Текст книги "Штрафбат Его Императорского Величества. «Попаданец» на престоле"

Автор книги: Сергей Шкенёв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Не говори ерунды, граф! Народ и Величество едины, да… но ты ведь тоже народ?

– Имею честь быть им.

– Ну вот! – назидательно выставляю указательный палец. – Указан враг внешний, а не внутренний. Нет, будут и они, но несколько позже. А сейчас не мешай.

Сбил с мысли. Ладно, начнём с главной, она не забывается. Шум стихает, едва только поднимаю руку – смотрят с надеждой и выжиданием.

– С сегодняшнего дня я объявляю в Российской Империи осадное положение. Да, держава наша в кольце врагов… пусть так! Можно атаковать в любую сторону. Везде, куда ни глянь, мы видим английские флаги. Доколе? Доколе эти пауки будут жиреть на нашей крови? Их липкие жадные лапы протянулись и сюда, в самое сердце России! Мерзкие ублюдки ударили по самому святому – по праву человека защищать свою Родину. Именно на их кровавое золото у дворян отнято великое служение – воевать за веру, царя и Отечество! Да, я говорю об "Указе о вольностях дворянских", фальшивке, написанной в Лондоне, и нанёсшей ущерб единственным союзникам нашим – армии и флоту.

Недовольный ропот за спиной – немногим понравится бомба, брошенная в тарелку с паштетом из трюфелей. Впрочем, ропот недолгий – он быстро сменился чёткими негромкими командами Аракчеева, звуками плюх и зуботычин, хрустом выворачиваемых рук… трудовые будни императорского дворца.

– Повелеваю! – зарокотали барабаны. – Нет, прошу! Братья и сёстры, Отечество в опасности! Прошу – защитим!

Хм… что-то я отвлёкся от основной темы – про защиту и опасность нужно было сказать в самом конце. Ладно, повторюсь, невелика забота. Так… недовольных отменой "Указа о вольностях дворянских" уже увели? Вроде увели, но военный министр, временно исполняющий обязанности наркома внутренних дел, всё ещё настороже – он-то хорошо знает, что именно будет объявлено далее.

– Братья и сёстры! Обливается кровью сердце моё. Скорбь и удивление поселились в нём от взгляда на Отечество. Что вижу я? Нарушаются законы Божьи и человеческие! Невозможно одновременно служить Богу и мамоне, и невозможно служить Родине, пользуясь ей, как свинья пользуется своим корытом. Дворяне, соль земли русской и плоть от плоти её, по наущению злокозненных врагов наших забыли заветы прадедов – служить, беречь, приумножать. На радость супостату земля наша раздёргана на тысячи кусочков, разорвана по живому… Тому более не бывать! Отныне и навеки – у земли есть только один хозяин!

Опять сзади шум. Если так дальше пойдёт, то на балконе останемся вдвоём с Марией Фёдоровной. И ещё Ростопчин, в прошлом месяце объявивший свои деревеньки государственной собственностью, а крестьян – вольными хлебопашцами. Правда, говорят, при заключении договоров на аренду пашен, покосов и пастбищ, между желающими произошёл грандиозный мордобой.

Вот, зараза… а ведь и до топоров дойдёт у самых нетерпеливых. Что-то упустил этот момент.

– Да, только один хозяин – император! Но! Но только после победы и только тогда! Светлое будущее наступит, обязательно наступит. Потому что наше дело правое, враг будет разбит, и победа будет за нами!

Ещё один условленный знак, и оркестр внизу грянул «Марш авиаторов». Ну… почти его. Конные драгуны с палашами наголо оттесняли людей от дворца, освобождая место для прохода войск. Поначалу просто хотели разделить толпу надвое, оставив середину площади, но этому категорически воспротивился отец Николай. Мол, не по православному обычаю – поворачивать народ жопою к самодержцу. К стоящей спиной Красной Гвардии сие не относится, так как военная надобность предполагает некоторые послабления.

Парад открывает гвардейская дивизия полковника Бенкендорфа – они единственные, кто успел пошить обмундирование нового образца. Зелёный цвет формы разбавлен медным блеском пуговиц и золотом погон, на ногах сапоги с коротким, чуть ниже колена, голенищем, на головах суконные шлемы, знакомые до боли исключительно мне одному.

