Текст книги "Будет вам война!"

Автор книги: Сергей Зверев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

8

С трудом маневрируя между мусорными баками и припаркованными машинами, бригадный микроавтобус прокуратуры подъехал к старинному питерскому парадному, украшенному эркерами, капителями и всеми положенными архитектурными наворотами.

Дверка открылась, и на старинную брусчатку опустилась ревматическая нога в дорогом ботинке паленой кожи. Вскоре из салона вышел и сам обладатель обуви – картинно седой сухопарый мужчина в добротном старомодном костюме. Одернув пиджак со значком «Почетный работник юстиции» на лацкане, он прикрыл глаза от солнечного зайчика, бликовавшего в окне второго этажа. И сразу же юркнул в приоткрытую дверь парадного.

Из подъезда почетный работник прокуратуры вышел спустя несколько минут. Его серое лицо выражало последнюю степень уныния. Даже не взглянув на своих потенциальных клиентов, потягивавших на скамеечке пиво, обладатель значка тяжело плюхнулся в кресло микроавтобуса.

– Поехали, – печально изрек он водителю. – Слишком поздно…

– Куда теперь? – равнодушно осведомился шофер.

– В Кавголово, на лыжный праздник, – молвил пассажир безразлично. – Приказано всем быть…

С трудом сманеврировав задним ходом, микроавтобус неуклюже выкатил со двора. Пацаны так и застыли с пивными бутылками у раскрытых ртов.

– Я-то думал – за нами. А оказалось – к маме, еще один заказчик, – прокомментировал подоспевший Батя. – Но Мать его сразу отшила.

– Неужели заказчик – из прокуратуры? – простодушно округлил глаза Данила.

– А что – думаешь, они там такие безгрешные? Мать и из Смольного заказы получала, и с Каляева, и даже из Большого Дома, – признался пахан. – И, что характерно, никогда не обманывала клиентов. Поэтому до сих пор на свободе. Жилой фонд в центре Питера на восемьдесят процентов состоит из коммуналок. Так что в специалистах по расселению все нуждаются.

– Как, неужели… даже из Большого Дома? – наивно удивился Черняев. – А я-то думал, что эти люди с холодными головами, горячими сердцами и длинными-длинными руками сами могут кого угодно…

– Пару ходок на «крытку» – и ты излечишься от высокопарных банальностей! – строго перебил опытный уголовник. – В нашем замечательном городе есть все. Спецдома, спецсауны, спецбляди, спецномера на спецмашины и даже спецкамеры в «Крестах». Почему бы не быть и спецкиллеру для спецзаказов?

– А они там что – сами со спецзаказом справиться не могут? – вставил Димон.

– Ха! Станут они мараться. У них там и так руки по локоть… сами знаете в чем! – Достав «беломорину», старый вор принялся разминать ее сухими татуированными пальцами. Закурил, улыбнулся и неожиданно перешел на мемуарный тон: – Знал я когда-то одного. Сейчас он депутат Государственной думы. А в семидесятые на галерее Гостиного Двора фарцевал. Так вот: в конце концов всю бригаду фарцовщиков с Гостиного посадили. Всех, кроме этого…

– Стучал, что ли? – задумчивым басом предположил Жека-омоновец.

– Не-а. Стукачей как раз первыми и сажают. Просто невыездные менты тоже мечтали отовариваться заграничным дефицитом. Потому одного фарцовщика на всякий случай и оставили. Чтобы было к кому обращаться. Так и с моей мамой. Любой уважающий себя человек хоть раз в жизни мечтал кого-нибудь заказать. Вот вы, пацаны, неужели никого не ограбили, не зарезали, не расчленили, не изнасиловали?.. Хотя бы в мечтах?

Пацаны закивали утвердительно – опровергать очевидное было невозможно.

– А почему же она прокурорский заказ не взяла? – спросил Димон.

– Прокурор этот уже заказан. Мама так ему и сказала: опоздал, милейший! Кстати, кстати… Он, кажется, в Кавголово собирался? На лыжный праздник? Надо маме сказать, – кивнул Батя, разворачиваясь в сторону парадного.

