Текст книги "Сказание о белых камнях"

Автор книги: Сергей Голицын

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

– Мы не целоваться сюда пришли, а землю родную боронить. Ударим с горы на киевлян.

А Всеволод им говорил:

– Погодите, мы их пересидим.

Половцам надоело у костров греться да ждать обещанной добычи. Роптать они начали на Святослава.

Направил Святослав послов ко Всеволоду, как по обычаю тех времен князья друг ко другу направляли.

– Выходи на чистое поле. Биться будем. Бог нас рассудит.

Ни один князь на Руси никогда бы не решился поступить так, как поступил в тот раз Всеволод. Ничего не ответил он Святославу, а приказал тех послов связать и отправить во Владимир.

Ждет Святослав ответа и день, и неделю, и месяц, пока весенняя оттепель не наступила. Пришлось ему бросить весь санный обоз и с великим позором верхами на отощалых конях и пешими отступить. Пересидел-таки его Всеволод, и победа ему досталась бескровная.

Ни об одном князе столь почтительно не пишет создатель «Слова о полку Игореве», как о Всеволоде: «Не мыслию ти прелетети издалеча отня злата стола поблюсти. Ты бо можеши Волгу веслы раскропити, а Дон шеломы выльяти!»

Конечно, это поэтический образ. Да, войска у могучего князя Суздальского было много. И потому склоняли перед ним свои гордые головы все князья русские и даже Святослав Великий, на Золотом Киевском столе сидящий, и даже далекие от города Владимира князья Галицкие.

Говорит о Всеволоде летописец:

«Сего имени токмо трепетаху вся страны и по всей земле изыде слух его».

Достиг Всеволод такого могущества не столько победами на поле брани, сколько осторожностью, обманом, посулами, подкупом.

Подобно императору Византийскому, он редко показывался на людях. А коли ездил куда – в походы ратные, в ближние города или на охоту, то выезжал на белом коне. А княгиня его Мария Шварновна ездила в золоченой колеснице, или несли ее на носилках. Сопровождавшие их бояре и дружинники были одеты в парчу, и каменья горели на их кафтанах и на конских сбруях. Никогда Андрей так богато не одевал своих приближенных. Во всем Всеволод хотел затмить старшего брата и сравняться в роскоши с византийским двором.

Андрея только после смерти стали называть великим князем, а Всеволод при жизни требовал, чтобы его наравне с Киевским так величали, чтобы все его родичи, обращаясь к нему, не смели бы называть его «брате», а только: «отче» и «господине».

В 1194 году умер Святослав Киевский. Вновь пошли сменяться в Киеве великие князья, ни один из них долго не сидел на Золотом столе. Словно коршун за стаей куропаток, следил Всеволод за этими перемещениями, ссорил южных князей одного с другим; он знал – от их розни растет могущество Суздальской земли.

Так волею Всеволода сел на Киевском великокняжеском столе его двоюродный племянник и сват Рюрик Ростнславич. Летописец прямо говорит, что «посла великий князь Всеволод муже свое в Кыев и посади в Кыеве Рюрика Ростиславича». Чтобы удержаться в Киеве, Рюрик позвал половцев, и те сожгли стольный город, а Всеволод не однажды посылал ему на помощь полки суздальцев.

В первую половину своего княжения Андрей считался с боярами Ростова и Суздаля, когда же посягнул на их права, то был ими убит.

Всеволод пренебрегал мнением боярским, редко звал их на совет, сам правил, сам вершил суд, в страхе и послушании держал бояр, но всякий раз после ратных походов на болгар, на мордву, на мелкие поволжские племена щедро одаривал бояр захваченной добычей.

О простом народе, о «черных людях» редко упоминают летописцы. Была «смута велика» после убийства Андрея Боголюбского. Было при Всеволоде после Владимирского пожара 1185 года народное «колебание пространее и страшнее», нежели сам пожар.