Мы не дрогнем в бою

За Отчизну свою,

Нам родная страна дорога.

И железной рукой

Защитим дом родной,

Разгромим, уничтожим врага!

Печатают шаг так, что, кажется, чугунные фонарные столбы вот-вот выпрыгнут из мостовой и убегут в испуге. Полковник командует, перекрикивая хор:

– Р-р-нение на… лева-а-а!

Поднимаю руку в приветствии – соболья опушка мономаховой шапки щекочет приложенные к виску пальцы. Орлы! Не всё по кабакам шпорами звенеть, когда-то и повоевать надобно.

А уже гремит новая мелодия и мощные басы дьяконов подхватывают:

Дан приказ ему на запад.

За родную сторону.

И пошли артиллеристы

На Великую Войну!

Не эти ли батареи помогли навести порядок в ночь покушения? Они – длинный нос Багратиона мудрено с чем-то спутать, разве с его пушками. Следом – кирасиры, драгуны и гусары. Просто под музыку – чести иметь собственный гимн ещё не заслужили. А вот бывшие штрафники…

Красногвардейцы – царь отдал приказ.

Красногвардейцы – зовёт Отчизна нас.

И из кулибинских фузей

За павших братьев и друзей

За нашу Родину – огонь, огонь!

Плохо мне… что-то душу наизнанку выворачивает, и скребёт по ней железной щёткой. Усталость и опустошение навалились тяжким грузом на плечи, пригибают спину и ноги. Уйти нельзя – торжественный приём, начавшийся почти сразу же после парада, в самом разгаре.

– Павел, ты как себя чувствуешь? – обеспокоенная долгим молчанием императрица заглядывает в лицо.

– Спасибо, дорогая, очень хреново.

– Исключительно коротко и точно. Хотя грубо.

– Душа моя, педерастическую утончённость натуры давай оставим недобитым мсье Робеспьером французским аристократам. Кстати, о них… Указ о выдворении Людовика Восемнадцатого из пределов Российской империи уже готов?

– Да, Ваше Императорское Величество, – не отходящий ни на шаг от августейшей четы Ростопчин предъявил пухлую папку. – Изволите взглянуть?

– Не хочу. Людям хоть иногда нужно верить на слово, не так ли? И в конце-то концов, долго ещё будешь около меня тереться? Походи, с народом поговори… придворные ведь тоже народ? Не знаешь? Вот и я не знаю. А чего у всех такие кислые рожи?

– Боятся бунтов, Ваше Императорское Величество.

– Устроенных, несомненно, на английские деньги? Вроде того, что через месяц случится в имениях братьев Воронцовых?

Канцлер поперхнулся так и не начатой фразой:

– А-а-а…

– Фёдор Васильевич, право слово, при твоей должности нужно уметь хоть немного заглядывать в будущее.

– Извините, Ваше Императорское Величество, – Ростопчин выглядел слегка растерянным. – Я могу уже заняться подготовкой к… э-э-э… к заглядыванию?

– Несомненно, дорогой граф. И поговорите, на всякий случай, с отцом Николаем.

– Зачем?

– Мне почему-то думается, что он сможет присоветовать хороших специалистов по… хм… по изучению грядущего.

– Слушаюсь, государь!

Ушёл, да что там ушёл, почти убежал. Счастливый человек, сейчас займётся любимой работой, а кое-кому торчать тут до глубокой ночи, угрюмой рожей отпугивая желающих выразить своё восхищение. Восхищение чем? Уж не тем ли, что фактически отменил крепостное право и оставил придворных лизоблюдов без средств к существованию? Интересно, когда же до них это дойдёт? Видимо, никогда – самых сообразительных арестовали прямо во время речи. Или самых тупых, не догадавшихся спрятать недовольство?

Ладно, посмотрим, как завтра запоёте, когда обнародуют ещё кое-какие указы. Сюрпри-и-и-з!

– Павел? – Мария Фёдоровна опять обеспокоена.

Ах да, нынче траурное мероприятие, и улыбаться нельзя совершенно. Даже злорадно. Тем более – злорадно.

Документ 10

"Петербургские ведомости.

