355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сергей Казиник » Закон распада (СИ) » Текст книги (страница 1)
Закон распада (СИ)
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 02:08

Текст книги "Закон распада (СИ)"


Автор книги: Сергей Казиник


Соавторы: Серж Юрецкий,Мария Фомальгаут,Григорий Неделько
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Закон распада
(триптих)

Пролог

 
К берегу спешат пароходы,
К берегу бегут поезда,
Но закрыты все замки и засовы,
На берег наступает вода.
 

Выжившие частицы
…И ВЕЧНЫЙ БОЙ…
Сергей Казиник, Серж Юрецкий

2041 г. Зеленоград.

Флаер с низким гудением пролетел по улице, оставляя за собой жирный шлейф черного дыма. Зацепил фонарный столб, завалив его на асфальт и врезался в стену полуразрушенной школы, где и застрял. Боковые несущие лопасти какое-то время продолжали конвульсивно вращаться, поднимая в воздух тучи бурой кирпичной пыли, но потом замерли и они. Распахнулся входной люк и на кучи строительного мусора одна за другой высыпались восемь фигур в НАТОвском светло-пятнистом камуфляже, тут же изготовившихся к стрельбе.

Я смотрел на суетящиеся внизу фигурки «потенциального противника» и усмехался в усы: как же, «противник»! Враг он враг и есть, что бы там не говорили наши болтуны по телевизору, под шаманские завывания всяких Европ что нам, дескать, свободы не хватает. Хотя… Наши-то как раз уже ничего не скажут – здания Госдумы и Совета Федерации америкосы разнесли в пыль сразу же, едва началось «освобождение порабощенного русского народа от тирании», причем вместе с президентом и свитой. Ну да, у нас же первобытно-общинный строй, загибаемся без светоча цивилизации! «У вас есть нефть и газ, но нет демократии? Тогда мы идем к вам!!!». Суки, ненавижу!

Я перехватил поудобней цевьё АЕК 130 и тщательно прицелившись, жахнул по «дорогим гостям» из подствольника. Хлопок, и серебристый, с черным ободком цилиндрик, устремился к пробою стены. Да ладно как лег, аккурат посреди группы. От взрыва бойцов разметало в стороны и обрушилась часть стены с потолком, погребая под собой интервентов. Прижал кнопку связи в гарнитуре над ухом.

– Первый, первый, я четвертый, прием.

– На связи первый.

– Гостей встретил и спать уложил. Коек хватило всем.

– Четвертый, приказываю проверить гостей. Вдруг кому не спится.

– Принято, выполняю.

Ох уж мне эти перестраховщики… Хотя пиндосы теперь в керамической броне с головы до ног, что твои черепахи, может кто и выжил. Я отвернулся от окна и пошел к выходу из заброшенной квартиры. Жаль прикрыть меня некому – «третий», наш снайпер, погиб две минуты назад, когда этот самый флаер, ровнял с землей микрорайон, через который шла наша группа. Но подбить машинку все же успел.

Осторожно выглядываю из подъезда. Короткая перебежка к мусорному баку. Не стреляют, похоже и впрямь спят гостюшки. Намаялись поди, с дороги-то… Еще перебежка к сгоревшему школьному автобусу. Быстрый осмотр местности «по секторам» опасности не выявил. Уже практически не таясь иду к поверженному флаеру. Из развороченной стены торчит задранный к хмурым небесам хвост с рулевым винтом, украшенный звездно-полосатым флагом. Тьфу, мерзость. Обломок стропила, с криво оборванным листом красной металлочерепицы, будто знамя канувшего в Лету могучего противника Америки, лежит на крыше летучей машины. Вот это правильно.