Видимо, Всеволод считался с народом. В летописи сказано, что он «суд судя истинен и нелицемерен, не обинуяся лица силных своих бояр, обидящих менших и работящих сироты». Насчет суда истинного и нелицемерного лучше умолчать, однако выходит, что в иных случаях Всеволод действительно брал «сирот» под защиту от боярского произвола.

Летописцы захваливают, прославляют его, называют «миродержцем», «благосердым». Подобно брату Андрею, хорошо знал Всеволод, что союз князя и церкви – это сила грозная. Но старший брат всю жизнь враждовал с Киевским митрополитом, а младшего митрополит боялся. Подобно брату Андрею, не допустил Всеволод во Владимир епископа-грека, назначенного Византией, а ?воею властью поставил верного ему пастыря Луку.

Й митрополиту волей-неволей пришлось того Луку признать.

Андрей, особенно в конце жизни, был очень набожен, а Всеволод ходил в церковь, чтобы народ издали видел его, чтобы показать себя во всем блеске. Он понимал, что верующий народ в смирении своем будет почитать и слушаться его, богом поставленного властвовать на Владимирской и Суздальской земле.

Андрей искренне любил свою родину, любил все, что создали его зодчие из белого камня.

Всеволод, с детства мыкавшийся по чужим краям, вряд ли любил что-нибудь или кого-нибудь, кроме самого себя и своей власти.

Летописи упоминают, что он любил свою дочь Верхуславу. Но ее выдали замуж девятилетней за сына одного из южных князей, и девочка покинула отцовский дом. Где же тут любовь – один холодный расчет [Подобные чрезмерно ранние браки ради политических выгод между детьми тогдашних властителей были широко распространены. Так, венгерский король женил своего четырехлетнего сына на трехлетней дочери короля польского.].

У Всеволода было восемь сыновей, не сосчитать его потомков. Вот почему летописцы позднейших лет дали ему прозвание – Большое Гнездо. Но нигде не говорят летописцы о его любви к сыновьям, а о вражде со старшим сыном речь будет впереди.

Была у него одна любовь, хотя летописцы ни единым словом не обмолвились о той любви.

Всеволод много читал. Из Киева, из Византии, от сербов стекались рукописные книги в его княжеский дворец, но жаловал он не священное писание, а повести светские, сборники сказаний древнегреческих, персидских, сербских, армянских, грузинских. Назывались такие сборники – «Златоустами», «Златоструями», «Палеями».

Сидели на Всеволодовом дворе многие переписчики и с усердием похвальным переписывали для него редкостные книги, выводили на иных страницах золотом и алой краской затейливые заставки и буквицы с неведомыми чудищами и птицами.

Со всех концов земли Русской шли во Владимир сказители и, подобно соловью старого времени вещему Бояну, пели под перезвон гуслей старины о знаменитом пращуре Всеволода, о князе Владимире Святославиче Красное Солнышко и о его сланных богимрях.

Случалось, Всеволод долгими зимними вечерами слушал гусляров и сказителей, и, верно, грезилось ему, придет время, и о нем, о его деяниях будут слагаться песни да старины.

Но в пламени многих пожаров погибли книги, а песни да старины давно позабылись. А может, вовсе не думал народ русский возносить хвалу князю Всеволоду Большое Гнездо, и растаяла память о нем в сердцах людских, как льдины весной.

Откуда же мы знаем, что любил Всеволод книги?

А сбереглась до наших дней книга одна, что огня не боится. Книга та белокаменная.

Пять богатырей

В 1185 году случился великий пожар во Владимире. Выгорели все посады и самый город внутри дубовых стен. Начались в городе и по селам смуты.

Говорит летописец: «На крестьянском роде страх, колебание и беда упространися».

Сгорели тридцать две каменные и деревянные церкви, погибли в пламени многие терема боярские златоверхие, пестроцветным узорочьем украшенные. А сколько посадских лачуг огонь не пощадил, про то молчит летописец.