– Сего июня 7 числа отлучился без ведома надв. сов. Павла Кирил. Кревати дворовой его крепостной человек Николай Козмин сын Вздорнев, которой приметами: росту малаго, сухощав, лицем бел, волосы имеет светлорусые, глаза в прикос, платье на нем камзол и штаны серонемецкаго сукна, а от роду ему 22 года. Ежели где таковой окажется с видом каким бы то ни было или без виду, то задержав его представить в надлежащее присутственное место для доставления к помянутому советнику Кревате, 2 адмиралтейской части 1 кварт. в дом под Љ 25.

– 4 адмиралт. части в 1 квартале под Љ 41 продается семья людей – муж с женою и двумя детьми, сыном 6 и дочерью 8 лет. Отец их хорошей кучер, а мать исправная прачка и знает поварничать и портняжить.

– В 1 линии в доме под Љ 244 есть заморская треска рыба, продажа которой поручена артельщику Кузьме.

– Пропала лягавая собака кобель, у которой шерсть белая рединькая с крапинками, а глаза в темных круглых пятнах, как в очках. Ежели кто поймав приведет на Невской прешпект, в дом Михайлова, под Љ 11, тому дано будет 25 рублей.

– В Малой Коломне, на речке Пряшке, в доме купца Шестова продается 15 лет мальчик, поведения хорошаго и которой пишет изрядно. Цена оному 300 р.

– На В. О. у Тючкова мосту в Ржевском трактире под Љ 292 у капельмейстера Ганзина продаются 6 мальчиков, кои по полутору году были в учении, из коих двое играют на скрипках, двое на флейтах и двое на волторнах. О цене же оных спросить у вышеозначеннаго капельмейстера Ганзина."

Документ 11

«От генерал-лейтенанта и всей артиллерии инспектора графа Аракчеева всем селитренным поставщикам, желающим ставить в артиллерию на Шостенские пороховые заводы селитру, объявляется, что им притеснений: как в приеме оной селитры, так и в заплате за оную из казны денег делано не будет потому, что на помянутых заводах денег ныне состоит 84,900 р., да ассигновано из казенных палат 106,375 р., а на случай многой поставки селитры, есть ли будет оной суммы недостаточно, то из артиллерийской экспедиции в скорости еще доставлено будет. А дабы выдача денег и проба селитры была без замедления делана, то предписано от его сиятельства начальнику заводов брать подписки от самих поставщиков селитерных, котораго числа прибудет на заводы, когда сделается проба селитры и когда выдача денег последует, и оныя подписки представлять к нему, следовательно всякой поставщик и властен будет в оных подписках объяснять, есть ли ему от заводов какое притеснение или остановка в выдаче денег сделана будет, да самим графом будет усмотрено время, сколько продерживаемы они бывают на заводах. Сего иуля 15 года 1799»

Глава 11

В доме купца третьей гильдии Александра Фёдоровича Белякова царил переполох. Как и положено приличному переполоху, он сопровождался бестолковыми метаниями разом побледневшей жены, ревом испуганных детей, и захлёбывающимся лаем цепных кобелей в палисаднике. А утро так прекрасно начиналось… чтобы закончиться стуком в двери. Суровый офицер в зелёном мундире непривычного кроя и странном кивере, напоминающем богатырский шлем, нетерпеливо забарабанил буквально минуту назад. Но этого времени оказалось достаточно для возникновения в купеческой душе смятения и ужаса. Вести, приходящие с оказией из столицы, тому весьма способствовали.

– Открывай! – надрывался служивый.

Александр Фёдорович смотрел на незваного гостя с высоты второго этажа, по обычаю поставленного поверх каменных подклетей, и лихорадочно размышлял о причинах столь неприятного визита. Уж не Суздальские ли монахи, многие годы безуспешно оспаривающие у Подновской слободы славу огуречной столицы и право поставлять сей деликатный овощ к царскому столу, подсуропили?

– Открывай, говорю! Надобность государева!

А делать-то и нечего, попробуй такому не открыть.

– Иду-иду! – купец тяжело вздохнул, перекрестился на образа в красном углу, и заспешил вниз по лестнице, не доверяя столь важного дела домочадцам. Лишь на ходу многозначительно посмотрел на супружницу, понятным движением разъяснив порядок приёма важной государственной персоны.

