом чародей оставил птичьего данника и направился на Север берегом реки Ра. Много дней волновал он воду и крушил высокие яры, взмучивая светлые потоки. Пора была укрыться льдом и ждать весны, но речная зыбь крушила сверкающий покров, билась о берега и, насыщаясь мраком, напоминала остывшую головню. Время было и снегу выпасть, выбелить землю, но и земля, где рохданит ступал, оставалась черной. Никто более не останавливал его, не спрашивал, ибо никто не ходил этим Путем поздней осенью, и лишь птичьи стаи, приближаясь к чародею, начинали волноваться, кричать и часто сбивались с пути, смущенные надвигающимся на Север мраком.

Наконец Аббай вышел к морскому берегу и оказался перед хоромами: нерукотворный узор, подобный изморози, обвивал стены и кровлю. Только теперь не белый лебедь воспарил над морем, а черный смерч помчался и взбеленившиеся воды начали пожирать берег. По гребням волн в пенной пучине носилась бесстрашная ладья, а в ней – древняя старуха: то ли веселилась в буре и смеялась, то ли плакала, не в силах пристать.

– Эй, старая! – окликнул рохданит. Свези меня за море!

– Плыви, коль есть охота, – недобро ответила старуха. – В един час истопнешь! Аббай ударил посохом.

– Подай ладью! Или не видишь, кто пришел?

Старуха с любопытством причалила к берегу и, щурясь слеповато, посмотрела, пощупала рукой одежды волхва.

– Что-то не пойму… По виду ты – светлейший волхв. Вон и Знак Рода в ухе носишь. А в глазах твоих – мрак, ровно у зловещего чародея. Кто ты есть, батюшка?

– Я Гой, старуха!

– Умом я хоть и слаба от старости, но глаз имею вострый, – сообщила старуха. – И нюх у меня добрый. От Гоев пахнет русским духом, а от тебя исходит эдакая вонь, что и не слыхала сроду. Тебе след в баньке попариться прежде.

– Недосуг мне в баньках нежиться! – прикрикнул рохданит. – Сажай в ладью и отправимся!

– Как скажешь, батюшка, – согласилась она. – Садись, поплывем. Только вот ладья у меня – душегубка, по всем щелям течет.

Аббай забрался в ладью, старуха взяла весло и оттолкнулась от берега. Утлая, неконопаченая ладья вдруг дотекла и вмиг заполнилась водой до самых краев. Старуха же знай себе гребет! Чародей начал тонуть, закричал:

– Смотри, лукавая старуха! Я жетону!

– Смотрю, – равнодушно ответила она. – Да ведь сам же просил везти за море.

Еще через мгновение ладья ушла из-под ног Аббая, и если бы не посох миртовый, он бы канул в пучину. Барахтаясь, чародей поплыл к берегу, старуха же удивленно вопрошала:

– Куда же ты, батюшка? За море-то в ту сторону! Или передумал плыть?

А сама стоит по щиколотку в воде и гребет веслом. Аббай выбрался на сушу, тут и старуха подплыла, и ладья ее, словно рыбина, вынырнула и закачалась у берега – на дне ни капли. Тут понял чародей, что не простая это – старуха, хотя и прикидывается слабоумной.

– У нас, батюшка, нельзя без баньки никакого дела начинать, – сказала она. – Говорила я тебе – попарься, а ты заспешил… Куда тебе, эдакому-то, в Путь пускаться, особливо в морской? А ты, поди, нацелился еще тропой Траяна пойти… Нет, батюшка, неся с собой смрадный дух и мерзостное тело, и шагу по тропе не ступишь. Эвон как разит!.. – она зажала нос. – Так истопить? А уж Гои попарят тебя славно. Не погнушайся черной баньки!