9

Спортивный праздник «Петербургско-московская лыжня» с треском проваливался. Фестиваль этот, задуманный как демонстрация полноценности местного начальства, наоборот, выявлял их полную физическую никчемность. Члены санкт-петербургского правительства, насильно поставленные на лыжню, лишь пыхтели, кряхтели и поминутно падали, ломая при этом лыжи, палки и конечности.

Зато московские гости показали себя во всей красе. Высокие, румяные, по-спортивному подтянутые, они являли полную противоположность сидельцам из Смольного – пожилым, с прыщавыми лысинами, жирными задами и перекошенными рожами. Пришлые москвичи побеждали по всем статьям: и в эстафете, и в биатлоне, и в слаломе, и в кроссе в противогазе с полной боевой выкладкой.

А уж о прыжках с трамплина петербургское начальство и не заикалось: один лишь вид этого огромного сооружения на ажурном решетчатом каркасе заставлял их застенчиво отводить глаза.

Впрочем, среди москвичей также не нашлось отчаянных прыгунов: никто из них даже мысленно не осмеливался воспарить в чужое и холодное петербургское небо. Что, впрочем, не мешало им отпускать издевательские замечания в адрес Северной столицы и ее руководства.

Битые по всем статьям питерцы чувствовали себя уязвленными. Ситуация требовала немедленного отмщения. Даже чиновники силовых ведомств, пригнанные в качестве массовки, чтобы изображать энтузиазм болельщиков – и те жаждали реванша. Поставить зарвавшихся москвичей на место мог лишь профессиональный прыгун с трамплина. Однако среди питерцев таковых и быть не могло…

Вечерело. Морозец покалывал, носы и уши пощипывало, под ногами сухо похрустывало. Сановные спортсмены потихоньку зачехляли лыжи, посматривая в сторону пустыря, на котором уже стояли столы с дымящимися самоварами, горячими блинами с паюсной икрой и заиндевевшими трехлитровыми графинами. Чуть поодаль возвышался угловатый прицеп-вагончик с надписью «Русская шаверма», в окне которого маячило торговое лицо явно кавказской национальности.

Распорядитель спортивного праздника уже мусолил бумажку с текстом заключительного слова, когда мощный луч прожектора выхватил на вершине трамплина фигуру спортсмена, одетого в обтягивающий лыжный костюм патриотичных красно-сине-белых тонов. Защитный шлем и стильные очки не позволяли рассмотреть его лица. Однако огромная повязка с гербом Санкт-Петербурга, прикрепленная к груди неизвестного смельчака, не оставляла сомнений относительно державного клана, к которому он принадлежал.

Множество биноклей и подзорных труб были протерты носовыми платками, манжетами и галстуками. Множество уст вопросило: «Кто это?» Было высказано множество самых невероятных гипотез, однако никто из собравшихся так и не сумел идентифицировать мужественного патриота родного города.

Резко оттолкнувшись, прыгун со свистом заскользил по скату. Мгновение – и он, почти параллельно пригнувшись к лыжне, сложился скобкой. Оторвался от среза трамплина и птицей взмыл над головами пораженных зрителей.

Полет длился чуть менее полминуты. И хотя лыжник мчался по воздуху со скоростью спортивного самолета, он сумел рассмотреть расстилающуюся под ним картину в мельчайших деталях.

От его зоркого взгляда не укрылся ни оборотень в погонах контр-адмирала, принимающий взятку от белесого типа в длинном черном пальто. Ни трое пацанов типично бандитского экстерьера, мрачно куривших у зверовидного «Хаммера». Ни картинно седой мужчина, прильнувший глазом к щели в стене биотуалета с буквой «Ж». Ни даже пожилая женщина в старомодном бобровом манто, чем-то неуловимо похожая на крылатую бронзовую тетю с Александровской колонны…

Неизвестный прыгун спланировал очень далеко от трамплина, у самой автомобильной стоянки, где среди роскошных «Ягуаров», «Майбахов» и «Бентли» возвышался скромный черный «Гелендваген» с тонированными стеклами. Изящно приземлившись, он лихо развернулся и притормозил, с хрустом раскидывая из-под лыжни радужный снеговой веер.