«Погоре бо мало не весь город», – пишет он и упоминает, что княжеский дворец «Богом соблюден бысть от пожара», то есть уцелел.

И объят был пламенем белокаменный Успенский собор, что с такой любовью и тщанием строили и украшали зодчие Андрея Боголюбского. Выгорели внутри собора дубовые связи, трещины пробежали по стенам, осели своды.

Со скорбью перечисляет летописец то несметное богатство, что погибло в соборе: «ссуды златые и, сребреные», «порты, золотом шитые», «иконы, золотом кованные», «куны (меха) и книги и паволокы – им же несть числа». Успели вынести из огня немногое, спасли и знаменитую икону Владимирской богоматери.

После смерти Андрея Боголюбского одиннадцать лет смуты и войны не давали ничего белокаменного строить на берегах Клязьмы. Иноземные мастера разъехались, а свои не сидели все эти годы без дела, многие боярские терема деревянной резьбой украшали; иные вернулись в родные деревни и там пахали и сеяли.

А настал день, и повелел Всеволод всем тем русским мастерам явиться во Владимир. Летописец особо отметил, что Всеволод «не ища мастеров от немець, и обрете их от работных в своей епископьи и от иных своих...»

Единственное в летописи изображение дворца Всеволода. Сам великий князь руководит тушением пожара.

Пришли мастера к закопченному собору, стали думу думать. И надумали они построить невиданное. В наше время о таком деле сказали бы: «Было принято исключительно смелое инженерное решение».

С трех сторон, с севера, с запада и с юга, решили мастера окружить прежний собор Андрея новыми стенами из белого камня, заключить обгорелый остов как бы в новый «футляр». Начали они старые стены разбирать, да не целиком, а проделали в них широкие проемы, оставляя от нижних частей этих стен столбы, связанные между собой арками.

Так, вместо шестистолпного встал новый храм невиданных размеров, на восемнадцати столбах. Прежние алтарные апсиды в сравнении со всем зданием выглядели малыми. Мастера их полностью разобрали и построили новые – словно три могучие, выдвинутые вперед, полукруглые башни. К одной большой средней главе добавили четыре поменьше по углам. Так встало над храмом пять глав – средняя в золотом шлеме, четыре по сторонам в серебряных.

Летописец пишет: «Князь великий Всеволод церковь Володимерскую сугубо округ ея упространи, укра-си, юже брат его Андрей поставил об едином верее «главе»... Всеволод же четыре верхи създа».

Поистине поразительно то умение и истинно русская смекалка владимирских «холопей-каменыциц», которые так искусно накрыли один собор другим.

Воздвигли Всеволодовы мастера из белого камня огромный храм. С ним могли соперничать лишь оба Софийских собора: один – в Киеве Златоглавом, другой – в Господине Великом Новгороде.

Каждая стена Владимирского храма выступающими вперед шестью лопатками делилась на пять неравной ширины прясел. Каждая лопатка опиралась внизу на соколиную когтистую лапу, а каждое прясло завершалось под крышей полукружием. Посреди стен протянулся аркатурный пояс – в семь, в шесть, в пять, а то и в четыре свисающие вниз полуколонки. Над аркатур-ным поясом пробежала дорожка поребриков, а еще выше посреди каждого прясла были оставлены высокие и узкие окна.

Совсем мало по стенам белокаменной резьбы.А ведь прежний собор Андрея был богато украшен узорочьем. Так неужели забыли мастера свое тонкое умение доло-тить на камне узоры?

Вряд ли Всеволод ходил смотреть, как возводятся стены собора. Он доверил надзирать за работами епископу Луке, сказав ему, что новый храм своим великолепием должен затмить все, что создавали раньше.

План Успенского собора Андрея (черный контур) и план обстройки его при Всеволоде (заштриховано).

О великолепии, о величии собора Всеволод помянул, но не помянул он о его красоте.

Таков был княжеский, как мы теперь выражаемся, «социальный заказ».