Из обломков кирпича торчит нога в добротном ботинке, изодранная штанина пропитана кровью. Хорошо. Напрочь оторванная кисть правой руки, на безымянном пальце тонкая полоска обручального кольца. И чего тебе дома не сиделось возле жены, парень? Идеалы демократии, или «Ура! За баксы!!»? Пинком отбрасываю ненужную уже хозяину конечность, иду дальше. Этот готов, этот тоже, нормально в общем отработал мишень. Качественно. Хотя… Из не закрытого люка доносится стон, явственный, хотя и слабый. Тихо проникнуть внутрь не получилось – под ногами рифленый алюминиевый пол, гремит, падла, но в принципе не от кого таиться. Стонет пристегнутый к креслу пилот. Рядом уронил голову на грудь возле панели управления огнем стрелок-оператор. Этому повезло больше – оторванный кусок приборной панели распахал ему шею. Не смерть, а чистое милосердие, хотя под ногами теперь так и хлюпает…

Помню как наш прапор салаг поучал:

– Каска могла бы уберечь даже яйца. Но придумана она для головы. Так что «горшки» не снимать – если подстрелят, то хоть все мозги внутри останутся, меньше собирать потом товарищам.

Следуя заветам Потапыча, оставляю мозги пилота внутри шлема, только кровь через входное отверстие тонкой струйкой… Жму кнопку связи.

– Первый, первый, я четвертый, прием.

– Слышу тебя четвертый. Что у тебя?

– Один не спал, пришлось колыбельную спеть. Теперь порядок.

– Добро. Осмотрись там, может найдешь что-то стоящее. И сразу отходи, тут второй летун нарисовался, сейчас им «седьмой» занимается.

– Принято. Конец связи.

«Седьмой» это серьезно. Этот со своей артиллерией враз птенцу Дяди Сэма крылышки подрежет… Даже в кабине слышны звуки боя. Выхожу из флаера и осматриваю погибших. Что тут у нас? Разряжаю их штурмовки, благо патрон унифицирован, потрошу подсумки. Знаю, что мародерство – вроде как не хорошо, но деваться не куда. Но с другой стороны, где ж это мародерство? Боевой трофей! Утешаю себя тем, что буду бить супостата его же оружием. В этом есть даже какой-то скрытый философский смысл.

О, а вот это действительно интересно! Ни одна группа не выходит без радиста с полевой радиостанцией – это аксиома. Вот он, подарочек судьбы, лежит под искореженной пулеметной турелью, осколками лицо посекло. А радейка-то, живая…

– Первый, первый, я четвертый, прием. Обнаружена переносная радиостанция в рабочем состоянии.

С улицы громыхнуло, да так, что сверху на меня пыль посыпалась. Я принялся снимать рацию со жмура с утроенным энтузиазмом. Ну его, завалит еще как этих…

– Принято четвертый, забирай и дуй на точку.

«На точку» означает на обусловленное место, так что придется маслать на Проспект Мира. А там разберемся. Главное – у нас теперь есть возможность слушать «их» эфир, а это дорогого стоит.

Тааакс… Свой ранец на перед перевесить, трофейную говорилку – на спину. Теперь попрыгать. Вроде ничего не болтается, не мешает, не звенит. Нормально, в общем.

Гостинец я поймал пробираясь дворами, возле площади Ломоносова. Если б не ранец на груди, да броник, то склеился бы на месте. А так отбросило в кусты, за бордюр. Лихорадочно обвожу взглядом дома напротив – где ж ты, сука, засел? В груди тупая боль, но это пока, настоящая боль придет позже. Из кармана на плече достал одноразовый шприц-тюбик с обезболивающим, сорвал зубами колпачок и вколол в бедро. По-хорошему так перевязку бы сделать надо, да как туда подлезть? Кое-как из ваты и бинта скрутил «куклу» и подсунул под броню, на рану. Так-то лучше, по крайней мере не сразу кровью истеку.

– Первый, первый, я четвертый, прием. Во дворе между Ломоносова и Вольной, кукушка, как принял?

– Принял тебя, четвертый. Сам как?

– Покоцал он меня малость, но пока держусь.

– Принято, держись. Высылаю ребят к тебе. Постарайся кукушку вычислить.

– Принято, конец связи.