Спустя всего лишь несколько минут мерседесовский джип выезжал на вечернюю трассу. Упитанные пареньки в одинаковых серых пальто, стоявшие в оцеплении, даже не посмели спросить у водителя документы: аккуратно сложенные лыжи торчали с решетчатого багажника на крыше «Гелендвагена» угрожающе, словно спаренные пулеметы.

Уже подъезжая к залитой электрическим заревом питерской окраине, водитель извлек из-под повязки с санкт-петербургским гербом черную коробочку рации и нажал кнопку.

Фраза его прозвучала столь же многозначительно, сколь и загадочно:

– Пятый, Пятый, я Первый, – ровным голосом супермена произнес лыжник. – Все идет по плану. Тринадцатого в ближайшее время уничтожит седьмая. Восьмой и девятый собираются открывать плавучий ресторан. Десятый, восемнадцатый и сорок второй временно прекратили преступную деятельность. «Группировку Ленинград» пока не трогать. Как понял? Конец связи…

10

Вот уже несколько дней в коммуналке на Лиговке царили уныние и безысходность. Макаренко перестал ходить на работу, отвечать на телефонные звонки, бриться, умываться, чистить зубы и даже наблюдать в стереотрубу за девушками периода полового дозревания. Целыми днями он безвольно лежал в кресле-качалке, видом и консистенцией напоминая семгу под майонезом.

– Опоздал, милейший! – трагическим полушепотом повторял он самому себе.

Несколько раз заказанный пытался было наладить отношения с заказчицей, но – тщетно.

– Караул, насилуют! – вопила общественница из-за железной двери своей комнаты, закрытой на восемь засовов. – Ну давай, подлый извращенец, ударь пожилую женщину, героиню труда!

Так что незадачливому прокурору оставалось лишь вспоминать былые заслуги, подводить жизненные итоги да еще – пить водку.

За этим занятием и застал его Заметалин.

– А почему вы не можете заявить на заказчицу и киллершу в правоохранительные органы? В конце-то концов, вы и сами прокурор по надзору! – на голубом глазу воззвал к законности коварный гость.

– Ничего ты не понимашь, – понуро вздохнул Макаренко, разглаживая ладонью лацканы прокурорского кителя. – Тут сверху донизу – взаимовыгодное сотрудничество. Ты хоть знаешь, от кого я ее визитку получил?

– От кого?

Склонившись к уху гостя, прокурор произнес фамилию.

– Мда, – только и смог оценить Гамадрил.

Конечно же, бывший лагерный офицер представлял уровень коррумпированности Северной столицы. Однако такого не ожидал даже он.

Зловещая тень от настольной лампы накрывала половину лица прокурора, словно лезвие гигантской косы. Водка заманчиво мерцала в недопитой бутылке. Влив в себя ударную дозу допинга, Макаренко неожиданно прослезился и включил прочувственный монолог в жанре последнего слова.

– Моя жизнь не сложилась, – оплакивал он себя. – Хотя я, по мере сил, и стоял на страже законности и порядка, недруги и завистники не позволили мне реализовать главную надзорную программу…

– Во многих прокурорских работниках погибли настоящие философы и интеллектуалы, – с едва различимой иронией оценил Заметалин.

– Есть такая профессия – за законностью надзирать, – жалостливо всхлипнул собеседник, присасываясь к бутылке. – Эх, вы, черти драповые, вы же сами не знаете, какое великое дело я делал!

Спустя несколько минут вконец опьяневший Макаренко окончательно воспарил к духовным высотам, устремляясь все выше и выше. Подъем измерялся в пол-литрах, каковые Заметалин исправно доставал из принесенной с собой сумки.