Послушав ее прелестные речи, Аббай узрел коварство: старуха заманивала в баню, дабы умертвить его и потом оживить уже в ином образе. Она предлагала провести его по Пути сквозь мир живых и мертвых; а этот Путь был запретным для рохданита, поскольку вместе с плотью умерщвлялась и вся его магическая суть. Не подав виду, чародей походил берегом моря, посмотрел на бурные воды – ив самом деле не одолеть преграды. А Птичий путь – вот он! – за море уходит…

– Ох, бабушка, попарился бы я в твоей баньке да отдохнул с дороги, – ласково заговорил он. – Да след мне нынче же за морем быть и на заре утренней предстать перед Валдаем.

– Отчего же поспешность такая? – участливо спросила старуха.

– Беда в Руси! Изрочили князя Святослава!

– Ой, – испугалась она. – Молчи! Услышат Гои или моя Кикимора – молву разнесут… Стало быть, к Валдаю?

– Княгиня послала.

– Знавала я княгиню, строга она, спесива. Чуть что не так – со свету оживет… – и вдруг предложила: – Ну да ступай в хоромы мои. Утро вечера мудренее, что-нибудь придумаем.

Делать нечего, пришлось войти в старухино жилище. А там уже и стол накрыт: на белой скатерти такие яства, которых и князья не каждый день вкушают. А слуги все несут и несут – молочные поросята с ядреным хреном, грудинка с чесноком, похлебка заячья, расстегаи и пироги – с птицей, с рыбой, с рыбьим брюшком. Был тут и мед, и пиво, и солод с квасом, и травяной настой, бодрящий дух и тело, однако Аббай к столу не сея, примостился у порога.

– Не стесняйся, батюшка, отведай нашей пищи скудной, – предлагала старуха. – Перед дальней дорогой след тебе поесть добром. Не, обессудь, что уж есть…

Баней смущала она чародея, а теперь и пищей искушала, да где ей было знать, что рохданиты питались сухой коркой, рыбцом и молитвами? И так, и эдак уговаривала его старуха – отказался Аббай. И тогда она покликала Гоя-гусляра, и тот, желая ублажить гостя, заиграл весело и самозабвенно. Однако чародей вмиг услышал коварство звуков – поклонило его в сон!

– Не время тешить слух, когда в Руси беда, – заметил он.

– Да уж, батюшка, – согласилась старуха. – И то правда… Не знаю, чем и угодить тебе, а угодить бы надо. Не то замолвил бы за меня словечко перед Великим Валдаем. Стара я стала, на покой хочу – не отпускает… Чем и подивить тебя – ума не приложу. От бани отказался, не ешь, не пьешь…

– Вот если бы ты чудом подивила, – будто невзначай обронил чародей. – До них я большой охотник.

– Чудом? – затужила старуха. – Какие у нас тут чудеса… В ухе в тебя Знак Рода, ты бога ведаешь. А есть ли на земле что-либо чудесней этого? Мы же, сирые, на Пути живем и рыбам платим дань, и птицам всяким. О чудесах и не слыхали… Ну, разве что есть у меня Кикимора…

– Видел я Кикимор…

Тут Гой-гусляр вдруг встрепенулся и сказал:

– Однажды я рыбачил, и рыбку добыл! Не простая рыбка – золотая!

– И это я слыхал, – отмахнулся чародей.

– Эй ты, безмудрый! – одернула старуха Гоя. – Прикуси язык.

Тот прикусил было, но вспомнил:

– А отчего море ныне волнуется? Ветра нет, а буря? И черный снег идет! Это ли не чудо?

Старуха батогом его огрела и заругалась, выталкивая.

– Про чудо спрашивает, дурень! А буря всякий раз, как только черная сила к Чертогам приблизится! Это ли невидаль, безмозглый? Сама природа отторгает мрак, вот и занепогодило! Изыди и не являйся мне более!

Изгнав Гоя, она заперла дверь и повинилась за него:

– Не обессудь уж, батюшка. На гуслях играет хорошо, потому и держу при себе… А чудо? Вот если бы ты в каменную вежу вошел, там бы позрел на чудо, подивился.