Легко сказать – вычисли, если из кустов не видать ни хрена. Попробовал на локте приподняться, тут же зашумело в ушах, перед глазами потемнело. Надо скидывать радейку, с ней я не ходок. И не ползок, чего уж там… Отцепляю ремни сбруи. Не поднимаясь с пыльного асфальта, перекатываюсь на бок, освобождаясь от ранца. Загоняю выстрел в подствольник – теперь повоюем. Перевернулся на живот и тут что-то звонко щелкнуло по шлему. И я поплыл…

1941 г. Белоруссия

…Патрон… Еще патрон… Следующий… О, этот бронебойно-зажигательный, хрен его знает, сдетонирует он от пассатижей или нет. Ладно, отложим его в сторону – потом разберемся. Кисти рук уже немеют от постоянного сжимания-разжимания, но кучка пороха, насыпанная из распотрошенных патронов, постоянно растет и уже скоро можно будет закончить. Останется только гвоздей нарубить.

Эх, закурить бы сейчас… Нет, зажигать спички перед кучей пороха уж точно не стоит. Закрываем глаза и чуть откидываемся назад… Сразу перед мысленным взором появляется разлетающийся в щепы дом, еще недавно такой добротный, и удаляющийся, выходящий из пике, самолет с крестами. Черными крестами, ничуть не менее ненавистными, чем красные звезды.

Нестерпимо ноет и чешется сломанная нога под самодельной шиной. Нет, такой отдых еще хуже, вернемся к делу – патрон, еще патрон, следующий… Кучка пороха растет. Надеюсь, пушку не разорвет? А, впрочем, какая разница – от нее требуется один выстрел. Всего один. Дульнозаряжаемое орудие прошлого века скорострельности не предполагает. Да и не требуется она. Интересно, наполеоновских французиков это орудие погоняло, или в сторонке постояло? Ну, в любом случае ему сейчас чуть-чуть поработать придется.

Затащить на башню мешки с порохом и рублеными гвоздями оказалось сложнее, чем можно было бы подумать сначала. Сломанная нога, с примотанной к ней березовой жердью, на узкой винтовой кирпичной лестнице, казалась балластом, с которым совладать невозможно. Уж лучше бы ее совсем оторвало – проще было бы сейчас идти.

Интересно, кто этот замок строил и от кого собирался обороняться? Знать не помешало бы. Но это одно название, а не замок: стена, большой дом и всего одна башня. Но зато все – из кирпича и природного камня, выдержавшего уже не один авианалет. Хотя это сооружение точно не для укрытия от немецких авиаатак строили. Может, конечно, и от немчуры – Западная Белоруссия, все-таки, всегда их вместе с пшеками манила, но уж точно не от авиаатак.

А вот за то, что большевики, придя в эти края, имение просто ограбили и какую-то контору здесь устроили, им бы спасибо сказать стоило. И пушку с башни стаскивать не стали – музейный экспонат, пользы никакой. Но сегодня сгодится этот антиквариат, сгодиться…

Так-с, где тут загодя затащенная на башню трехлинейка? А, вот она. Теперь ее как-то надо сверху пушки зафиксировать. Причем так, чтоб канал ее ствола был чётко параллелен каналу ствола древнего орудия. А из подручных материалов и инструмента только топор, пассатижи, куча разнокалиберных деревяшек и моток стальной проволоки. Хотя тут ювелирная точность и не нужна, но «лучше перебдеть, чем недобдеть». От винтовки нам нужен только прицел, но с таким техоснащением проще ее саму на пушку закрепить, чем прицел снимать. Интересно, мог ли Мосин предположить, что его винтовка так использоваться будет? А впрочем, он вряд ли предполагал, что оно на вооружении более шестидесяти лет простоит без каких-либо существенных изменений и модернизаций.

На удивление старинная пушка быстро и легко зарядилась, как будто я это не первый раз в жизни делал, а как минимум раз в неделю тренировался. Порох, фитиль, обрезок шинели с убитого солдатика в качестве пыжа, суконный мешок с рублеными гвоздями и еще один шинельный пыж. Всё это забито и утрамбовано древком флага. Спички и ненавистный красный флаг лежат рядом. Теперь развернуть орудие в ту сторону, откуда прилетают гады, и ждать. Скорее всего, недолго.