Тяжёлая дубовая дверь с толстыми железными полосами поверх досок без скрипа распахнулась, и гвардеец упёрся взглядом в сияющее невиданным радушием лицо купца. На купчину, как предполагалось ранее, тот никак не тянул – худощав слегка, солидного брюха нет, и волосы лампадным маслом не смазаны.

– Милости просим, Ваше Высокопревосходительство, заглянуть в нашу скромную обитель.

Начинается. Иван Петрович Кулибин особо указывал на известную скромность нижегородцев – одну из разновидностей гордыни. Местные купцы и промышленники, строя хоромы, вызывающие зависть столичных князей с графьями, упорно именуют их домами. В Нижнем Новгороде нет дворцов – даже у губернатора, быстро проникающегося сим духом.

– До Высокопревосходительства мне ещё лет триста служить, – гвардеец решительно остановил поток славословий и представился. – Гвардейской дивизии прапорщик Акимов, честь имею! Ты Беляков будешь? Распишись в получении письма.

Александр Фёдорович с опаской взял в руки пакет, украшенный пятью печатями, и с вопросительными интонациями предложил:

– Так, может, подниметесь, Ваше благородие? Там и перо с чернильницей, и всё остальное, к ним прилагающееся…

Прапорщик молча но благосклонно кивнул, и проследовал за хозяином по чуть поскрипывающим, начищенным речным песком ступенькам. Наверху уже поджидала хозяйка с расписным подносом, на котором заманчиво так располагалась высокая серебряная стопка в окружении крохотных огурчиков.

– Это что сие означает?

– Так ведь оно по старине положено.

– По старине? – Акимов с подозрением глянул на потемневшие от времени иконы. – Уж не раскольничаешь ли ты?

Глаза купца потухли, чтобы тут же вспыхнуть какой-то потаенной грустью:

– Да куда уж нам, Ваше благородие. Капиталы раскольничать никак не позволяют – маловаты оне.

– Маловаты?

– Вот истинный крест!

– Разберёмся! – гвардеец с лихостью, выдающей опыт, опрокинул стопку, вдумчиво зажевал огурчиком, и хотел было поставить её обратно. Но поднос исчез вместе с хозяйкой. – Э-э-э… куда?

– В карман. Соизвольте принять небольшой… ой!

Аккуратная, без членовредительства, но сильная оплеуха опрокинула купца на пол. Прапорщик навис сверху грозовой тучей:

– Взятка? А знаешь ли ты, образина, что взятки придуманы англичанами для нанесения ущерба государству Российскому?

– Виноват, Ваше благородие… – Беляков с трудом сел и прислонился к высокой голландской печке. – Так это что, таперича совсем… никому? И даже..?

Акимов подбросил в руке злополучную стопку:

– Давал, значит?

– Как же без того? В коммерческом деле без того вообще никак.

– Списки составишь – кому, сколько, как часто. Понял? Грамоте разумеешь?

– Без неё тоже нельзя. Еленка, подай перо с чернилами, да пусть накрывают обед уставшему от государевых забот их благородию! Пошевеливайтесь там у меня!

За обедом, во время которого Александр Фёдорович старался не жевать пострадавшей левой стороной, ледок недоброжелательности между купцом и офицером окончательно исчез. Прапорщик справедливо рассудил, что третья гильдия вполне может быть приравнена к обер-офицерскому званию, а потому отдавал должное блюдам, совершенно не чинясь.

– Вот скажи мне, Сергей Викторович, ты государя-императора видел?

– Конечно, я же в гвардии состою. И даже несколько раз… но не будем об этом.

– Ну и какой он из себя? – Беляков оглянулся, убедился, что никто не подслушивает, и перешёл на шёпот. – А то у нас слухи пошли, будто царя подменили.

– Это кто такое говорит? – Акимов отставил поднесённую к губам стопку и погладил усы, пряча жёсткую усмешку.