– Ну все, хватит, хватит! – Гамадрил с едва скрываемым раздражением прервал плач прокурора. Скусив латунную пробку с очередной поллитровки, он взглянул на часы и поспешно поднялся. – Может, все еще и обойдется. Выпейте вот. Что человеку в жизни главное? Чтобы не холодно было, не голодно и весело. А что для этого надо? Правильно, пузырь водяры! А я сейчас за сигаретами сбегаю…

– А мне тут что одному делать?

– За девками понаблюдайте. Это же ваш священный долг!

– И то правда, – понуро согласился прокурор. – Может, последний раз в жизни!..

Когда за гостем захлопнулась входная дверь, Макаренко на ватных ногах подошел к окну и нехотя отдернул штору.

Едва взглянув на фасад противоположного дома, он тут же окаменел в позе кролика, загипнотизированного удавом… Прокурорский язык присох к гортани, дыхание участилось, дряблое веко на правом глазу мелко завибрировало.

В высоком стрельчатом окне лестничной клетки стояла незнакомая ему мулатка – высокая, сексапильная и стройная. Несомненно, это была убежденная эксгибиционистка: едва заметив наблюдателя, девушка тут же послала ему обаятельную эротичную улыбку, расстегнула кофточку и вывалила наружу груди – огромные и тугие, как баскетбольные мячи. Неожиданно из-за зимних облаков блеснуло заходящее солнце, и лучи его закруглились на шоколадных полушариях с твердыми изюминками сосков.

У пожилого прокурора произошла эрекция – впервые за последние двадцать четыре года. Он даже позабыл о любимой стереотрубе.

Тем временем мулатка разделась по пояс, изящно подняла руку и повернулась вокруг своей вертикальной оси, давая наблюдателю возможность убедиться в совершенстве собственного сложения.

Макаренко окончательно впал в экстаз. Казалось, еще чуть-чуть – и старинный подоконник рухнет на головы прогуливающихся по Лиговке петербуржцев и гостей города.

Прокурор по надзору совершенно не подозревал подставы. Глаза таинственной эксгибиционистки смотрели доверчиво и неопасно. Груди ее упруго покачивались, как перезревшие плоды авокадо, и плоды эти выглядели безупречно: наблюдатель пожирал их выпученными глазами по отдельности и в совокупности. Завороженный этим редкостным для северных широт зрелищем, Макаренко совершенно не обратил внимания на длинную черную трость с аккуратным утолщением в конце, невесть откуда появившуюся из-за спины мулатки. И лишь когда за спиной чернокожей девушки забликовал оптический прицел, подсматривающий понял все…

Но было уже поздно.

Выстрел, и без того смазанный глушителем, растворился в шуме многолюдного Лиговского проспекта. Остроконечная пуля со стальным сердечником пробила в оконном стекле небольшую ровную дырочку и вошла точно под прокурорский кадык. Макаренко покачнулся, но вторая пуля, снайперски засаженная в его приоткрытый рот, отбросила жертву на пол и вышибла ползатылка…

11

…Накинув на обнаженный торс роскошную песцовую шубу, Исабель обернулась к киллерше.

– Вива революция! – белозубо улыбнулась она.

– Что вива, то вива! – последовало согласное.

– Хватило бы и одного выстрела, – продолжила мулатка с легкой укоризной. – Мы не так богаты, чтобы сорить патронами!

– Заказчица просила контрольный, – поджала губы Мать и, достав перочинный ножик, сделала на прикладе «Зиг-Зауэра» очередную зарубку. – Тем более что клиент юбилейный, пятидесятый…

– Да баловство все это, – легкомысленно заметила латиноамериканка, опуская оружие в огромную сумку с эмблемой «Ленфильма». – Когда мой отец воевал с империалистами, никто ни про какие контрольные выстрелы и не слышал. Бац между глаз – и готово!

– Запомни, Белла, раз и навсегда! – строго перебила Мать, осторожно спускаясь по истертым каменным ступенькам. – Заказчик всегда прав. Это у вас, в Гондурасе, империалистов да глобалистов постреливают ради собственного удовольствия. Мы же с тобой честно зарабатываем на хлеб. А в сфере обслуживания требования клиента – закон для исполнителя!