Невыносимо мучает жажда. Как же я не догадался флягу воды захватить? Терпи теперь. Солнце жарит нестерпимо сверху, нагретый камень снизу. В некотором роде это пытка. Ну, ничего, по сравнению с тем, через что пришлось пройти в подвалах НКВД, это сущая ерунда. Глаза закрываются сами собой. Ну и пусть, на страже слух остается, а он характерный рокот моторов немецких истребителей не пропустит…

…Поле. Я с сестрой Машенькой бегу к речке. Высокая трава не больно бьёт по лицу и щекочет подбородок. Машенька хохочет и бежит еще быстрее. Трава резко заканчивается небольшим песчаным обрывом берега речки, и мы с криком влетаем в воду. Ласточки, проживающие в своих норках-домиках этого обрыва, возмущены таким бесцеремонным вмешательством в их жизненное пространство и пикируют на нас, плещущихся в воде. От этого делается еще более смешно, ведь мы точно знаем, что это только показуха и ни одна из них ничего плохого нам сделать не сможет…

…Открываю глаза и обвожу взглядом небосвод. Синь неба с белыми облачками. Даже птиц нет. А солнце я недооценили, сильно печёт. Эх, попить бы, но уползать отсюда нельзя, не факт, что еще раз смогу подняться. Что там с ногой? Ооо!!! Опухла-то как! И посинела. Ладно, отдыхаем пока – тишина.

…По заснеженной дороге папа погоняет лошадку. Она ленится и тяжелые, нагруженные здоровенными мешками сани, тащить не хочет. На небе висит голубоватый серп луны и я смертельно боюсь волков, держа заряженный картечью дробовик на коленях. Это мой первый выезд на рынок в город, до которого плестись часов пять. А приехать надо к открытию рынка, чтобы места удачные занять успеть. Папа решил, что я уже достаточно взрослый и пора меня начинать вводить в курс дел, приобщать к работам по хозяйству. Надо выгодно продать то, над выращиванием чего мы всей семьей горбатились всю весну, лето и осень – это позволит оплачивать приходящих учителей мне и Машеньке, а так же врача навещающего раз в неделю маму и колющего ей болючие уколы…

…Язык, кажется, присох к нёбу. Чтобы заметить изменение положения солнца на небосводе, даже глаза открывать не надо. Скоро должна немчура появиться – как по расписанию летают, гады. Нога уже вообще не болит, но зато я ее и не чувствую. Уж не знаю, хорошо это или плохо…

…Мощный удар деревянной дубинкой в зубы. Голова дернулась назад так, что даже в шее неприятно хрустнуло. Рот моментально наполнился чем-то соленым и каким-то крошевом. А я даже закрыться не могу – руки в локтях плотно сведены за спиной толстой веревкой. Избивает меня Митяй, совсем недавно наш наёмный работник, вечно всем недовольная и полупьяная скотина, а теперь он в кожаной куртке и какой-то несуразной фуражке, корчит из себя представителя новой власти. Хочет знать, где мы спрятали нажитое на эксплуатации крестьянства золото. Бред – ему же хорошо известно, что мы с отцом от зари до зари сами работали и только сезонно набирали работников. А всё заработанное тратили на жизнь и развитие хозяйства. Машеньку, вон, недавно замуж выдали, так даже в долги влезли. Удар, еще удар, сознание медленно гаснет…

…Вот он! Долгожданный рокот крестоносных самолетов. Так. Соберись, сконцентрируйся, напрячься надо всего на пару минут и всё! А дальше…, а дальше неважно… Главное – сделать точный выстрел… единственный выстрел. Разлепляем глаза. Точно, вон они, летят тройкой: самый размалёванный впереди и пара чуть сзади, и по бокам. Ну ладно, закинем наживку. Поднимаем ненавистный красный флаг, сорванный со стены правления колхоза – не должны они его не заметить. Заметили! Разворачиваются. Очень слаженно и красиво это делают, гады. Зажигаем предварительно припасенную и намотанную на палку тряпку. Ну, давайте, ближе, еще ближе. Лису зимой из старой дедовской «мелкашки» в глаз бил – вон у Машеньки какая шуба! Лучшая в деревне! И сейчас не промахнусь. Пушка – она ведь, по сути, тот же дробовик, только калибром побольше. А я из дробовика промахиваться просто не умею.