Ему уже доводилось слышать нечто подобное по дороге в Нижний – в Вологде, в Ярославле, Балахне. Нет-нет краешком уха и ухватит ползущие россказни о чухонском младенце, подброшенном матушке Екатерине взамен убиенного Понятовским цесаревича Павла Петровича. А теперь, дескать, тот чухонец вырос и оказался злым немецким карлой, желающим обратить православный народ в латинскую веру.

– Да ведь слухами земля полнится, Сергей Викторович, – развёл руками купец.

– Кабы через край не полилось! – от удара кулаком по столу подпрыгнули тарелки.

– Что не полилось? – не сообразил Беляков.

– А то, чем полнится!

Купец поёжился и поспешил перевести разговор в другое, более безопасное русло:

– Это точно, народец у нас такой – соврут, и возьмут недорого.

– Не только у вас.

– Беда… А вот скажи, Сергей Викторович, как оно на самом деле приключилось? Из-за чего англичанка так на царя-батюшку взъярилась, что на душегубство пошла?

Прапорщик опять погладил усы и задумался. Слухи ведь откуда-то берутся? Они же не вошь, способная сама собой расплодиться в пропотевшей да нестиранной рубахе? Кому-то они выгодны? А ежели так, то…

– А дело там простое, Александр Фёдорыч, – Акимов взялся за стопку. – Ещё в бытность государя Павла Петровича наследником престола, отправился он в путешествие по Европам – других посмотреть, себя показать. Ну и заодно, так сказать, невесту приличную присмотреть. Обычное дело у царственных особ. Да, кстати, а чего это любезная Елена Дмитриевна нами пренебрегает? Нехорошо…

– Бабское ли дело, Сергей Викторович? Оно ведь, как известно…

– Зря ты так. Ещё Пётр Великий указывал бывать на ассамблеях непременно с жёнами.

– Так то на ассамблеях! Хотя… Еленка, иди-ка сюда!

Вечером того же дня.

– Кыш, проклятая!

Толстая трёхцветная кошка, неторопливо пробиравшаяся по неведомым кошачьим делам куда-то в сторону курятника, получила столь сильного пинка, что несколько раз перевернулась в воздухе, и упала прямо в свиное корыто. А нечего под ногами путаться, когда хозяйка не в духе.

Капитолину Ивановну Воробьёву нельзя было назвать злой, но сегодня даже куры попрятались, чуя надвигающуюся отнюдь не с неба грозу. И было от чего печалиться – известная поставщица новостей, злыми языками именуемая за глаза сплетницей, сорокой и гадюкою, теряла она заслуженную славу всезнающей особы. Как же так, уже полдня как к Беляковым прибыл грозный гвардейский офицер, весь из себя красавчик и усач, а никто до сих пор не ведает подробностей. То ли арестовывать приехал, то ли, что самое худшее, медаль привёз. Совсем теперь Елена Дмитриевна зазнается… Мужнина награда, это ведь не новый чепец, в который любая кошка нагадить сможет, и не новое платье из жёлтой тафты, собирающее подолом коровьи лепёшки на дороге…

Нет, не дадут медаль. Но на каторгу тоже ничего – разговоров не на один месяц хватит. Ну где же Еленка с новостями? Не идёт… а ещё кума, детей крестила.

– Капитолина Ивановна, сударыня моя, что же ты, и гостей не видишь? – голос любимой подруги (глаза бы выцарапать!) показался ангельским пением.

– Елена Дмитриевна, матушка! – сколько же энергии в маленькой и сухонькой, телосложением оправдывающей прозвище Воробьиха, женщине, а? Поскакала по двору, вот-вот взмахнёт крылышками, да и взлетит в горние выси. – Замечталась вот… Да проходи, голубушка, проходи – завсегда рада видеть и почтение выразить. Чайку ли приказать поставить, али наливочки вишнёвой испробуем? Хоть и прошлогоднего урожаю, но вкуснотиш-ш-ш-а!

– Так ведь не праздник?

– Да мы капельку. Твой-то тоже скоро к Макарию отъезжает? Мой вечор уж покатил. Вот за успешную ярмонку и употребим.

– Нет, Капушка, Александр Фёдорович задержится. Уж и не знаю, поедет ли нонеча…

– С гостем, поди, водку пьёт?

– Её, окаянную, – тяжело вздохнув, согласилась Белякова. – И как только здоровья достаёт, а? В прошлом году два раза пьян являлся, в позапрошлом один, и вот опять за старое.