Священнослужители взялись руководить зодчими.

– Пусть стены собора останутся белыми и чистыми, подобно одеждам ангельским, – говорили они.

Когда разбирали проемы в прежнем соборе, многие резные камни лишними оказались, иные из них мастера помещали в стены тыльной стороной вперед, иные камни вовсе повыбрасывали, а иные композиции собирались уберечь, да не сумели, при переносе попортили, и пришлось резьбу совсем сбить.

Такая беда случилась с композицией «Вознесения Александра Македонского» – она погибла. И мы, пытливые изыскатели владимирской старины, с горечью рассматриваем теперь едва заметные неровности на тех трех огромных камнях южной стены собора. Вот все, что осталось от великолепного творения камнесечца.

Такая же участь постигла и четыре камня композиции «Сорок мучеников Севастийских».

Церковная легенда гласит: некогда в Армении, в городе Севастии, было гонение на христиан. Сорок римских солдат перешли в христианскую веру. Солдаты-язычники их обезоружили, связали, привели к берегу озера и потребовали, чтобы они поклонились мраморному богу. Солдаты-христиане отказались. Тогда их загнали в озеро и заставили стоять по пояс в ледяной воде. Один из сорока смалодушничал и поклонился статуе. Но в тот же час один из гонителей перешел добровольно в христианскую веру. Так снова оказалось сорок солдат-христиан, которые и погибли мученической смертью.

И эта композиция была погублена при переносе, и потому строители ее безжалостно сбили. Лишь на одном из камней остались заметны фигурки пятерых людей, стоящих в ряд по пояс в воде среди кудрявых завитков волн.

А композиция «Три отрока в пещи огненной» уцелела. Изображение трех юношей, из коих средний поднял вверх руки, и сейчас можно видеть на северной стене храма. Уцелели от собора Андрея вставленные по стенам кое-где отдельные женские и львиные маски. Да на концы иных аркатурин перенесли мастера Всеволода маленькие резные камни с львиными или женскими масками, с птичками в профиль.

Еще недавно возле собора то тут, то там находили резные камни. И глядят на них ученые да гадают: где, какие стены, какие лестничные башни [Л естн ичные башни – пристройки, каменные или деревянные, через которые князь и его свита попадали на «полати» храма] украшались тем узорочьем?

На ободвериях [К сожалению, в современной научной литературе нет красочного и понятного древнерусского слова «ободверие», очень точно обозначающего украшения вокруг входа в здание; теперь употребляется иностранное слово «портал»] разгулялось бойкое долото Всево-лодовых мастеров. По сторонам входных дверей выросли справа и слева как бы белоствольные березы. То не березы встали, а колонны с резными капителями. Мастера, видно, знали, как долотить податливое дерево и прежнюю свою сноровку на камень перенесли. Так над дверьми с одного ряда колонн к другому перекинулись резные арки из белого камня.

Прежний одноглавый собор Андрея был красив, изящен, строен и точно кружевом украшен многообразным узорочьем.

Собор Всеволода 1185 – 1189 годов тоже красив. Но красота его иная.

Празднично-торжественный, он поражает своим величием.

Великолепен собор, воздвигнутый повелением Всеволода.

«Я – великий князь Владимирский, Суздальский, Ростовский и прочая и прочая... Я и православная церковь, которая мне служит, правлю вами. Смотрите, какое белокаменное великолепие создано по моему повелению» – словно хотел сказать простому народу тот владыка, что лелеял честолюбивый замысел взять под свою руку всю тогдашнюю Русь, тот владыка, чьи воины могли Волгу веслами расплескать.

Девятый век стоят пять богатырей на высокой горе над излучиной Клязьмы – теперь все пятеро в золотых шлемах. Глядят они сверху на лесное бесконечное зеленое море. Где-то вдали по холмам на другой стороне Клязьмы протянулись чуть видимые деревни. Леса уходят в синюю дымку, сливаются с синим небом. Ширь. Красота...