У черного входа женщин поджидал «Студебеккер». Усевшись в кабину, Мать кивнула Даниле, нетерпеливо ерзавшему за рулем.

– Поехали!

Тяжелый грузовик газанул и, наполняя тесный дворик черными клубами выхлопа, выкатил на Литейный. Без труда влившись в насыщенный транспортный поток, бригадная тачка неторопливо поплыла в сторону Невского.

Соблюдая правила конспирации, Мать позвонила заказчице только через полчаса из случайно выбранного уличного таксофона.

– Клиент готов, – с привычным спокойствием молвила она и, как настоящая петербуржская интеллигентка, не смогла удержаться от старорежимного литературного оборота: – Соблаговолите убедиться!..

12

– …Мертвее мертвого! – удовлетворенно констатировала общественница, щупая пульс на запястье Макаренко.

Отойдя от трупа, она сняла шлепанец и клоком туалетной бумаги вытерла кровь с подошвы.

– Итак, в нашем городе на одного прокурора стало меньше, – подытожил Заметалин, наклоняясь к трупу.

Мертвец лежал навзничь. Из-под аккуратно подстриженной седины на старинный наборный паркет натекала темная лужица крови. А в остекленевших глазах Макаренко застыли посмертные образы: огромные шоколадные груди, напоминающие экзотические плоды. Вопреки всем законам офтальмологии, каждый зрачок отражал лишь по одной молочной железе…

Дальнейшие действия заговорщиков отличались хладнокровной продуманностью. Перво-наперво Гамадрил аккуратно заменил простреленное стекло на целое, припасенное еще утром. Убрал все осколки. Тщательно отмыл кровавые пятна стиральным порошком. Затем завернул прокурорское тело в огромный истертый ковер.

– Машина у меня есть, – пояснил он соседке. – Когда стемнеет, съезжу к какому-нибудь каналу и брошу в воду. А вы еще раз пол помойте…

Неожиданно общественница распрямила плечи, и верхняя пуговица с костяным звуком упала на пол. Орден Ленина тускло блеснул на свалявшейся мохеровой кофте. Глаза ее, обычно горящие жаждой высшей справедливости, на этот раз смотрели как-то странно… Приблизившись к Заметалину, она цепко обняла его и, поцеловав взасос, придавила твердым, как кирпич, бюстом. Не удержав равновесия, тот свалился на пол, сбив треногу с армейской стереотрубой.

– Помогите, насилуют! – закричал Гамадрил, отталкивая сумасшедшую. – Я ведь не по этим делам!

– А по каким таким ты делам? – искренне удивилась та. – Кстати… ничего, если мы будем на «ты»? Я ведь… просто по-товарищески!

– Что значит – «по-товарищески»? – Заметалин немигающе наблюдал, как собеседница медленно расстегивает блузку.

– Это – тебе! – достав из-под бюстгальтера завернутую в «Правду» коробочку, общественница зашелестела газетой и торжественно протянула подарок – упаковку одеколона «Красная Москва». – Неужели ты мог подумать что-то другое?..

– Спасибо… – облегченно пробормотал мужчина и, поморщившись от едкого запаха архаичного советского парфюма, ответил: – Честно говоря, я тоже хотел сделать вам небольшой подарок…

– Ой, правда?

– Почему бы вам не отправиться на экскурсию по ленинским местам? – прикинул Гамадрил; в случае согласия он оставался в квартире один. – Обещаю оплатить все до копейки!

– По ленинским местам!.. – не поверила соседка. – Неужели в Швейцарию?

– В поселок Разлив Ленинградской области, где Владимир Ильич Ленин писал свой знаменитый труд «Государство и революция»! – решил Заметалин. – Скоро лето, так что в шалаше поживете! – Достав из кармана ключи от машины, одолженной у Ахмеда, он спешно засобирался. – А теперь – извините. Мне надо срочно избавиться от трупа врага народа!

– Я еще приду к тебе… Обязательно приду! – пообещала общественница.