Капитолина Ивановна, страдавшая от мужнина пьянства почитай каждые четыре месяца, с обидой поджала губы и внимательно посмотрела на гостью – не со смехом ли да укором говорит? Вроде бы нет, тоже переживает.

Как ни изнывала почтенная Воробьиха от любопытства, но правила приличия, соблюдаемые в купеческих семьях гораздо строже, чем у ветреного дворянства, не позволили сразу же приступить к расспросам. Сначала, и не менее часа, обсуждали виды на урожай огурцов и капусты на волжских островах, посетовали на неважно завязавшиеся вишни в садах, о детях, коих у каждой по трое, о будущей Макарьевской ярмонке, высоких ценах на китайский чай, единогласно осудили любителей пить его внакладку, а не вприкуску… И лишь после этого Ивановна решилась перейти к главному.

– Гляжу, Дмитриевна, у тебя шаль новая?

– Да где там… о прошлом годе Фёдорыч на именины дарил.

– А я-то думала, что гостюшка нонешний привёз.

– Не, то особый курьер из Санкт-Петербургу с письмом от Ивана Петровича.

– Кулибина?

– Его сиятельства графа Кулибина!

– Да ну?

– Вот провалиться мне на этом месте, ежели вру. Хоть и высоконько взлетел, да родственников-то не забыват.

– А рази родственник?

– А то! Двоюродную тётку моего Фёдорыча помнишь?

– Которая за Асафа-кулугура в Никульскую деревню вышла?

– Она самая. А Иван-то Петрович её свахи бабушкиной свояченице деверем приходится.

– Вот оно как… – с завистью протянула Капитолина Ивановна. Такое близкое родство с влиятельной персоной позволяло Белякову надеяться не только на медаль – глядишь, и в столицу переберутся. – А в письме чего пишет?

– То дело государственное и нас не касаемо, – Елена Дмитриевна строго нахмурила брови. – А вот гонец что рассказал…

Воробьиха нервно сглотнула слюну в предвкушении новости, и аж подалась вперёд:

– Ну же…

– Не нукай, сударыня. А рассказал господин гвардейский прапорщик всю, какую ни на есть, правду: почему англичане на нас войной пошли, да злобятся отчего.

– Да?

– Несомненная правда, голубушка Капитолина Ивановна, не изволь сомневаться! А дело было так… – купчиха подмигнула и понизила голос. – Когда государь наш Павел Петрович совсем юн был, то поехал он в земли аглицкие, прямо через океан-море. На корабле поплыл, знамо дело. А как приплыл, то пошёл в гости к тамошнему королю Егорию, счётом третьему. Ну, пир, конечно, горой, как и полагается у благородного состояния… напились, короче, допьяна.

– Нешто и оне потребляют? – изумилась Воробьиха.

– Англичане, те все до единого пьяницы горькие, – подтвердила Белякова с видом несомненного знатока. – Ну а государю, чтоб Отечество не обстрамить, тоже пришлось… да не в этом суть. Просыпается, значится, наш Павел Петрович поутру, а ихний Егорка по двору скачет, хохотом диким гогочет, да на палисадник указывает. Дескать, его-то Англия – цветок дивный, а Россия – крапива жгучая.

– Козёл! – прокомментировала Капитолина Ивановна.

– Вот! А государь, немного подумавши, портки расстёгивает, да всё что есть на цветок сей и возлагает!

– Срамотища.

– Чего бы понимала! Какая же срамота, ежели длиной в руку?

– Брешешь!

– Лопни мои глаза, если брешу – прапорщик точно обсказывал. Ну и вот… говорит Павел Петрович Егорке: мол на твою Англию я ложил с пробором, а ты попробуй на Россию положить.

– А тот?

– А чего тот? Тоже сгоряча дёрнулся, вроде как вытащил… а вытаскивать-то и нечего – в два раза меньше горохового стручка.

– Да ну?

– Вот тебе и ну! С тех пор и затаил англичанин злобу лютую за тот позор, значится. И козни строит, недомерок. Да ещё всех царёвых завистников к бунту подбивает.