Пять богатырей словно стерегут покой земли Русской. Они поднялись на гору, на простор, на свежий воздух, что веет с Клязьминской поймы, встали в глубокой тревоге о будущих судьбах своей родины и словно спрашивают один другого: «Высоко вознесся великий князь Всеволод, а дальше что будет на Руси?»

Внутри здания на уцелевших частях прежних стен храма Андрея сохранились кое-где колонки аркатур, некогда опоясывавших все четыре стены, и остались в пятах арок улыбающиеся белокаменные львы.

Одно не рассчитали мастера Всеволода, когда ставили новый собор. Стены его были чересчур толсты. И потому сквозь двадцать узких окон второго яруса, сквозь многие окна барабанов пяти куполов мало просачивалось света на медный и поливной пол.

Но епископ Лука и его преемники не жалели ярого воска на свечи, не жалели масла на лампады. И когда зажигались тысячи огней, сверкало, переливаясь, вдвое, втрое богатейшее, чем сокровища Андрея, драгоценное убранство собора.

И проступали из полутьмы золотые буквы надписей на гробницах князя Андрея, его сына, Михалко – его брата и умерших за те годы епископов. Гробницы были вделаны в ниши стен, назывались те ниши аркосолиями.

При огне свечей и лампад показывались многие настенные фрески, изображавшие святых и юных ангелов в длинных, с ниспадающими складками одеждах. Очи у тех святых и ангелов были большие и с печалью глядели на богомольцев.

Эти фрески были писаны греческими искусными мастерами, коих позвал Всеволод из Царьграда.

Русские ученики перенимали у греков их умение и приемы, учились, как рисовать, какие разноцветные камни толочь, из каких глин, руды и трав изготовлять краски, как их смешивать и накладывать. Но пока еще не было у тех учеников достаточной сноровки, и нетвердо держала кисть их рука. Лишь два столетия спустя ученики учеников и самый первый из них – великий Андрей Рублев превзошел своих учителей.

Много строил Всеволод в стольном своем граде Владимире. На том же холме над Клязьмой, где стоит Успенский собор, но в противоположном юго-восточном углу его, в ограде Рождественского монастыря, в 1192 году был воздвигнут белокаменный одноглавый собор-крепость.

Вся дальнейшая история этого памятника старины служит скорбным примером преступного равнодушия людей, ученых и неученых, безбожников и верующих, к наследию прошлого. А ведь в том соборе был похоронен внук Всеволодов, знаменитый князь Александр Невский.

Собор неоднократно перестраивали, переделывали, одни части ломали, пристраивали кирпичные паперти, галереи, притворы. По прихоти царя Петра Первого прах Александра был перенесен в Петербург.

Рождественский собор продолжали перестраивать и переделывать. К середине прошлого века его первоначальный облик исказился до неузнаваемости. Все эти переделки довели собор до такого состояния, что он грозил обрушиться.

В таких случаях современные реставраторы осторожно разбирают позднейшие пристройки и, найдя древнее, пусть лишь частично уцелевшее «ядро», пытаются восстановить здание в первоначальном виде.

В 1859 году с Рождественским собором поступили иначе: его просто разрушили.

Это, верно, было очень страшно, когда погибал славный памятник старины. Можно себе представить такую картину.

Купчина-подрядчик, довольный договором с монастырским игуменом, нанял артель рабочих. Один из них – самый шустрый удалец – забрался на купол, закинул за крест веревку. Стоявшие внизу потянули: «Раз-два – взяли!» Крест, прыгая по карнизам, со звоном упал. Забрались с ломами наверх другие удальцы, содрали медные листы с купола, сшибли железный каркас, принялись за крышу, за стены позднейшей кирпичной надстройки. Выламывать кирпичи было не так уж трудно. Когда подошел черед притворов, отваливались целые глыбы. Постепенно обнажались белые камни первозданного собора.