– Зачем? – Заметалин, не попадая в рукава пальто, косился на спасительную дверь.

– А поговорить…

…Все произошло именно так, как и планировал бывший лагерный офицер. После полуночи он осторожно погрузил окоченевшее тело в багажник машины и вывез его к Лебяжьей канавке. Развернув ковер, привязал к прокурорской ноге тяжеленную гирю и, перевалив мертвеца через парапет, столкнул его в промоину. Вернувшись домой, Гамадрил на цыпочках прокрался в комнату покойного и осторожно, стараясь не шуметь, закрылся изнутри на все запоры.

Спал Заметалин прекрасно – без галлюцинаций, сновидений и угрызений. И лишь под утро его слух зафиксировал до боли знакомый голос:

– Я еще приду к тебе. Обязательно приду!..

И хотя Макаренко наверняка уже кормил собой фауну Невы, Гамадрил готов был поклясться: голос принадлежал именно ему…

13

Зима миновала незаметно. Отгрохотал ледоход на Неве, отшумела Масленица в Катькином саду, отсвистели студеные ветры с Финского залива…

«Группировка Ленинград» постепенно вписывалась в экологическую нишу Бандитского Петербурга. Жизненный опыт Бати, помноженный на кипучую энергию молодых провинциалов, давал первые ощутимые результаты. Консервный заводик в Купчино наконец-то начал приносить серьезную прибыль. Причиной этого стали не только кролиководческие таланты пацанов, но и еще одно обстоятельство…

Еще в январе выяснилось, что гастарбайтеры-таджики, работавшие на расфасовке и закрутке банок – активные деятели международного наркотрафика. Азиатские наркокурьеры трудились в сфере пищевой промышленности лишь для отвода глаз; в свободное время они фасовали по спичечным коробкам коноплю, выведенную в Чуйской долине тамошними селекционерами-мичуринцами. Марихуана успешно реализовывалась в популярном питерском магазине «Восточные сладости».

Конечно, как истинный патриот родного города Батя был категорически против наркотизации Санкт-Петербурга. Но как криминальный авторитет совершенно не желал обрубать прибыльное дело. Да и портить отношения с басмачами тоже не хотелось…

Чтобы не дать продукту пропасть, таджикам – обанкротиться, а пацанам – засохнуть, чуйскую коноплю было решено подмешивать в корм кроликов. В звероколхоз «Ленинградский», где ушастые по-прежнему плодились с безответственностью китайцев, была отправлена опытная партия «чуйки».

Результаты превзошли самые смелые ожидания: приплод от производителей-анашистов набирал вес в два раза быстрее обычного. Молодняк отличался устойчивостью к любым болезням, а некоторые ушастые экземпляры достигали размеров милицейских ротвейлеров. К тому же мясо таких кролей приобретало необычайно нежный вкус. Наркокрольчатина пользовалась небывалым успехом и в супермаркетах, и в ресторанах, и даже в столовой Смольного: попробовав это мясо однажды, человек отказывался от любого другого.

Так за какие-то несколько месяцев Питер был подсажен на мясную иглу. Консервный заводик в Купчино расширял ассортимент в полном соответствии с законами маркетинга. Державники по достоинству оценили пельмени «Россия – родина кролей», а западники были без ума от гамбургеров «Global McRabbit». Беляши с грызунами успешно реализовывались на всех одиннадцати городских рынках, пяти железнодорожных вокзалах и у конечных станций метро. Однако хитом сезона стали вакуумные упаковки шоковой заморозки с красноречивой этикеткой «УШАСТЫЙ ОТМОРОЗОК».