– Это чего же получается…

– Об том и говорю – у кого в штанах меньше чем у котёнка, тот и бунтовать норовит, тот враг государю, потому что заняться-то более и нечем.

Воробьиха оживилась:

– Надобно непременно в полицию о братьях Татининых сообщить.

– Зачем?

– Так и у Якима, и у Мефодия… ой…

– Хм…

– Да я только слышала, – сразу принялась оправдываться Капитолина Ивановна. – Не подумай чего такого. Тебе-то с Фёдорычем вона как повезло… ой…

Ещё никому не приходило в голову измерить скорость передвижения слухов по земле Русской. Разве что гений академика Ломоносова способен был постичь непостижимое, но Михайло Васильевич уже давно как ушёл в край вечного знания и высшей мудрости. Так и бродили те слухи никем не измеренные.

Всего месяц прошёл после приезда прапорщика Акимова в Нижний Новгород, а последствия оного уже разошлись по стране, будто круги по воде от камня брошенного. Поднятой волною захлёстывало человеческие судьбы, ломало планы и чаянья, разбивало надежды. Следом прокатилась эпидемия дуэлей, всегда заканчивающихся смертью одного из участников. И разговоры, разговоры, разговоры… Сколько таких разговоров кануло в безвестность? Много. Но мы упомянем лишь два из них.

Первый случился в Орловской губернии, в имении отставного майора Житомирского полку Мелентия Григорьевича Яворского. Указывая на дверь молодому человеку, одетому с претензией на иноземный шик, он многозначительно поглаживал рукояти заткнутых за пояс халата пистолетов:

– Извольте покинуть мой дом, сударь! Я уверен, что именно вы никак не сможете составить счастье моей дочери.

– Но позвольте…

– Не позволю! Я не позволю своей единственной наследнице стать посмешищем для света, выйдя замуж за личность, проявляющую столь предосудительную англоманию. По большому счёту вы мне были по душе, но… Но скажу откровенно – пусть даже в ваших штанах шпага, а не булавка, общество всё равно будет уверено в обратном. Докажите, что это не так!

– Каким образом? – молодого человека бросало из пунцового румянца в мертвенную бледность.

– Единственным, достойным мужчины и дворянина – войною! Вернётесь героем – и можно будет вернуться к разговору.

Мы не будем упоминать имени этого юноши. Какое нам дело до прошлого, если в будущем жил он долго и счастливо, вырастил шестерых сыновей, назвав старшего Мелентием в честь деда, и умер в покое и почёте, окружённый многочисленными потомками. И драгоценной реликвией передавался в семье знак ордена Святого Георгия второй степени, вручённый одному из самых молодых русских генералов самолично императором Павлом Петровичем на дымящихся развалинах Вестминстерского аббатства.

Второй же разговор произошёл в Петербурге, на тайной квартире, снятой Александром Христофоровичем Бенкендорфом для конфиденциальных встреч, афишировать которые явно не стоило. На этот раз, противу обыкновения, собеседником командира гвардейской дивизии являлась не прекрасная незнакомка под тонкой вуалью, а усатый гусар, конфузливо теребивший лежавшую на коленях ташку.

– Итак, господин штаб-ротмистр, подведём итоги… Двести тысяч рублей серебром настолько грандиозная сумма, что мне не верится в верноподданнические чувства. Ну совершенно не верится. Как и в детский лепет о невозможности поднять руку на помазанника божия.

– Ваше превосходительство, я…

– Да, вы. Если судить по допросам графа Воронцова, то задаток за организацию покушения на императора Павла Петровича вы получили ещё в прошлом месяце. Так что же такого должно было произойти, если вы вдруг срочно просите о встрече, на которой добровольно сознаётесь в подготовке к убийству? Уж не Святой ли Дух снизошёл, господин штаб-ротмистр?

– Ваше превосходительство… я не трус, и не кланялся французским пулям в Италии и турецкие ятаганы не вызывали дрожи в коленях. Но поверьте, жить потом с репутацией недомерка… Лучше застрелиться самому.

– Разве английские ружья сделают это хуже?

– Так я смею надеяться…

– Неужели государь похож на человека, способного позволить боевому офицеру преспокойно избегнуть тягот войны на безопасной сибирской каторге?