Уже видно морду и глаза пилота ведущего самолета. Лощённый. Гладко выбритый. Пока не стреляет – правильно, хочет рассмотреть, что это тут за вражеский штаб обосновался. Это на уже завоёванной территории-то! Ну, смотри, смотри. Что глаза округлил? Догадался, да? Ну, на!

На поднесенный к фитилю факел пушка радостно отреагировала, проглотив предлагаемое пламя. Залп! Кабина впереди идущего самолета разлетелась, разбрызгивая по сторонам осколки стекла и фарш, еще недавно бывший ветераном Люфтваффе. Сам самолет, вопреки ожиданиям вниз не рухнул, а резко дернулся в сторону, подставляя под винт правого ведомого свой фюзеляж.

Удар! Скрежет сминаемого металла и вот вниз уже летят два самолета. Феерическое зрелище, даже лучше, чем салют в городе на Новый год.

Левый ведомый свечкой взмыл вверх, развернулся и, виляя, принялся удирать. Ты куда? У меня же пушка однозарядная! Всё равно удирает. Ну ладно. Дело сделано, закрываем глаза и сползаем вниз. Всё…

…Самолет с крестами взмывает вверх, а дом разлетается в щепы. Находящегося в доме отца, изуродованного на допросах в подвалах НКВД, медленно умирающего и харкающего кровью, взрывом немецкого фугаса просто испарило. Даже тела не осталось. А вот Машенька, со своим молодым мужем, так легко отделаться не сумели. Изуродованные, переломанные и обожженные они жили долго… Для них – долго. Почти целый час…

Судя по всему, возмездия не будет? Странно. Ладно, надо спускаться. Точнее сползать вниз по почти непреодолимой и бесконечной лестнице. Во дворе есть колодец, там вода, много воды. Буду пить и пить! А потом опять пить! А потом… А потом уже не важно… Хотя… Это же был не единственный враг, вторгшийся в мою жизнь и изуродовавший ее. Причем не важно, чем он прикрывается – крестами или звездами.

2041 г. Зеленоград.

Туман перед глазами медленно рассеивался, я понемногу приходил в себя. Какая Машенька, какой «мессер»? Кстати, а что такое вообще этот самый «мессер»? Бля, все как по настоящему. Звуки, запахи, жажда, боль… Перед глазами как живое встало курносое личико, усыпанное веснушками, озорные зеленые глаза, милые ямочки на щеках, когда она улыбалась, коса толщиной в запястье. Сестрёнка… Стоп, какая сестрёнка к шутам? Точно помню, моя семья осталась там, за порогом демократии, где живым не место. Одна единственная ковровая бомбардировка, и от целого микрорайона только щебенка и память осталась… Суки, суки, суки! Как же я вас всех ненавижу! Каждому янки лично бы их хваленую конституцию в жопу древком звездно-полосатого флага забил, по самые гланды. Но как все реально было…

Пощупал шлем. Так и есть – долбанул по касательной, канавка от пули даже нащупывается. А ведь ты попался, дружок. Теперь я точно могу прикинуть где ты сидишь. Канавка укажет. Раз за кустами углядел, значит что? Правильно, высоко сижу, далеко гляжу. Совсем как я недавно. Ширина рытвины от пули сообщила, что били из снайперки, уже хорошо, мой подвиг с подствольником не повторит. Бля, как же в ушах шумит! И желудок к горлу ползет, явно сотрясение. По груди снова побежало горячее, «кукла» напиталась кровью и больше не держит. Плохо, так я скоро «склеюсь». И тут в одном из окон я заметил движение. Ну-ка, покажись еще раз… Не хочет. Как бы тебе помочь? А, черт! Сгребаю камень и кидаю вверх, тут же в окне четвертого этажа сверкает приглушенная вспышка и в руку бьет словно ломом, но я успеваю засечь снайпера. Рука горит огнем, из дырищи в рукаве хлещет кровь, согнуть в локте не получается, явно пробит бицепс. Серый асфальт вновь поднялся на дыбы и боднул меня в забрало шлема…

1241 г. Придонье.