«Группировка Ленинград» и сама не ожидала столь блистательного взлета. Идея переселения в страну богатых открывала перед недавними звероколхозниками бесчисленные свои стороны и овладевала ими все полней и бесповоротней. Они прикупили себе по квартире на Невском. Слетали отдохнуть на Канары. Обзавелись обязательными в их положении «шестисотыми». Модернизировали бригадный «Студебеккер»: теперь антикварный грузовик украшали спойлеры, антикрылья, никелированные пороги и дуги. Пуленепробиваемый кунг не оставлял никаких шансов для киллеров. А на старинном утюгообразном капоте горделиво возвышалась серебряная фигурка кролика с прижатыми ушами. Смотрелось все это куда круче какого-нибудь пошлого бандитского «Хаммера»…

Конечно же, внутренней пружиной кролиководческого бизнеса стал Черняев. Жека-омоновец, Димон-мачо и Сергей-музыкант безоговорочно признавали его лидерство.

Роли в «Группировке Ленинград» были расписаны с армейской точностью.

Филонов, уже уволившийся из ОМОНа, возглавил службу безопасности.

Трубецкой обычно засылался к несговорчивым питерским бизнесвумен для их обольщения, в чем весьма преуспел.

Пауков неожиданно занялся научно-практической деятельностью: он давно уже подметил, что кролики замечательно размножаются под «Свадебный марш» Мендельсона, и теперь ставил опыты с Григом, Шостаковичем и Сибелиусом.

А вот Черняев, как и в недавней звероколхозной юности, отвечал «за все» и справлялся с этой обязанностью блестяще. Вероятно, он и прежде был прирожденным «бригадиром», но только об этом не догадывался. А главное – не получал за это денег.

Время главного кроликовода было расписано по минутам. Праздность была противна его натуре – он всегда жаждал конкретных действий. Перечень действий стремительно оснащался конкретными адресами, телефонами и фамилиями. Конкретная козырная тачка ежедневно курсировала по всему городу. Черняев встречался с ветеринарами и ментами, рестораторами и таджиками…

По вечерам он постигал премудрости блатной фени: приглашенный Батей репетитор с семью судимостями учил тонкостям терминологии и ставил произношение. В обязанности Исабель входила культурно-воспитательная программа: после нескольких посещений филармонии Данила твердо усвоил, что «Полонез» – это вовсе не имя, а вот «Огинский» – фамилия композитора. Мать, подарившая Черняеву абонемент в тир, терпеливо учила его стрелять с обеих рук по контурным мишеням.

Через несколько месяцев недавний звероколхозник ощущал себя совершенно другим человеком: эдаким лощеным, расчетливым и очень уверенным в себе хищником, способным при случае порвать на части любого.

Он полегчал в движениях и подчеркнуто потяжелел в жестах. В его манерах прочитывалась своеобразная этика и ничем непоколебимое самоуважение; он был влиятелен – но открыт, прост – но солиден. И лишь с самыми близкими людьми Черняев оставался прежним простым и надежным пацаном, которого не коснулось декадентское вырождение Северной столицы. Выпивая по субботам положенную поллитру водяры, Данила по-прежнему смотрел на друзей с доброй улыбкой опьянения, пота и душевной силы.

Несколько раз к «Группировке Ленинград» подкатывались вежливые молодые люди, представляющие интересы конкурентов, крышевавших свинокомплексы и птицефабрики. Однако Черняев был слишком занят, чтобы отвлекаться на подобные мелочи. На «стрелки» обычно отправлялась Мать в сопровождении Исабель, и после каждого возвращения на лаковом прикладе «Зиг-Зауэра» становилось на несколько зарубок больше.

Казалось, что новая жизнь пацанов – блестящая гирлянда успехов, накрученная спиралью к вершине. За их спинами словно выросли крылья, и они мечтали попробовать их на прочность и дальность.

Однако в начале апреля Жека установил, что за «Группировкой Ленинград» кто-то следит. Объективы наружных видеокамер, развешенные вдоль фасада консервного завода, то и дело фиксировали то зверовидный «Хаммер» с тонированными стеклами, то странного мужчину на роликовых лыжах, со спортивной винтовкой за спиной… Пробив номерной знак внедорожника, Филонов выяснил, что он принадлежит бездуховным пацанам из саяно-шушенской оргпреступной группировки. А вот идентифицировать личность загадочного биатлониста так и не удалось – хотя все пацаны были готовы поклясться, что где-то его уже видели…