– Вы меня спасаете!

– Это ещё как посмотреть. Кстати, штаб-ротмистр… не желаете получить вакансию ротного командира во Втором штрафном батальоне?

Документ 12

« Его И. Величество, между многими отеческими попечениями о благоденствии своих верноподданных, простирая милосердие свое и на жителей селений безлесных, высочайше повелеть соизволил, открывшейся Новороссийской губернии, в Бахмутском уезде, каменный уголь ввести в большее обыкновение к употреблению; почему сим и извещается: 1) что уголь означенной весьма удобен не только к употреблению на винокуренных и кирпичных заводах, к жжению извести и к исправлению всех хозяйственных нужд, а потому 2) есть ли кто для означенных надобностей иметь его пожелает, тот может получить в означенном уезде при казённом селении, называемом Третья рота, заплатя на месте по 4 коп. за пуд.»

«По высочайшему повелению балтийского карамельного флота дивизии красного флага мичман Симаков, за порядочной привоз из Костромы рекрутской партии, так что во время следования его с оной им бежавших, ни больных не было, произведен в лейтенанты.»

«Тульскому купцу Сидневу, просившему об определении его к таганрогскому порту браковщиком ладана, отказано яко в такой просьбе; которая до рассмотрения Е. И. В. не принадлежит.»

«Продается книга: „Способ отгадывать имена, кто кого любит или о ком задумает“, 15 коп., „Арапский кабалистик, прорицающий будущее и предсказывает судьбу каждого человека“, 20 коп.»

Глава 12

Едва наш караван, состоящий из двух десятков деревянных посудин, похожих на маленькие галеры, миновал Балахну, как бурлящая непонятная радость заставила выйти на палубу и стоять там с глупой улыбкой. Ещё немного, рукой подать, и покажется за болотистым берегом Мещерского пустыря родной город. Хотя нет, сначала село Сормово, а потом уже Нижний. Кабы не тучи с моросящим дождём, можно было бы увидеть кремлёвские башни и сбегающие уступами к самой воде стены. Родина… чёрт побери, сколько отсутствовал? С начала сорок второго года. И в этой шкуре четыре месяца.

– Прикажете приготовиться, Ваше императорское Величество? – Аракчеев отпустил бороду, что вместе с ярким кафтаном в старинном стиле заставляло вздрагивать и испуганно креститься встречавшихся по пути купцов – очень уж на Стеньку Разина похож. И мордой, и общим её выражением.

– Здесь приставать не будем, сперва в Подновье.

– Понятно, государь.

Интересно, что же ему понятно? Наверняка ведь решил, будто поступаю наперекор мамашиной памяти – она, помнится, в своём путешествии делала остановки как раз наоборот. Нет, просто очень хочется поскорее увидеть родную слободу, может быть, даже родственников отыщу. Разумеется, родственников из будущей жизни. У императора Павла Петровича их здесь нет.

Нижний показался… Стрелка… красиво… Ивановская башня почти напротив, Предтеченская церковь чуть ниже её по склону. С паперти этой церкви Минин и призывал народ ко Второму ополчению. А если памятник там поставить? Спасители Отечества. Ага… И примерно отсюда уходило на Москву войско Тохтамыша, на две трети состоявшее из нижегородцев. Так… забудем… а кто напомнит, тому в рыло.

По берегу толпы народа. Самые любопытные и нетерпеливые выходят навстречу в лодках, разукрашенных цветными тканями и коврами. Я бы в такую погоду плевать хотел на всех императоров – завалился бы на тёплую печку, принял рюмочку чего покрепче… Когда-то, кстати, на этом и погорел. Не слышали историю? Ах да… приезжал как-то в наш город сам маршал Тухачевский… Всё как положено – транспаранты, оркестры, товарищ Жданов с полуторачасовой речью, физкультурницы в майках и спортивных трусах. А мы как раз из Варнавина вернулись, где банду Мишки Скворцова брали. Насквозь промокли, устали хуже собак, да и плюнули на все встречи. Ага, плюнули… ровно через неделю все три звезды с петлиц-то и осыпались. Знатный поджопник получился – летел из органов без всяких крыльев, и приземлился только в порту. Но уже грузчиком.