– Чему же там дивиться? – спросил Аббай.

– Мне-то нет туда хода, а кто бывал, говорят, полная вежа всяческих чудес. В подземелье так камнерезы есть, . Берут мертвый камень и делают живым. Вот, посмотри на мои запястья!

Она показала руки, но вьюны-запястья шевельнулись и спрятались в рукава.

– Занятно, – проронил Аббай. – Да подобных прелестей я видывал много на реке Ганга. Там не только из камня, но и из мертвой кости делают живые. А ты, бабушка, в кости не играешь?

– Где нам? – отмахнулась она. – И не слыхали про такую игру… Да уж, батюшка, не удивить тебя, если ты в самой Индии бывал… А злато – кузнецов ты видывал наших?

Аббай слегка оживился.

– Что они куют, твои кузнецы?

– Много чего. Они повыше камнерезов сидят, знать, к богам поближе. Возьмут огонь от Ра, и по лучам к ним золото течет. Как натечет довольно, тут кузнецы тонкую нить выковывают и узорочья плетут. Нам, темным Гоям, мнится – чудо!

– И это я позрел у арапов, – признался чародей. – А кто выше кузнецов сидит?

– Выше-то? А выше – божьи холопы, – потеряла интерес старуха. – Зовут их Правь. Мы вот на земле сидим, Пути бережем, дань платим – они там в поднебесье в безделии и неге. А мы ведь сутью-то одинаковы. Сам посуди, батюшка, справедливо ли устроено?

– Да уж, не справедливо, – поддержал Аббай, однако встрял гусляр: выбитый старухой из терема, он пробрался через окно и, прячась, подслушивал.

– Полно вам горевать! – сказал Гой. – Я тебе, баба старая, давно сказал: жизнь наша благодать, если богов не судить, не искать лучшей доли и принимать свой рок.

– Это голос мудреца! – заметил чародей. – Скажи-ка мне, рассудный, бывал ли ты у Прави?

– Бывал, как же не бывал, – вздохнул гусляр. – Да что толку? Был безмозглый, а стал еще дурней. Живу уж триста лет, но рока своего не изведал. Иной раз думаю – кто я? Куда иду, зачем?.. Увы, тьма перед очами. А ведь ока только два! А там, у Прави, недавно дева приблудилась. Вот уж мудра! Все зрит, все ведает и знает, что ни спроси.

– Уж так и все! – заспорила старуха и дернула Гоя за хохол. – Сколь было говорено – не встревай, когда я речь веду с достойным гостем. Позри, у него вон серьга! Знак Рода! Не то что мы с тобой…

– Всю жизнь молчу, – обиделся гусляр. – Только петь дозволяешь, а мне иногда слово сказать хочется. А дева эта вещая, ей-ей!

Старуха стала утешать рохданита:

– Не серчай, батюшка. Этот Гой сболтнет лишку, но так он добрый молодец.

– Между тем еще она красна и лепа! – опять вмешался гусляр. – Однажды невзначай я поднялся в Белую Вежу на самый верх, а там она! А из очей – слезы…

Старуха опять схватила батог – и по бокам Гоя.

– Сколь было говорено – не смей ходить на самый верх! Смотри, что выдумал – слезы! Правь никогда не плачет. Чего ей плакать-то от вольготной жизни? Это мы горе мыкаем да ревьмя ревем…

– Ну-ну, продолжай, – вдохновил рохданит гусляра. – Это мне интересно слушать!

– Ох, батюшка, не слушай Гоя, – заохала старуха. – Наврет с три короба и оком не моргнет. Ведь он гусляр-сказитель, а они, бывает, такого напоют – со стыда сгоришь.

– Дай же мне молодца послушать! – взмолился чародей. – И я не слышал, чтобы Правь слезы лила! Гусляр воспрял, глава загорелись.