По сохранившемуся остову выяснилось, что зодчие Всеволода построили его почти без украшений. Даже вместо аркатурного пояса мастера пустили поперек стен однообразный рядок колючих зубчиков.

Покряхтели удальцы над каждым белым камнем. Не хотел собор умирать. Камни, падая сверху, словно стонали. И разрушен был собор до основания. На том же месте построили новый, в стиле сухо-академическом, придерживаясь якобы очертаний XII века. Красиво стоял тот белокаменный собор с золотым, потускневшим куполом на высоком холме за белыми стенами монастыря и прекрасно сочетался с зелеными садами и подлинно древними памятниками города. Восемьдесят лет спустя он также был разрушен.

Исчез безвозвратно и другой свидетель той эпохи – рубежа XII – XIII веков.

Жена Всеволода Мария Шварновна основала во Владимире свой монастырь, называемый Княгинин. Впервые со времен Мономаха там построили собор не из дорогого белого камня, доставлявшегося с отдаленных берегов Москвы-реки, а из дешевого кирпича – плинфы, который обжигался на месте. В том соборе похоронены многие княгини, в том числе Мария Шварновна, жена и дочь Александра Невского.

Недавние раскопки обнаружили только остатки фундамента когда-то сгоревшего собора. Он был одноглавый, четырехстолпный и очертаниями своими, верно, напоминал строгий Рождественский собор. Теперь на его месте стоит также одноглавый, своеобразно нарядный, опоясанный под куполом гирляндами кокошников, кирпичный и побеленный храм первой половины XVI века, восстановленный по проекту страстного охранителя владимирских древностей архитектора Столетова Александра Васильевича и нынешнего главного реставратора владимирской старины его сына Игоря Александровича.

Всеволод боялся народа. Он приказал окружить свой дворец и близлежащие здания белокаменной зубчатой стеной. Получился укрепленный городок в городе, называемый «детинец».

На верху ворот этого детинца стояла церковь Иоакима и Анны. При раскопках были найдены остатки фундамента белокаменных стен и фундамента ворот.

В Московском Историческом музее находится удивительный обломок резного камня – птица Сирин – «птица с ликом девы». В приходной книге музея значится, что камень этот был найден в 1908 году близ Успенского собора города Владимира. Никаких зарисовок точного места находки нет. И гадают теперь исследователи – если камень принадлежал не прежнему собору Андрея, а той надвратной церкви, значит, была она построена не в строгом стиле, а облик ее, быть может, напоминал прелестную царевну Покрова на Нерли. Как выглядел давно исчезнувший дворец Всеволода – тоже неизвестно. Мы даже не знаем, был ли он белокаменным, или кирпичным, или просто деревянным. Единственное его изображение в одной из летописей ничего не говорит исследователю. И место, где находился дворец, несмотря на неоднократно проводимые раскопки, до сих пор не найдено. Приходится вновь повторить ранее сказанные слова: «Много еще исторических тайн прячет земля Суздальская и Владимирская».

Белокаменная книга

Когда мои московские друзья просят меня показать им белокаменные сокровища древней Владимир-щины, они шлют мне письма в Любец, где я живу, и я назначаю им встречу во Владимире «у Дмитриевского собора».

Это очень удобное место для таких встреч. Право, можно часами стоять и смотреть на лучший памятник зодчества эпохи Всеволода, на эти когда-то белые стены, покрытые теперь серой пылью веков.

С первого взгляда Дмитриевский собор кажется очень похожим на церковь Покрова на Нерли. Он хотя и больше, но таких же очертаний и также с одной главой.

И однако, он совсем другой, и не только потому, что на тридцать лет моложе. Никому не придет в голову называть его церковью, а только в мужском роде – собором, храмом, памятником старины.

Златокудрой царевной – Покровом на Нерли хорошо любоваться издали, чтобы глаз охватывал всю ее, от цоколя и до креста. Цветущий луг, озерко-старица и она сама – это как бы единое целое. Она просто немыслима без окружающей природы.

Между Дмитриевским собором и Успенским стоит огромное каменное здание конца XVIII века – бывшие Губернские присутственные места. Эти мрачные, похожие на сундук, так называемые «палаты» втиснулись между подлинной стариной и точно сдавили Дмитриевский собор. Нужно подойти к самому его подножию.

И тут стоит остановиться надолго, чтобы внимательно рассмотреть все камни, слагающие его стены. Каждый камень, начиная от аркатурного пояса и выше, камень особенный, непохожий на другие, и каждый в отдельности – подлинное произведение искусства.

Словно повешены на стены четыре белокаменных тяжелотканых ковра, или, лучше сказать, четыре страницы огромной белокаменной книги, написанной на неведомом языке. Каких только удивительных зверей, птиц, людей и вовсе непонятных существ не создавали скарпель и воображение мастеров: все разные заморские чудища – львы, барсы, сказочные треххвостые псы, грифоны – птицы о четырех лапах. Белок, лисиц, волков, медведей нет на этих камнях.

Аз пущу на вас звери двоеглавые, А главы у них львовые, Крыла орловые, Власы женские... – так поется в старинном духовном стихе

Часть страницы белокаменной книги.

Исследователи этого единственного в своем роде памятника искусства подсчитали, сколько и каких изображений поместили мастера на трех его стенах, без аркатурного пояса и без трех алтарных апсид, составляющих четвертую стену. В книге Н. Н. Воронина приводится такая таблица:

Изображения христианского характера	46
Звери и птицы ..........	236
Грифы.........: . . .	28
Растения ............	234
Прочие.......::....	22
Итого: 566 изображений.

Выходит, что изображений христианских помещено всего лишь на 8 процентов резных камней.

Всеволод поручил строить монашески строгий и величественный Успенский собор властям церковным. Его воздвигали для народа, который нужно было держать покорным князю и священнослужителям.

А Дмитриевский собор Всеволод повелел строить для себя, для своей семьи, для своих приближенных.

Когда построили мастера Успенский и Рождественский соборы, поставили белокаменный детинец с воротами и надвратной церковью, настал день, и позвал их всех Всеволод.

– Хочу на своем дворе видеть храм, – сказал он им, – свой храм, во имя своего святого – воина мученика Дмитрия Солунского [Христианское имя Всеволода было Дмитрий. Соглано церковной легенде воин Дмитрий из греческого города Солуни принял христианство и погиб мученической смертью.]. И пусть будет он таким, какого еще на Руси не видывали.

Собор строили рядом с княжеским дворцом, внутри княжеского детинца, куда простой народ не допускался. И конечно, Всеволод ходил на строительство постоянно, может быть, каждый день. Он сам выбирал из своей богатейшей по тем временам библиотеки рукописные книги с миниатюрами [До нашего времени не дошло то слово, каким когда-то называли иллюстрации в древнерусских рукописных книгах. Поэтому, к сожалению, приходится пользоваться столь чуждым русскому языку термином «миниатюра»], вел мастеров в свои кладовые, показывал им заморские и киевские шитые ткани, чеканные медные и серебряные сосуды.

Мастера внимательно изучали изящные миниатюры в книгах, тонкие узоры на посуде и на тканях. Но у них был и свой наметанный глаз.

В детстве их деды и прадеды рассказывали им старые предания да сказки. И шли те сказки и предания с древних и древнейших, еще Перуновых и Ярилиных времен.

А еще подсмотрели мастера по лесам и лугам, как нежный вьюнок извивается своими слабыми побегами, как буйный хмель опоясывает белые стволы берез, как по болотам растут желтые и лиловые касатики (ирисы), а по полям алеют маки.

А еще с юных лет знали они, как долбить дерево. Челноки, колоды – пчелиные улья, колоды – гробы для покойников, корыта, ушаты, братины, чаши-ендовы, многие мелочи вроде солониц, ковшиков, разных ларцов выдалбливали мастера из цельного куска дерева, а потом брали самый малый и самый острый скарпель и украшали тонколистной резьбой изделия рук своих.

А еще умели те мастера вырезать по дубу хитрые узоры на князьках, наличниках, причелинах, подзорах, крылечках теремов боярских.

Как сказал им Всеволод – «хочу видеть свой храм украсноукрашенным», так и встрепенулись их сердца. Захотелось им во всю удаль русскую разгуляться скарпелями.

Нынешние ученые-исследователи, изучающие узорочье на соборе, не могут определенно сказать, какой зверь, или птица, или цветок взят из книг, какой с заморских тканей или посуды, а что пошло от деревянной резьбы, а что подслушано в старых преданиях да сказках, а что подсмотрено по суздальским лесам и болотам. С разных сторон явилось художество на четыре страницы белокаменной книги.

Исследователи дореволюционные утверждали, что зодчие собора вложили в его камни определенную религиозную идею и строили его согласно словам из псалма царя Давида: «Всякое дыхание да хвалит Господа».

Но, разглядывая бесчисленных каменных зверей и птиц, можно увидеть, как далеки эти существа от всего небесного. Не могли такие чудища никого хвалить. Они просто выстроились один за другим. Вот два лебедя переплелись длинными шеями. Вот всадники-воины скачут неведомо куда, а четырехлапые грифоны прилетели неведомо откуда, иные стоят, иные машут крыльями. А эти львы или тоже стоят, или идут; один поднял переднюю лапу, другой встал на дыбы, третий обернул голову назад: они посматривают на нас сверху то с улыбкой, то добродушно, а то оскалив зубы.

Обойдем еще раз собор и рассмотрим его внимательно. Три алтарные апсиды, составляющие восточную стену, украшены менее богато. Северная, западная и южная стены снизу доверху четырьмя выступающими вперед полуколонками делятся на три части, на три прясла, причем средние прясла шире крайних.

Все подвески арматурного пояса разные, и каждая из них подлинно художественная драгоценность.

«Соколиные когти» Дмитриевского собора.

Три алтарные апсиды украшены менее богато.

Один из резных камней Дмитриевского собора. «Куда ты скачешь, гордый конь, и где опустишь ты копыта?»

Еще резные камни Дмитриевского собора. Слева – грифон, терзающий зайца. Внизу – охотник (возможно, Геракл, убивающий льва).

Улыбающиеся львы – неусыпные стражи из Дмитриевского собора.

И опять резные камни Дмитриевского собора. Справа – царь Давид; он поднял руку и поет, играя на славянских гуслях. Слева – святой Никита казнит беса.

Собор Рождества богородицы в Суздале. Его нижняя часть, включая арматурный пояс, – XIII век, выше – XVI вен.

Часть аркатурного пояса собора в Суздале.

Вид собора с другой стороны. Справа – здание архиерейских палат и колокольня XVII века.

Нижняя часть колокольни и пристройка к ней XVII века.

Георгиевский собор в г. Юрьеве-Польском. 1234 год. Больше всего он похож на приземистый гриб-боровичок с нахлобученной, чрезмерно большой и круглой шляпкой – куполом.

Самый впечатляющий камень – это огромная глыба со святым Георгием. Воин изображен в княжеском плаще, накинутом поверх кольчуги. В его правой руке копье, в левой – щит, на щите – герб суздальских князей – барс, вздыбленный в прыжке.

На стенах восстановленного собора получилась невообразимая путаница.

Есть такое предположение, что один из камнесе-цев на этом камне изобразил самого себя.

Загадочны эти три толстощекие с мушками на щеках девушки, чьи головы окружают колонну.

Внизу ангел, нежный, женственный и печальный. А какие лица у больших женских масок на капителях колонн! Брови сдвинуты, губы сжать!, очи гневно сверкают. Это сама стародавняя княгиня Ольга, что готовит месть за убийство своего мужа, великого князя Игоря.