Текст книги "Отель "Последний шанс" (СИ)"

Автор книги: Sergey Smirnov

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Он закрыл глаза, впитывая эту тишину. Она была хрупкой, он знал это. Но сейчас она была его. Он ее заслужил. Он ее починил.

Ужин в «Последнем шансе» был ритуалом, похожим на вскрытие.

Четверо сидели за круглым столом в главном холле. На тарелках – простая еда: запеченная рыба, картофель, овощи. Но никто, кажется, не чувствовал вкуса. Виктор разрезал свою порцию на идеально ровные, математически выверенные квадраты. Это был его единственный способ навязать этому вечеру хоть какой-то порядок. Его взгляд, холодный и анализирующий, скользил по лицам. Лина ковыряла вилкой в тарелке, соорудив из картофельного пюре нечто, похожее на погребальный курган. Дэн ел молча, методично, уставившись в свою тарелку, словно там был написан ответ на главный вопрос.

А Элеонора наблюдала. Ее улыбка была спокойной и безмятежной, как у энтомолога, изучающего поведение редких, причудливых насекомых, запертых в стеклянной банке.

Тишину нарушал только звон столовых приборов о керамику. Резкий, нервный.

– Виктор, – голос Элеоноры был мягким, но в тишине он прозвучал оглушительно. – Вы вчера упомянули «неоптимальное решение». Звучит так… стерильно. – Она сделала паузу, отпила воды из стакана. – За этим корпоративным жаргоном всегда прячется что-то очень человеческое. Не так ли?

Виктор замер. Вилка в его руке остановилась на полпути ко рту. Вот оно. Началось. Вчерашняя «точка невозврата» была лишь увертюрой. Теперь она начала препарировать. Он медленно положил вилку на тарелку, протёр губы салфеткой. Всё это – отчаянная попытка выиграть несколько секунд.

– Это был… сложный кейс, – произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Бесполезно. Он слышал в нём металлическую дрожь. – Анализ рисков показал одну вероятность, но… вмешался непредвиденный фактор.

– Человеческий, – пробормотала Лина, не поднимая глаз от своего картофельного кургана. – Его зовут «человеческий фактор». Обычно он получает уведомление об увольнении по электронной почте. Чтобы не портить статистику.

Виктор стиснул зубы. Проигнорировал ее, обращаясь только к Элеоноре. Но слова Лины, как яд, уже проникли под кожу. Под столом его пальцы нашли ножку стула и начали отбивать по ней быстрый, лихорадочный ритм. Тук-тук-тук-туду-тук. Его личная азбука Морзе, передающая одно слово: паника.

– Речь идёт о системной ошибке, – сказал он жёстче, чем хотел. – Эмоции здесь ни при чём. Это был просчёт. Холодный, математический просчёт.

Он сам почти верил в это. Он повторял это себе сотни раз, как мантру. Ложь, повторённая достаточное количество раз, становится похожей на правду. Но здесь, под спокойным, всевидящим взглядом Элеоноры, она истончилась, стала прозрачной.

Элеонора посмотрела на него. Потом её взгляд опустился, словно она видела сквозь массивную столешницу его отбивающие ритм пальцы. Она слегка наклонила голову, и в ее глазах мелькнула тень той самой горькой иронии, которая пугала Виктора больше открытой враждебности.

– Конечно, – тихо сказала она. – Математика. Самая эмоциональная из всех наук.

И всё. Она не стала настаивать, не стала задавать больше вопросов. Она просто перевела тему, спросив Дэна, как продвигается ремонт проигрывателя.

Но для Виктора мир сузился до этой одной фразы. Его защита, выстроенная из логики и корпоративного новояза, рухнула, как карточный домик. Он почувствовал, как краска заливает его щёки. Чувство унижения было почти физическим, горячим и удушливым. Он был голым.

Он поднял глаза и встретился взглядом с Дэном. Музыкант быстро отвёл взгляд, но Виктор успел увидеть. В его глазах не было ни осуждения, ни злорадства. Там было что-то другое. Тихое, затравленное узнавание. Понимание человека, который тоже сидит под этим микроскопом, чувствуя, как безжалостный луч света выжигает его насквозь.

В этот момент Виктор понял две вещи. Первая: он не один в этой лаборатории. И вторая: от этого ему было ничуть не легче.

Ночь в «Кассиопее» была чернильной и густой. Два окна комнаты Лины смотрели в разные стороны – одно на ревущее в темноте море, другое на пустую, безжизненную землю мыса. Она чувствовала себя так же – разорванной между двумя пустотами.

Ярость после ужина не утихла. Она кипела внутри, как смола, – горячая, вязкая и удушающая. Унижение Виктора она восприняла как своё собственное. Вся эта постановочная драма, эта терапия под пытками… Ей нужно было выплеснуть это, иначе она бы взорвалась.

Она подошла к двери и повернула тяжёлый медный ключ в замке. Щелчок прозвучал в тишине комнаты успокаивающе. Последний рубеж обороны. Она сунула руку под жёсткий, пахнущий лавандой матрас и вытащила его. Свой тайник. Альбом в твёрдой чёрной обложке, без единой надписи. И толстый угольный карандаш, заточенный как кинжал.

Лина села на пол, скрестив ноги, и открыла альбом на чистой странице. Секунду она смотрела на девственную белизну бумаги. А потом началось.

Это не было творчеством. Это был акт экзорцизма.

Ее рука двигалась яростно, рвано. Карандаш царапал бумагу, оставляя глубокие, злые шрамы. Шшшорк. Шшорк. Звук был почти таким же громким, как ее дыхание. Из хаоса линий, из агрессивных штрихов начало проступать нечто. Форма. Существо.

Монстр.

Он был асимметричным, неправильным. У него было слишком много суставов на тонких, как у паука, конечностях. Несколько пар глаз, разбросанных по телу, смотрели в разные стороны – слепые и всевидящие одновременно. А на лице, если это можно было назвать лицом, застыла улыбка. Обаятельная, открытая, чуть-чуть смущённая. Та самая улыбка, которую она когда-то любила. Улыбка ее бывшего.

Она рисовала его, калеча, искажая, превращая его образ в уродство. Она забирала у него его главное оружие – его харизму, его красоту, которую он так умело использовал, чтобы присвоить её мир, её идеи, её душу. Здесь, на бумаге, он был её созданием. Уязвимым. Отвратительным.

В коридоре раздались шаги.

Лина замерла. Карандаш застыл в её руке. Глубоко в груди что-то оборвалось, и ледяная пустота хлынула вниз, в живот. Шаги были медленными, тяжёлыми, почти шаркающими. Не Элеонора с ее бесшумной походкой призрака. Не Виктор с его чётким, отмеренным шагом. Дэн.

Шаги остановились. Прямо за её дверью.

Тишина.

Лина не дышала. Она вслушивалась, пытаясь уловить хоть звук, хоть шорох. Зачем он остановился? Он что-то слышал? Он знает? Паника ледяными иглами впилась в кожу. Она в панике захлопнула альбом, звук хлопка показался ей оглушительным. Сунула его под матрас, задвинула поглубже, словно прятала труп. Ее последний бастион. Ее тайный, уродливый мир. Он под угрозой. Она была уверена – сейчас раздастся стук. Или, что ещё хуже, Элеонора дала ему ключ.

За дверью Дэн стоял не двигаясь. Он не шёл к ней. Он просто возвращался в свою «Лиру» после вечерней проверки генератора в подвале. И он остановился, потому что почувствовал. Не услышал, а почувствовал. Его рука лежала на холодной стене коридора, и сквозь камень и дерево он уловил едва заметную, прерывистую вибрацию.

Это не был равномерный шорох. Это была музыка без нот. Короткие, яростные дрожания, сменявшиеся долгим, протяжным трением. В этой вибрации была боль, был гнев, было отчаяние. Он не знал, что она делает. Но он узнал эту мелодию. Мелодию сломленности. Она была похожа на ту, что иногда звучала в нём самом.

Он постоял еще секунду, не решаясь пошевелиться, словно боялся спугнуть странную, невидимую птицу. Потом медленно, стараясь не шуметь, пошёл дальше.

Лина услышала, как шаги удалились. Она сидела на полу, прижав руку к бешено колотящемуся сердцу, и ждала, пока оно успокоится. Угроза миновала. Но чувство абсолютной, тотальной незащищённости осталось.

Она посмотрела на запертую дверь, потом на свой матрас, под которым пряталась её уродливая правда. Впервые ей показалось, что стены этого отеля не просто тонкие. Они были прозрачными. И все её монстры были видны каждому.

Глава 4. Провокации

За завтраком тишина обрела плотность. Она лежала на столе между гостями, тяжелая, как мокрое сукно, и каждый боялся ее потревожить. Воздух в столовой, казалось, кончился час назад, и теперь они дышали впрок, экономно, одними верхушками легких.

Виктор, чье лицо застыло в маске педантичного страдания, отодвинул тарелку с недоеденной кашей. Ровно на два сантиметра от края стола. Выровнял ее по шву между дубовыми плахами столешницы. Его нож и вилка, вытертые до блеска, лежали параллельно, словно рельсы, ведущие в никуда. Контроль. Последний окоп его рухнувшего мира.

Напротив, Лина лениво и зло мешала ложкой в чашке. В черной глади кофе рождалась и умирала маленькая, мертвая воронка. Снова и снова. Управляемый вихрь в фарфоровом стакане – единственная буря, которую она еще могла себе позволить.

Дэн не ел. Он просто смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Широкие ладони, сильные пальцы со сбитыми костяшками, под ногтями темная кайма вчерашней грязи и масла. Руки рабочего, ремесленника. Не музыканта. Он доверял этим рукам. Они не лгали. Они чинили то, что сломано. Они создавали порядок из осязаемого хаоса. В отличие от тех других рук, которые однажды, случайно, поймали за хвост мелодию, и теперь она его пожирала.

Элеонора вошла так, как входит изменение атмосферного давления. Неслышно. Незримо. Просто в один миг она оказалась в комнате, и воздух стал еще плотнее, еще разреженнее. Она несла в себе покой, такой же выверенный и неживой, как безупречная симметрия в номере «Орион».

– Доброе утро. – Ее голос, гладкий и прохладный, как морская галька из ее кармана, не нарушил тишину. Он стал ее частью. – Надеюсь, вы хорошо спали. Природа подарила нам немного влаги этой ночью.

Пауза. Она всегда использовала паузы, давая словам время пустить корни в сознании слушателей.

– И, к сожалению, у нас на чердаке образовалась небольшая… протечка. Ничего серьезного. – Она обвела их взглядом, который, казалось, видел не лица, а тонкие трещины в их фундаментах. – Скорее, возможность для синергии.

Она улыбнулась. Только губами. Глаза остались спокойными, наблюдающими, как у энтомолога над муравейником.

– Виктор, вы, как человек с системным мышлением, могли бы оценить масштаб задачи. А вы, Лина, с вашим нестандартным взглядом, наверняка увидите решение там, где другие видят лишь проблему. Я была бы вам очень признательна.

Это не было просьбой. Это был приговор, поданный на тончайшем фарфоре. Приказ, зачитанный бархатным голосом диктора. Виктор сжал губы так, что они превратились в белую нить. Лина издала едва слышный звук, похожий на фырканье кошки, которой наступили на хвост. Признательна. Она будет им признательна.

Два несовместимых химических элемента только что бросили в одну колбу. Оставалось лишь ждать взрыва.

Скрип ступеней под ногами Виктора был пыткой. Неравномерный, рваный ритм. Каждая ступенька издавала свой собственный, уникальный стон, разрушая всякую возможность предсказуемости. Он ненавидел это. Он ненавидел этот дом.

Чердак встретил их запахом. Густым, как ил. Запах вековой пыли, смешанный со сладковатой прелью сухого дерева и той самой, подкрадывающейся нотой сырости, которая была запахом медленного, неотвратимого распада. Единственное слуховое окно, затянутое паутиной и грязью, пропускало не свет, а лишь его серую, безжизненную эссенцию. В этом призрачном столбе лениво кружились пылинки, мириады мертвых частиц прошлого.

И звук.

Кап…

…кап-кап…

…кап.

Ритм капели был алогичен. Сбивался. Замирал. Учащался. Он бил по нервам точнее любого метронома, потому что в нем не было системы. Это был пульс хаоса. Он сводил Виктора с ума.

Он с глухим стуком поставил на сухой участок пола ящик с инструментами, принесенный Дэном. Внутри него уже закипало привычное, холодное раздражение. Это место было триумфом энтропии, гимном беспорядку. Он вытащил из кармана блокнот и карандаш – свои единственные талисманы.

– Так, – произнес он, и голос его прозвучал чужеродно, как отчет на совете директоров посреди руин. – Во-первых, локализуем источник. Нельзя действовать спонтанно.

Лина стояла поодаль, засунув руки в карманы рваных джинсов. Она смотрела на него с откровенной, едкой насмешкой, и ему показалось, что она сейчас сплюнет.

– Зона сдерживания, – Виктор указал на темное, расползающееся по полу пятно. – Ставим сюда ведро. Во-вторых, необходимо провести ревизию стропил на предмет…

– А может, просто подвинуть этот хлам? – перебила она. Голос ленивый, тягучий, но с острыми стальными занозами. Она мотнула головой в сторону горы старых, облезлых чемоданов, наваленных в углу. – Иногда, знаешь ли, помогает. Просто смотреть. Глазами.

Она пнула носком кеда ближайший чемодан. С него с сухим шелестом посыпалась кожаная труха.

– Неэффективно, – отчеканил Виктор, не отрываясь от блокнота. Он уже чертил схему балок, пытаясь наложить на реальность спасительную сетку координат. – Мы потратим энергию впустую. Действовать нужно строго по плану.

Лина коротко, зло рассмеялась. Смех был сухим, как треск ломающейся ветки.

– План. Конечно. Наверное, и для жизни у тебя был план? С диаграммами Ганта, KPI и дедлайнами? Ну и как, сработал?

Карандаш замер. Замерла рука. Все внутри Виктора остановилось. Звук капели ворвался в образовавшуюся тишину, оглушая. Кап… кап-кап… Он медленно, очень медленно поднял на нее глаза.

– Моя жизнь, – произнес он ледяным, безжизненным голосом, в котором не было ни грамма эмоций, – в отличие от некоторых, была построена на логике и структуре. А не на истериках и размазанной по холсту краске.

Он увидел это. На долю секунды ее губы дрогнули, а в глазах мелькнул испуг раненого зверя. Он попал. И этого было достаточно. Но она тут же собралась, и ее взгляд стал острым, колючим, как осколки бутылочного стекла.

– О, так вот оно что! – ее голос сорвался, зазвенел от ярости. – Боишься испачкаться? Боишься всего живого, грязного, непредсказуемого? Всего, что нельзя засунуть в твою идиотскую экселевскую таблицу?!

Она шагнула к нему, и он, подчиняясь инстинкту, отступил на полшага.

– Ты просто трус, Виктор! Жалкий, перепуганный клерк! Прячешься за своими цифрами и планами, потому что до смерти боишься почувствовать хоть что-то настоящее!

В последнем порыве слепой ярости она развернулась и с силой толкнула ветхую стопку старых журналов, лежавшую у самой лужи.

Грохот. Всплеск.

Пачка бумаги рухнула в воду, подняв фонтан грязных, ржавых брызг. Несколько тяжелых, мутных капель шлепнулись на безупречно чистые брюки Виктора. И тут же начали расплываться темными, уродливыми, похожими на язвы пятнами.

На секунду его накрыла паника. Та самая, липкая, иррациональная, которую он так презирал. Эмоция, что однажды заставила его пойти против протокола, против логики, против самого себя. Эмоция, которая разрушила его мир. Он ненавидел ее. И в этот момент он ненавидел Лину за то, что она вновь выпустила ее на волю. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, и уставился на грязные пятна. Ему казалось, что это проступили его собственные, внутренние трещины.

Лина бросила на него взгляд, полный презрения и горького, опустошающего триумфа. Развернулась. И ушла, ее шаги затихли на лестнице.

Виктор остался один. В густой, пахнущей тленом тишине, которую нарушал лишь монотонный, сводящий с ума, безупречно аритмичный звук.

Кап.

Дэн закончил. Последний винтик встал на место с мягким, приятным щелчком. Он нежно протер лакированную крышку проигрывателя мягкой тряпкой, стирая следы своих пальцев. Маленькая, честная, неоспоримая победа. Механизм либо работает, либо нет. Этот работал.

В стопке старых, пахнущих винилом пластинок он нашел то, что искал. Бах. Виолончельные сюиты. Строгая, безупречная, математически выверенная гармония. Архитектура звука. Ничего лишнего. Никаких эмоций, только чистая структура. Он осторожно опустил иглу на дорожку.

Комнату наполнил глубокий, бархатный, вибрирующий голос виолончели. Дэн прикрыл глаза. На одно благословенное мгновение навязчивая, приторная мелодия его собственного хита, вечно играющая в голове, отступила, подавленная неоспоримым гением Баха.

Он не услышал, как подошла Элеонора. Он почувствовал. Воздух за спиной уплотнился. Она стояла рядом, глядя не на него, а в огромное окно, за которым серое, холодное море жевало прибрежные скалы.

– Красиво, – произнесла она наконец. – Структура. Порядок.

Пауза. Дэн напрягся всем телом, ожидая удара.

– Он бы это не оценил.

Дэн молчал. Он отчаянно не хотел знать, кто этот «он».

– Мой сын, – сказала Элеонора, все так же глядя на море. Ее голос был ровным, лишенным интонаций, словно она зачитывала сводку погоды. – Он любил хаос. Шум. Жизнь, которая бьет через край.

Она медленно повернула голову и посмотрела прямо на него. В ее глазах не было ничего. Ни печали, ни гнева. Выжженная дотла пустота.

– Поэтому он так любил вашу песню. Он слушал ее без конца. Особенно в последние дни.

Мир Дэна качнулся и поплыл. Музыка Баха, его убежище, превратилась в отдаленный, бессмысленный гул. Звук его собственного сердца в ушах стал громче.

– Она была последним, что он слушал. Перед тем как…

Элеонора не закончила. Ей и не нужно было.

Его вина, до этого момента абстрактная, профессиональная, вина самозванца перед лицом искусства, вдруг стала конкретной. Осязаемой. Чудовищной. Личной. Он больше не был просто мошенником, обманувшим музыкальную индустрию. Он стал автором саундтрека к чужой смерти. Невольным композитором чужой трагедии.

Он опустил взгляд на свои руки, которые всего минуту назад создали гармонию из сломанного механизма. Теперь ему казалось, что они испачканы в чем-то невидимом, липком и несмываемом. В чем-то гораздо худшем, чем машинное масло.

Ярость гнала Лину вниз по лестнице. Ее трясло. Унижение горело на щеках кислотой. Ей нужно было что-то разбить. Сломать. Заорать. Выплеснуть из себя этот яд, пока он не сжег ее изнутри.

«Комната Тишины».

Она шла туда не за покоем. Она шла туда, чтобы выкричать свою ненависть. Чтобы орать так, чтобы задрожали каменные стены отеля.

Подвал встретил ее холодом старого камня и запахом влажной земли. Тяжелая, обитая серым звукопоглощающим материалом дверь. Ручка повернулась с тугим, вязким усилием. Дверь отворилась с тихим, всасывающим шипением, словно комната выдохнула остатки воздуха.

Лина шагнула внутрь. Повернулась и закрыла ее за собой.

Щелчок замка прозвучал глухо, окончательно.

И наступило Ничто.

Это не было тишиной. Тишина – это всего лишь отсутствие шума. Это было абсолютное, физическое отсутствие звука как среды. Вакуум. Он немедленно начал давить на барабанные перепонки, создавая фантомный звон. Лина открыла рот, чтобы закричать.

Звук застрял в горле. Он не родился.

Она оглохла к внешнему миру. И впервые по-настоящему, до ужаса отчетливо услышала себя.

Глухой, оглушительный рев крови в ушах. Удары собственного сердца, тяжелые и медленные, как удары молота по наковальне где-то в глубине грудной клетки. Тихий, жуткий скрип собственных суставов при малейшем движении.

Черные, поглощающие свет стены, казалось, высасывали из нее не только крик, но и сам гнев, саму ее сущность. Она пришла сюда сразиться, но в абсолютной пустоте врага не оказалось. Виктор с его ледяным голосом испарился. Бывший партнер с его ворованным талантом превратился в тень. Все внешние раздражители, на которые можно было направить свою ярость, исчезли.

Осталась только она. И зияющая, черная дыра внутри. Ее ярость была лишь щитом, тонкой, хрупкой скорлупой, прикрывающей эту пустоту. И теперь щит исчез. Растворился.

Она не закричала.

Сил не хватило даже на вздох.

Она медленно, как во сне, сползла по гладкой, безразлично-холодной стене на пол. Обхватила себя руками, сжалась в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее. И из ее глаз полились слезы. Беззвучно. Молча. В этом вакууме даже плач не имел голоса.

Столкновение с внутренней тишиной оказалось страшнее любого крика. Монстры, которых она так яростно и тщательно рисовала в своем альбоме, были лишь детскими карикатурами, бледной тенью этого всепоглощающего, безмолвного ничто, которое, как она с ужасом поняла, и было ею самой.

Глава 5: Маски спадают

После слов Элеоноры Дэн больше не мог чинить вещи.

Раньше в этом был его личный, понятный только ему порядок. Каждый выверенный поворот отвёртки, щелчок встающей на место шестерни, тихое гудение заработавшего механизма – всё это было нотами в его собственной музыке тишины. Этот ритуал изгонял другой, проклятый: навязчивую, въевшуюся под кожу мелодию его единственного хита. Теперь убежище стало ловушкой. Слова Элеоноры – «это была любимая песня моего погибшего сына» – вплавили его музыку в чужое горе, превратив случайный аккорд в эпитафию. Он прикасался к остывшим латунным деталям проигрывателя и чувствовал не удовлетворение от законченной работы, а холод и тяжесть надгробного камня.

Он бродил по отелю, как неприкаянный. Коридоры, казалось, вытянулись и стали уже. Скрип половиц под подошвами его рабочих ботинок звучал обвинением. Он больше не искал, что починить. Он искал место, где нет звуков – ни внешних, ни тех, что крутились у него в голове.

Главный холл-обсерватория тонул в вечернем, густом сумраке. Стеклянный купол над головой был глухим, как затянутое илом глазное дно. Единственная лампа под тусклым абажуром выхватывала из темноты остров потёртой мебели: два кресла и диван, оставляя углы тонуть в тенях, плотных, как войлок. Дэн опустился на диван, провалившись в его податливую, пахнущую пылью и чем-то сладковато-тленным глубину. Тишина здесь была не пустой, а тяжёлой, словно старое ватное одеяло, пропитанное чужими снами, чужими страхами.

Его рука, безвольно лежавшая на бархатной подушке, нащупала что-то твёрдое, с острыми углами. Он вытащил предмет на свет.

Альбом.

Чёрная, добела истёртая по краям обложка из искусственной кожи. Он сразу понял, чей он. В памяти вспыхнула паника в глазах Лины, когда он на мгновение замер у её порога прошлой ночью. Это было её. Её тайный, колючий мир.

Первый импульс был правильным. Положить на видное место. Не трогать. Чужое. Запретное.

Но что-то внутри него самого было сломано. Не механизм, который можно разобрать, смазать и собрать заново. Элеонора своими тихими, безжалостными словами стёрла границу между его виной и чужой трагедией. И теперь чужая боль больше не казалась чужой. Им двигало не любопытство. Им двигала отчаянная, почти животная потребность в доказательстве, что не он один раздавлен чем-то, чему нет имени. Что кто-то ещё кричит в этой удушающей, вязкой тишине.

Его пальцы, привыкшие к фактуре дерева и холоду металла, дрогнули, подцепляя обложку.

И он увидел.

Это не были рисунки. Это были крики, застывшие в графите.

Первая страница – лицо, искажённое беззвучным воплем, рот растянут до ушей, глаза – пустые дыры. Дальше – руки, сплетённые в тугой, невозможный узел, ломающие собственные пальцы. Фигура, свернувшаяся в клубок, из спины которой, прорывая кожу, росли острые, как иглы, шипы. Он листал страницу за страницей, и уродство, запечатлённое на них, не отталкивало. Оно резонировало.

Он смотрел не как зритель. Он слушал как музыкант. Каждый резкий, яростный штрих был скрежетом металла по стеклу. Каждая жирная, вдавленная в бумагу тень – глухим, утробным гулом, от которого вибрирует в груди. Эти визуальные вопли были точной, безупречной партитурой того, что творилось у него в голове двадцать четыре часа в сутки.

Он остановился на последнем рисунке. Монстр с узнаваемо обаятельной, открытой, почти мальчишеской улыбкой. Улыбкой, которую художник одновременно любил и ненавидел до такой степени, что пытался стереть её с лица земли, но вместо этого лишь запечатлел навечно. Дэн поднёс альбом ближе, почти касаясь носом бумаги, ища в хищном оскале знакомые черты её бывшего.

И почувствовал запах. Не бумаги. Пахло пылью от ластика – едкий, горьковатый призрак сотен отчаянных, бессильных попыток стереть то, что уже стало частью листа. Запах борьбы. Запах поражения.

Лина сидела на холодном полу своей комнаты, обхватив колени. Пустота. После «Комнаты Тишины» она не чувствовала ни облегчения, ни очищения. Только звенящую, выстуженную, стерильную пустоту. Гнев, который был её топливом, её бронёй, её единственной опорой, просто испарился, оставив после себя дыру с гладкими, скользкими краями.

И в этой дыре родилась мысль, холодная и острая, как игла.

Альбом.

Её сердце остановилось. Потом забилось снова, но уже по-другому – сухо, панически, как пойманная в банку муха, бьющаяся о стекло.

Она оставила его в холле. На диване.

Это было хуже, чем оказаться голой. В дневнике были бы слова, а словам можно лгать. В альбоме была она сама. Вывернутая наизнанку. Без кожи.

Она вскочила. Колени хрустнули. Не чувствуя ног, она почти бегом спустилась по лестнице, замирая на последней ступеньке, прячась в тени, где запах пыли был гуще.

И увидела свой худший кошмар, ставший явью.

Дэн. Он сидел в тусклом, жёлтом свете единственной лампы и держал в руках её открытый альбом. Он не просто листал. Он смотрел. Он вглядывался в её монстров.

Первой реакцией была ярость – горячая, спасительная, заполняющая пустоту. Она шагнула из тени на свет.

– Наслаждаешься? – голос был тихим, но в каждом звуке звенел яд. – Нашёл развлечение поинтереснее сломанных часов?

Дэн медленно поднял на неё глаза. В них не было ни насмешки, ни отвращения, ни даже той унизительной жалости, которой она боялась больше всего. Только тяжёлое, глухое, почти братское узнавание, от которого у Лины перехватило дыхание.

Она заставила себя сделать ещё шаг, подойти ближе, чтобы он не видел, как дрожат её руки. Голос тоже начал дрожать.

– Что молчишь? Ищешь, что бы ещё… «починить»? Или это уже сломано достаточно, даже для тебя? Давай, скажи. Скажи, что это уродливая мазня. Что это…

Он перебил её. Не словом. Он медленно, с почти ритуальной аккуратностью, закрыл альбом. Хлопок обложки в тишине прозвучал как выстрел. Он не отдал, а протянул его ей обеими руками. Как нечто ценное. Как реликвию.

– Они… – он запнулся, ища слово, то единственно верное, которое не было бы ложью или оскорблением. – …живые.

Два слова. Простых. Неуклюжих.

Они пробили её броню насквозь. Не комплимент. Не оценка. Констатация факта. Признание. Вся её выстроенная из сарказма и цинизма оборона рассыпалась в прах. Она выхватила альбом из его рук, прижимая к груди как щит. Но было поздно.

Дэн не отвёл взгляд. Его палец – палец механика, музыканта, в заусенцах и пятнах машинного масла – поднялся и легко коснулся чёрной обложки, словно указывая на того самого монстра с изуродованной улыбкой.

– Вот этот… – сказал он тихо, почти шёпотом, словно боясь спугнуть что-то в этой комнате. – Он самый громкий.

Громкий.

Слово взорвалось в голове у Лины. Он услышал. Он услышал её беззвучный крик, её молчаливую ненависть, её застывший в графите вопль. Он перевёл её визуальный ад на единственно понятный ему язык – язык своего собственного, звукового кошмара.

Она смотрела на него, и впервые видела не просто странного, молчаливого парня, одержимого починкой хлама. Она видела человека, который смотрит на неё из такой же точно камеры-одиночки, с такими же обитыми звукоизоляцией стенами.

Она ничего не ответила. Просто кивнула. Один раз. Резко. И, развернувшись, ушла обратно вверх по лестнице, прижимая альбом к груди так сильно, что острые углы впивались в рёбра. Пустота внутри никуда не делась, но теперь у неё появился странный, едва различимый резонанс. Словно в соседней камере кто-то тоже стучал в стену.

Виктор заперся в номере «Орион». После перепалки на чердаке, после унизительного, полного поражения в споре с хаосом, его мир требовал восстановления. Его личность, построенная на фундаменте логики и контроля, дала трещину. Он должен был её заделать. Немедленно.

Он сел за стол. Достал лист бумаги, разлинованный им же с помощью линейки с точностью до миллиметра. Каллиграфическим, лишённым эмоций почерком вывел заголовок: «ПЛАН РЕИНТЕГРАЦИИ. ВЕРСИЯ 3.1».

Анализ рынка труда для топ-менеджмента (Q4). Выявить ключевые отрасли, демонстрирующие рост.

Оптимизация резюме. Акцент на измеримые достижения: сокращение издержек на 18%, рост операционной эффективности на 22%.

Возобновление нетворкинга. Составить матрицу приоритетных контактов (A, B, C).

Он писал, и знакомые, как молитва, слова должны были вернуть ему чувство контроля. Но магия не работала. Его взгляд, против воли, снова и снова соскальзывал с листа и упирался в потолок.

Там, на идеально ровной, белой поверхности, проходила тонкая, но отчётливая тёмная линия.

Трещина.

Она начиналась у карниза, шла тонкой, едва заметной нитью, потом резко изгибалась, словно уклоняясь от невидимого препятствия, расширялась в уродливую паутину и снова истончалась, затухая где-то над центром комнаты. Она была единственной нелогичной, неправильной деталью в его строгом, симметричном номере «Орион». И она сводила его с ума.

Эта трещина была системной ошибкой. Дефектом в идеальной геометрии пространства. Она была таким же иррациональным, не поддающимся контролю фактором, как этот отель, как эта ядовитая женщина с чердака, как его собственное решение, разрушившее всё. Она была здесь, прямо над его головой, как неопровержимое, насмешливое доказательство: его система дала сбой, и мир больше не подчиняется его правилам.

Он пытался её не замечать. Заставлял себя смотреть на пункт 4: «Проработка легенды для объяснения полугодового перерыва в карьере (профессиональное выгорание, творческий отпуск, семейные обстоятельства – выбрать оптимальный вариант)…». Но буквы расплывались. Взгляд снова полз вверх, к этому тёмному шраму на белой коже потолка.

В порыве бессильной, холодной ярости он скомкал свой безупречный план. Бумага захрустела в тишине. Он не швырнул его, нет. Он аккуратно, с выверенным движением, опустил смятый комок в мусорную корзину. Контролируемый акт капитуляции.

Он подтащил к стене тяжёлый стул, отполированный до блеска. Взобрался на него. Дорогой шерстяной костюм стеснял движения. Его палец, привыкший к гладкой поверхности смартфона и холоду стали перьевой ручки, медленно, почти с суеверным страхом, поднялся и коснулся потолка. Он ощутил прохладную, сухую шероховатость побелки, а потом – пустоту. Края трещины были острыми, как у разбитого фарфора. Он провёл по ней кончиком пальца, от самого начала до конца, изучая её непредсказуемый, хаотичный маршрут.

Он не пытался её заделать. Он просто стоял на стуле в полной тишине и изучал этот дефект. Словно пытался прочесть в нём какое-то зашифрованное послание, понять его логику.

Именно в этот момент, когда его палец замер на самом широком участке разлома, там, где трещина расходилась звездой, в его голове родилось новое, холодное и кристально ясное подозрение. Оно было лишено эмоций. Чистая, голая гипотеза.