– Сидит и плачет! Я спрашиваю, чего ты слезы льешь, пресветлая девица? Да есть ли на свете такое горе, что могло бы омрачить твою прелесть? Она мне отвечает: “Да как же мне не плакать, добрый молодец? Посмотри, как кровоточат умой ноги!” – и показала мне босые ступни… Позрел я, и душа перевернулась. А дева мне: “Ах, славный Гой! Ах, сердечный юноша!

Ах, красный молодец! У меня душа изъязвлена еще сильнее, чем ноги. Ведь Путь мой острее ножа, едучей соли. Вижу я, ты Гой мудрый и лекарь сведомый. Так поврачуй мне ступни и душу”. Вот как!

– Где же такой Путь? – оживленно спросил чародей. – И куда он ведет?

– Да нигде! – засмеялся гусляр. – В том-то и дело!

– Как нигде?

– Нигде, это значит, между землей и небом… Да в этом ли суть? Ведь душа изранена, ноги вкровь изрезаны!.. Я деве говорю: “Права ты, молодица, я лекарь знатный и могу язвы лечить, душу врачевать. Бывало, саму богиню Мокошь пользовал!”

– Ой, не ври-то! – вмешалась старуха. – Будет гостя обманывать!

– Ужель ты не знаешь? А когда Мокошь на борону наступила и ногу поранила – кто лечил?.. То-то! Дева на меня посмотрела и молвила с радостью: “Пригож ты, молодец, и люб мне. Излечишь раны и замуж позовешь – не откажу”.

– Врет как сивый мерин! – возмутилась старуха. – Придумал все! Я хоть в веже не была, но видела эту деву. Горда и крутонравна. И более ничего. На что ей такой остолоп и олух? Знатный лекарь!

– Известно, не знатный, – согласился гусляр. – И вовсе уж не врач. Придумал… Но моей вины нет! Я взглянул на нее, а уста сами заговорили-запели. С уст-то какой спрос!.. Потому я не стал пользовать деву, а сказал, что она сильнее меня, потому что живет в самом поднебесье Белой Вежи. Оттуда же есть прямой путь на тропу Траяна. Говорю, открой вон дверцу и ступай. А на тропе Траяна есть трава такая, поброди по ней босой, и все вмиг заживет. А чтобы душу врачевать, следует лечь на тропе и запах цветов вдыхать. Только глаза закрыть, чтобы целебный дух через очи не стек обратно в цветы. Так вот и научил ее… А дева мне сказала…

– Это и есть трава Забвения? – спросил Аббай.

– Какая же еще? Другой там не растет…

– А разве ее нет на земле?

– Как нет – есть, – отмахнулся гусляр, погруженный в воспоминания. – Везде по Руси… Кукушкины слезки называется, .. Мне дева и сказала: “Ах,

юноша! Мне нет Пути по тропе Траяна… Да если бы и был, то не излечат меня травы, поскольку нельзя мне и на миг закрыть глаза. Я должна всегда смотреть и всюду…”

– Ой, беда мне с тобой, – вздохнула старуха. – Не зарься на эту деву. Дурак-дурак, но можешь подумать: кто ты, а кто она?

– Она? Она мне люба, – опустил глава гусляр. – Не отвращай меня, старая, лучше сватов пошли. Или сама сходи.

– На что тебе жена? – ревниво заругалась старуха. – Сам голопуз, ума нету и стоишь ты на Пути, птицам дань даешь!

– Все равно бы сапожки ей справил, чтоб ног не язвила… И душу поврачевал бы… – Ты бы еще Рожаниц посватал!

– А кто еще возьмет ее? Среди Прави достойного ей нет.

– Это верно, там нету! – подтвердила она. – Но и ты не гож. Беда мне с вами, Гои. Вам в жены богиню подавай! Или такую сыщут – упырь, а не жена… Послушай старую: чтобы детей рожать да мужа ублажать, жене довольно и двух глаз. У нее же – три! На что тебе глазастая жена? Всевидящая баба – да жена ли?