Топот копыт трясет землю у нас под ногами, темная масса немецкой тяжелой конницы надвигается с неумолимостью наката волн на берег батюшки Дона. На переднем крае несутся с красными крестами на груди рейтеры, главная ударная сила тевтонцев. Я тоже на передовом краю, плечо к плечу с будущим тестем Кукшей, согнуть богатырские плечи которого не смогли ни трехлетний татарский плен, ни прожитые годы.

– Не робей Никитушка, как налетят, упирай пятку сулицы во землю, да коню в грудину и направляй, тот сам насадится. А дальше, как всадника спешим, в топоры его! Главное не дай ему на ноги встать, сразу руби!

Переяр, сосед слева, толкает плечом, ободряюще подмигивает:

– Не боись малец, мы еще на свадьбе твоей погуляем!

– А куды он денется? – Возмущается Кукша. Я Ладе слово дал, парня назад живым привести!

Я улыбаюсь их перепалке, стараясь не думать о том что сейчас будет. И так понятно, что сомнут наши ряды бронированные рейтеры и тяжкие копыта вобьют в землю-матушку тела, а следом, оскальзываясь на крови и кишках, пойдут ряды ландскнехтов. Но это будет потом. А пока я жив, и старый Кукша живой, и вечный балагур Переяр сопя упирает копье в покрытую снегом, еще не промерзшую землю…

Над моей головой опускается второй ряд насаженных на длинные древки граненых наконечников, а над вторым рядом, хоть и не вижу, но знаю, третий и четвертый. Мы все поляжем здесь, наверняка. Но я хоть погибну на своей земле и пойду в дружину к ярому Перуну. А что ждет тех, которые с крестами? Вот уж кому плохо будет. Ни земли родной, ни родичей, да и богов родных променяли на чужого. Куда их души пойдут? Впрочем, знамо куда, в кикимор с полуденниками обернутся…

– Эх и заведется же тут нежити… – Переяр набычился за копьем, бубня себе под нос. – Кабы не сегодня помирать, завтра бы тут по ночи нипочем не ходил. Сожрут ведь, упыри поганые…

Темная масса надвинулась вплотную, уже можно разглядеть красные от натуги глаза боевых коней, виден пар, вырывающийся из прорезей в рыцарских шлемах, доносится скрип седел и стремян, звон оружия о доспехи… Осталось десять шагов, девять, восемь… Упираю сильнее копье. Пять, четыре, три… И вдруг над полем раздается клич Русичей, который по слухам, так ненавидит и боится немчура:

– Хууууррррррааааааа!!!!!

И тут я принял удар конской груди, сулица зашла до перекладины, опрокидывая коня вместе с всадником. Рванул из-за пояса топор. С земли пыталась подняться гора стали, с крестом на груди и здоровенной булавой в руке. Я поглядел в черные прорези похожего на ведро шлема и не чинясь, ударил с плеча.

2041 г. Зеленоград.

Что за серая хрень перед глазами? А… Асфальт…

Я приподнялся на локте здоровой руки, взглядом поискал немецкую конницу. Бля, опять глюки. Тогда если это все глюки, откуда гул? Поднимаю голову выше. Флаер. Звездно-сука-полосатый флаер завис прямо напротив меня, метрах в восьми. Издевается? Ну-ну… Пусть по груди и руке стекает кровь, пусть ноги дрожат, но я встаю. Встаю в полный рост, и хрен на снайпера. Сквозь лобовуху на меня смотрят непроницаемой чернотой озабраленых шлемов, янки. Пулеметные турели с жужжанием повернулись в мою сторону. Я в ответ поднял АЕК 130.

– Ну что, дадим фашистам по сусалам? – Раздался усталый голос слева.

Я повернулся и обомлел: там стоял дымя козьей ножкой, обычный деревенский мужик в ватнике, с примотанными к ноге палками. Там же перелом, это он (или я?) шину наложил. Перед мужиком стояла древняя пушка.

– Дадим, отец! Голоса своего я не узнал.

– Да ты не боись, втроем мы его одолеем! – Донесся сбоку ломающийся юношеский басок.

Справа, поигрывая тяжеленным копьем, стоял обряженный в меховую душегрейку парень, лет двадцати, с только начавшей пробиваться рыжей бородкой.

Я, уже ничему не удивляясь, молча усмехнулся им и навскидку долбанул по флаеру из подствольника. Стены домов заплясали вокруг, увлекая в дикий хоровод, ноги подкосились и космическая пустота с безвременьем, заключили меня в свои уютные и такие спокойные, объятия…

– Ну что, очнулся браток? – Прямо над ухом гудит бас «первого», я осторожно открыл глаза.

Прямо над головой беленый потолок, так непохожий на серое небо. Что-то сдавливает грудь и левую руку. Пытаюсь повернуться чтоб посмотреть, но плечо тут же прижимает к койке чугунная ладонь Игната Семеныча – «первого».

– Лежи, воин. Поправляйся, сейчас Даша капельницу заменит, и попить принесет.

– Где я? – Дурной вопрос, сколько раз тут был, мог бы и запомнить.

– В госпитале, где ж еще? За радейку отдельное спасибо, сейчас с ней технарь наш возится. Бубнит что пиндосы ключи хитрые поставили, но я верю, что он справится. Так что ты сегодня кучу народу спас, молодец. Теперь мы все их перемещения знать будем!

– Это радует. А вот снайпера я упустил….

– Да нормально все, взяли твоего стрелка. – Отмахнулся Семеныч. – Ты перед тем как вырубится, его координаты передать успел, ну его хлопцы и взяли тепленьким. Только голос у тебя странный какой-то был, окающий. Не припомню, чтоб ты так разговаривал.

– Но ведь мой голос был, да?

– Твой.

– Ну а остальное неважно.

…дадим фашистам по сусалам?… Вновь услыхал я окающий говор мужика, прежде чем он самокруткой поджег фитиль пушки.

– Кстати, вопрос. Чем ты флаер раздолбал?

– Подствольником, чем же еще?

– Подствольником говоришь? – Игнат хитро и удивленно прищурился. – Тогда как объяснишь, что в лобовухе флаера три дыры? Одна от твоей гранаты – ты ею стрелка грохнул. Вторая от копья – им пилота вместе с креслом к перегородке как жука пришпилили. И еще одна здоровенная дырень посередине, а за ней такая же, но в перегородке отделяющей кабину от десантного отсека. Но это еще не все!

– Что еще?

– А то, что всю десантную группу пиндосиков за кабиной тоже убило. И знаешь чем? Рублеными гвоздями почти в фарш посекло! Вот как ты это объяснишь?!

– Вы что? – В дверях появилась медсестра с капельницей и чашкой чая. – Ему покой нужен, а вы тут орете! Вон из палаты, не то главврачу пожалуюсь!

– Все-все, ухожу. – Поднял руки вверх «первый». – Но все таки Глеб, что там произошло?

– Земля, Игнат Семеныч, Земля Русская. Не пустила супостата.

Ну а что я ему ещё сказать могу? Как объяснить «первому» то, что я себе-то объяснить не могу? Никаких формулировок – одни ощущения.

Семеныч покачал укоризненно головой, дескать все равно узнаю и вышел из палаты. На лоб мне легла прохладная ладошка медсестрички. Я блаженно улыбнулся и закрыл глаза.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю