355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сергей Стопалов » Фронтовые будни артиллериста. С гаубицей от Сожа до Эльбы. 1941–1945 » Текст книги (страница 6)
Фронтовые будни артиллериста. С гаубицей от Сожа до Эльбы. 1941–1945
  • Текст добавлен: 8 октября 2016, 13:56

Текст книги "Фронтовые будни артиллериста. С гаубицей от Сожа до Эльбы. 1941–1945"


Автор книги: Сергей Стопалов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

На фронте часто можно было услышать такую шутку-прибаутку:

 
Щеголь в кавалерии,
Лодырь в артиллерии,
Пьяница в морфлоте,
А дурак в пехоте.
 

Кто ее выдумал – неизвестно. В кавалерии и морфлоте я не служил, а вот за артиллеристов и пехотинцев обидно. Особенно за артиллеристов. Уж столько работы ложилось на их плечи, что и подсчитать практически невозможно. А лодырями они уж точно не были.

Не следует думать, что копать землю просто. На первый взгляд кажется, что наступить ногой на лопату и отбросить несколько комков земли на один-два метра может практически каждый. Но это если земля мягкая, копает один человек и никто ему не мешает. А вот организовать работу на твердом грунте так, чтобы несколько человек часами работали в узком окопе да еще с максимальной нагрузкой, – тут нужна была особая наука. В нашем расчете ею лучше всех владел наводчик Гарош, который и командовал строительными работами.

Копали все по-разному. Наиболее сильными в расчете были Малинин и Хомяков. Малинин мог не останавливаясь кидать землю несколько часов подряд, а Хомяков имел персональную лопату, которой подхватывал за один бросок земли в два-три раза больше, чем остальные. Но зато если Хомякову поручали вырыть небольшой окопчик под передок, то для этого ему могло и суток не хватить. Вот уж поистине был он человеком коллективного труда.

Самым физически слабым в расчете был маленький чуваш Кусьмин. Его обычно ставили на наиболее мягкий грунт, а когда начинали строить землянку, он всегда укладывал бревна наката. В этом ему равных не было. В наших землянках песок никогда не сыпался на головы.

Главными инструментами у нас были лопаты и пилы. Их воровали в других частях, из-за них иногда ссорились, их искали в брошенных окопах и выпрашивали у трофейных команд.

Солдаты быстро научились сокращать объем земляных работ. Учитывая, что стрелять во все стороны никогда не приходилось, размер окопа для орудия уменьшили, а полную глубину стали делать только под колесами гаубицы. Ровики для укрытия не копали совсем или делали только один вместо двух. Окоп для машины сооружали так, чтобы укрыть спереди двигатель с радиатором, а сзади – только колеса. Все эти ухищрения хотя и были нарушением устава, однако вполне себя оправдывали, особенно когда в расчетах не хватало людей. А так было почти всегда. Уже через месяц оборудование огневой позиции занимало не более пяти часов. Научились. И уставать стали значительно меньше.

Кроме земляных и строительных работ, расчет много времени тратил на чистку гаубицы. Чистили ее регулярно после каждой стрельбы, после дождя и после переезда по пыльной дороге. Нам всегда казалось, что такое чистоплюйство было излишним. Однако лейтенант Леноровский неуклонно заставлял нас заниматься этим делом.

Однажды на батарее появилась группа психологов, работавших на артиллерийском заводе, выпускающем наши гаубицы. Несколько дней они внимательно следили за тем, как мы стреляем и обслуживаем орудия, и в конце концов признали работу хорошей. За это Леноровскому и нам была объявлена благодарность.

Еще время от времени мы чистили «Студебекер», ручным насосом накачивали шины и выполняли ряд других работ, не требующих особой квалификации. Руководил этим наш шофер. Он вообще был аккуратистом и машину всегда содержал в полной исправности.

Значительно меньше внимания уделялось личному оружию – карабинам и ППШ. За полтора года мы ими ни разу не пользовались по назначению, если не считать учебных стрельб и пальбы по консервным банкам. Патроны никто не учитывал, и я совсем не уверен, что они были у всех солдат. Так что при встрече с противником положение расчета могло оказаться критическим. К счастью, ничего такого не произошло.

Наш расчет дружил с отделением связи. У них не было своей машины, и они обычно при смене позиций переезжали на «Студебекере» вместе с нами. А когда на огневой позиции строили землянку, мы всегда предусматривали два-три места для связистов.

На батарее им приходилось труднее, чем остальным. Да и опасности было больше. Половина из них всегда находилась на НП, то есть на глазах у противника. Во время обстрела, когда даже пехотинец прятался в окопе, связист должен был ползти буквально под осколками и связывать разорванные провода. Полная катушка весила семь-восемь килограммов, а при выходе с конечного пункта приходилось брать две, а то и три катушки, да еще ящик с аппаратом. Чтобы сэкономить на весе, трассу надо было прокладывать через лес, кусты, небольшие водоемы или по снежной целине. Да еще так, чтобы провода по возможности не пересекали дороги. А поди знай заранее, как пойдут танки или где остановится обоз пехоты, а она любит располагаться в лесу. Лучше всего подвешивать нитку на ветвях деревьев. Но это уж такая работа, что и за сутки не справишься. Соединить же НП с батареей (а это 3–5 километров) надо за час-полтора, а иногда и быстрее. Поэтому связист с одного раза должен запомнить трассу. И даже ночью, среди разбросанных взрывом проводов, найти свои. Можно, конечно, поочередно подключаться к каждому концу и на ощупь найти нужный. Но на это потребовалось бы много времени, а оно часто решало успех боя.

Солдаты из нашего расчета всегда удивлялись способностям связистов. Особенно отличался сержант Коваленок. По прибытии на позицию комбат обычно вызывал его к себе, раскладывал перед ним карту и карандашом указывал район предполагаемого НП. Коваленок брал две катушки и аппарат, совал в карман кусачки, моток изоляционной ленты и вместе с несколькими связистами начинал прокладывать трассу. Размотав свои катушки, он указывал остальным направление дальнейшего движения, а сам с еще одним связистом быстро шел в сторону НП. Найдя ком бата, Коваленок оставлял пришедшего с ним на телефоне, а сам, нагрузившись катушками, направлялся навстречу своим товарищам по уже пройденному маршруту. И так каждый раз на новых позициях. В лесу и в поле, в мороз и в летнюю жару.

Отдых для связистов начинался только после того, как оживал телефон и с разных концов доносились веселые голоса:

– Дуб, Дуб! На проводе Сосна. Ты меня слышишь? – Это батарея.

– Сосна! Это я. Батя спрашивает, есть ли огурцы? – Это НП. Шифровка, сами понимаете, будь здоров. Но дело не в этом. Снарядов-то до сих пор так и не подвезли.

Хорошо, конечно, если батарея стоит на месте хоть несколько дней. Связисты отдохнут. А во время наступления не успеешь проложить трассу, как звучит команда «Отбой». И сматывай свою нитку, чтобы через пару часов начать все сначала.

Отделение связи состояло из телефонистов и радистов. Радио связь предназначалась для дублирования телефонной. Но то ли из-за несовершенства раций, то ли еще по какой причине радиосвязь исправно действовала только при работающем телефоне. Как только начинался обстрел и нитка рвалась, рация замолкала.

Чаще всего на НП находился радист Шарифуллин – крепкий паренек, легко таскавший за плечами тяжелую рацию.

Умирал Шарифуллин на глазах у всей батареи. Вместо оторванной нижней челюсти было видно залитое кровью отверстие гортани. Рядом стоял фельдшер Галиев, который даже не пытался сделать перевязку. Судя по всему, она бы и не помогла.

После смерти Шарифуллина рация была вручена ефрейтору из взвода управления. Выйдя на НП, он развешивал антенну, проверял питание, садился к рации, щелкал тумблером и начинал:

– Галка, Галка, Галка. Я Толкач. Даю настройку. Раз, два, три. Три, два, один. Как понял? Прием. – Щелчок переключателя, тишина. И снова: – Галка, Галка, Галка. Я Толкач. Даю настройку. Раз, два, три. Три, два, один. Как понял? Прием.

После нескольких повторений в наушниках наконец раздается долгожданное:

– Толкач, Толкач, Толкач. Я Галка. Вас понял. Прием.

– Галка, я Толкач. Вас слышу хорошо. – И далее обычное: – Батя спрашивает, готовы ли постели?

После доклада командиру батареи о том, что радиосвязь налажена и батарея будет готова к бою часа через полтора, можно и немного поболтать. Наиболее интересные темы: что приготовил повар, привез ли старшина махру, кто пошел на НП с обедом.

В блиндаж входит лейтенант. Разговор сразу же переходит в рабочее русло.

– Галка, Галка, Галка. Я Толкач. Вас слышу хорошо. Аз тридцать, аз тридцать.

Перерыв на тридцать минут. А потом все сначала:

– Галка, Галка, Галка. Я Толкач. Даю настройку. Раз, два, три. Три, два, один. Как понял? Прием.

И так дважды в час. Днем и ночью. До тех пор, пока не начнется артобстрел и не порвется телефонная связь.

Сейчас в армии конечно же не так, а в нашей батарее осенью сорок четвертого это было именно так.

Командиры и политработники

В нашем полку жизнь офицеров заметно отличалась от жизни рядовых. Для них строили отдельные землянки. Их паек был значительно лучше солдатского, а денежное довольствие позволяло иметь определенные привилегии. Отношения с подчиненными определялись не только уставом, но в большей степени характером и воспитанием офицера. А они были разными.

Старший на батарее лейтенант Леноровский был вежлив и ко всем обращался только на «вы». Команды отдавал тихим голосом, почти просительным тоном. Да еще носил очки в тонкой металлической оправе. По единодушному мнению подчиненных, это был Интеллигент с большой буквы. Он трудно сходился с людьми, не допуская никакого панибратства даже с командиром второго взвода, с которым жил в одной землянке. Был справедлив и не лез в дела других, но всегда требовал безоговорочного выполнения приказов, проявляя при этом, казалось, излишний педантизм. И все-таки солдаты его любили. Не боялись, не уважали, а просто любили как хорошего человека. Видимо, таким он и был.

Помните у Маяковского:

 
Если бы выставить в музее плачущего большевика,
весь день бы в музее торчали ротозеи.
Еще бы —
такое не увидишь и в века.
 

А нам довелось видеть настоящего плачущего большевика – старшего лейтенанта Леноровского. Причем дважды.

В моем расчете служил рядовой Кусьмин. Неряшливо одетый, вечно со спущенными обмотками, он не был образцовым солдатом. Казалось, что Кусьмин постоянно о чем-то думает и не слышит, что ему говорят, хотя слух у него был нормальным. Все команды ему приходилось повторять по два-три раза, и только после этого он медленно приступал к их выполнению. Такая манера поведения многих раздражала, и Кусьмину нередко попадало от командиров. Но и на это он особенно не реагировал.

Однажды во время боя была повреждена телефонная связь батареи с НП, и нужно было немедленно найти дежурного связиста и послать его устранить разрыв провода.

Первым, кто оказался на виду и к кому обратился старший на батарее, был Кусьмин. Ему и была дана команда найти связиста Федорова и передать приказ. Кусьмин, как всегда, не услышал или не понял команды. А между тем выполнять ее следовало с максимальной быстротой, так как батарея в разгар боя была выведена из строя. Леноровский повторил команду громче, в его голосе послышалось раздражение. Кусьмин продолжал стоять, тупо глядя на командира и пытаясь понять, что от него хотят. И Леноровский не выдержал. Нет, он не ударил солдата и даже не обматерил его. Он просто очень резко, несвойственным ему голосом скомандовал:

– Немедленно найдите связиста Федорова и передайте, чтобы быстро шел по нитке. Болван.

Те, кто был в этот момент рядом, хорошо видели, как Леноровский покраснел, достал платок и, не снимая очков, вытер слезы. А чуть позже, как бы извиняясь перед окружающими, тихо сказал:

– Этот человек впервые заставил меня ругаться, – и через несколько секунд добавил: – Неужели здесь без этого нельзя?

Нам было немножко смешно и жалко нашего лейтенанта.

Второй случай был посерьезней. Как-то раз командиры орудий сидели в землянке старшего на батарее и готовили данные для предстоящей артподготовки. В это время дивизионный почтарь принес почту. Получил письмо и Леноровский. Был сделан небольшой перерыв.

Когда мы вернулись в землянку, лейтенант, сгорбившись, сидел на настиле, обхватив голову руками, а по его щекам текли слезы. Мы сразу же вышли и закурили. Минут через десять лейтенант попросил нас зайти, извинился и сказал:

– Умерла мама, – и снова заплакал.

Шел четвертый месяц фронтовой жизни. На батарее уже видели смерть товарищей. Убит был командир батареи, погиб разведчик Николаев, не стало старшины Козева. Однако смерть совершенно незнакомой матери лейтенанта подействовала особенно сильно. Ведь у многих дома были родные, и в этот момент все одновременно о них вспоминали. Пару дней на батарее было тихо, а команды лейтенанта выполнялись быстро и четко. Даже наш главный заводила и хохмач ефрейтор Зиньковский ходил хмурый и не пытался рассказывать свои бесчисленные анекдоты. Леноровский, видимо, почувствовал настроение подчиненных. При общении с нами в его голосе звучало что-то необычно теплое. Этот случай всех нас как-то сблизил, в наших сердцах поубавилось той черствости, которая неизбежно была свойственна тяжелейшим условиям войны. Спустя много лет на нашей встрече все знавшие Леноровского вспоминали именно эти его слезы.

Высокие профессиональные качества и хорошие отношения с рядовыми и младшими командирами были замечены начальством. За последний год его дважды повышали в звании. Войну Леноровский закончил майором, начальником штаба полка.

Совсем иным был командир второго взвода младший лейтенант Малахов. Плохо образованный, надменный, любивший выпить, он не искал добрых отношений с младшим персоналом и всегда пользовался случаем, чтобы показать свое превосходство и, как ему казалось, остроумие.

Однажды, когда батарея была отведена в ближний тыл на отдых, Малахов проводил занятия по строевой подготовке. Возвращались на обед, он скомандовал:

– Войско… Стой. Ать, два.

Солдаты уже привыкли к подобным выходкам и не обращали на них внимания. Но… возле землянок в курилке сидели и о чем-то разговаривали три подполковника: заместитель командира бригады по политчасти, командир полка и его зам.

В соответствии с уставом Малахов обязан был доложить старшему по должности о прибытии батареи. Увлеченный своим остроумием, он не сразу увидел начальство, а увидев, уже по инерции доложил:

– Товарищи подполковники, четвертая батарея прибыла на обед.

Смеха старших командиров мы не услышали, а Малахов до конца отдыха отсиживался в своей землянке под домашним арестом.

Старший сержант Чистяков, командир третьего орудия, вскоре после прибытия на фронт был контужен и некоторое время плохо слышал. Из-за этого, когда ночью прозвучала команда «К орудию!», он не сразу среагировал. Малахов, которого разбудил дежурный связист, не увидев на позиции своих подчиненных, подошел к их землянке, схватил за шиворот вылезавшего из нее Чистякова и со словами:

– Чистяковщина, … твою мать! Вот твое место! – буквально швырнул парня в орудийный окоп.

Этот поступок остался безнаказанным.

Малахов был груб и вел себя по-хамски не только с подчиненными, но и вообще с людьми, от которых не зависел.

Как-то наш дивизион почти неделю стоял на месте. Армия, которую до этого мы поддерживали, уже сняла нас со снабжения, а нового назначения еще не было. Паек сократили, и мы были голодными.

Недалеко от позиции батареи виднелась деревня, из которой к нам приходили деревенские ребятишки и просили поесть. И мы с ними делились, чем могли. Но не все.

Малахов, не удовлетворенный обедом, решил все-таки поискать чего-нибудь съестного и, прихватив ординарца, направился в деревню. Во дворе большого дома их встретила пожилая женщина, возле которой вертелась куча малышни. Увидев советского офицера и солдата, она поздоровалась и с удивлением посмотрела на незнакомцев. А Малахов строгим тоном спросил:

– А есть ли у тебя, бабка, что-нибудь поесть?

Хозяйка еще раз посмотрела на вошедших и тихо ответила:

– Бульба е, тики мало и трошки дробнэнька. – Потом обвела взглядом детей и добавила: – Да дитки исть хочуть.

– Ну, тащи, – не успокоился командир взвода.

Женщина скрылась в доме и через несколько минут вернулась с ведром мелкой картошки. Ординарец хотел было отказаться, но командир, присев на корточки, начал отбирать клубни побольше и складывать их в сумку от противогаза. Набрав с килограмм, он встал и, не говоря ни слова, вышел со двора.

И этот поступок тоже остался безнаказанным.

К концу зимы активность боевых действий заметно возросла, и мы начали нести значительные потери. Не стало командира батареи, вместо которого был назначен наш старший лейтенант Леноровский. Ранен был и командир второго взвода Малахов.

Несколько дней на огневой позиции не было ни одного офицера, и меня назначили исполнять обязанности командира первого взвода. В это же время предстояло форсировать Днепр на подступах к городу Речица, и нам почти двое суток не завозили продуктов.

Как-то к концу дня на батарее появились три незнакомых младших лейтенанта, и я сразу же потребовал у них документы. Оказалось, что они после окончания артиллерийского училища направлены в нашу часть. Офицеры обратились ко мне с требованием немедленно отвести их в штаб полка. Однако уже темнело, а штаб находился в нескольких километрах от наших позиций, и я отказал, предложив переночевать у нас. Лейтенанты нехотя согласились, и мы развели их по землянкам.

В мой расчет попал совсем молоденький черноволосый парень. Спустившись в землянку, он сообщил, что его фамилия Саакян, потом всем пожал руки, раскрыл свой вещмешок и выложил на разостланную шинель офицерский паек – буханку хлеба, пару банок американской тушенки и небольшую баночку какого-то повидла, а потом из кармана вытащил еще две большие луковицы.

Голодные солдаты молча смотрели на действия младшего лейтенанта и вопросительно посматривали на меня. А Саакян достал нож, вскрыл консервные банки, разрезал хлеб и луковицы и взмахом руки предложил солдатам приступить к трапезе. Вторичного приглашения не потребовалось, хотя Гарош и предупредил гостя, что завтрака у нас не будет. На это парень только рукой махнул.

Перекусив, довольные солдаты расспросили Саакяна о его семье, еще немного поговорили и улеглись спать, предоставив ему лучшее место у печки. А утром я поручил командиру второго орудия и Гарошу отвести младших лейтенантов в штаб. Примерно через пару часов на батарее появился командир дивизиона и представил нам нового старшего на батарее, которым был вчерашний знакомый. Позже Саакян рассказал мне, что сам напросился к нам. И он, и мы были довольны этим назначением. А вскоре и все остальные огневики убедились, что к нам пришел хороший командир.

Политическому воспитанию личного состава на фронте уделяли много внимания. В каждом дивизионе был заместитель командира по политчасти, а на батарее офицер-парторг. Одна из их обязанностей заключалась в пополнении рядов коммунистической партии.

На другой день после боевого крещения в наш расчет пришел парторг лейтенант Лубянов. Он похвалил ребят за успешное подавление минометной батареи и сообщил, что меня наградили медалью «За боевые заслуги». Потом спросил, давно ли я в комсомоле.

– Второй месяц, – ответил я. – Приняли перед отправкой на фронт.

– Ну что ж, пора и в партию.

– Да я вроде еще не готов, и комсомольский стаж маловат.

– Ничего, ничего, – успокоил парторг, – ждать нам долго нельзя. И с рекомендующими я уже договорился. Вот, бери бумагу и пиши заявление.

Пока я устраивал рабочее место и писал, Лубянов беседовал с солдатами и записывал в тетрадку их просьбы. По ним он составлял официальные письма и направлял их на родину, а потом всегда радовался, если они помогали решить какие-либо бытовые вопросы.

Приняли меня в кандидаты в члены ВКП(б) через два дня. Члены партбюро дивизиона задали пару обычных вопросов, и все было решено за десять минут. Я никогда не забывал про своих родителей. Поэтому буквально через несколько дней после окончания войны честно рассказал о них начальнику парткомиссии бригады. Тот внимательно выслушал, слегка пожурил и попросил все изложить в письменном виде. Примерно через месяц парткомиссия объявила мне выговор.

По фронтовым правилам прием из кандидатов в члены партии должен был состояться через три месяца. Однако произошла осечка.

Еще при отправке на фронт всему личному составу нашей части были выданы противогазы. Никто их, конечно, не носил, да и никто не требовал этого. В нашем расчете они были забиты в ящик из-под снарядов и спокойно там ржавели. Потом вместо старшины химинструктором в дивизион прислали молодого младшего лейтенанта, только что окончившего химическое училище. Новый «химик» прежде всего потребовал достать противогазы, почистить их и постоянно носить. Разумеется, эта команда была встречена в штыки. Во-первых, газами и не пахло, а во-вторых, таскать на себе давно проржавевший противогаз было просто бессмысленно. И вот после очередной стычки с химинструктором я своими руками подложил ящик с противогазами под колеса «Студебекера», когда он пятился задом, чтобы подцепить орудие. Может быть, все и прошло тихо, если бы я не поделился «опытом» с другими командирами расчетов. Дело приобрело огласку, химинструктор пожаловался замполиту дивизиона, мне объявили выговор, и прием в партию был отложен на два месяца.

Многие наши офицеры носили модные узконосые хромовые сапоги. А шил их солдат из моего расчета. Франтоватый младший лейтенант из соседней батареи попросил меня прислать к нему сапожника. Я не возражал, но предупредил, что солдат сейчас занят и сможет приступить к работе только через пару дней. Младший лейтенант воспринял это как обиду, начал ругаться, а потом ударил меня. Разумеется, я в долгу не остался. Нас растащили.

Поступок офицера обсуждали на парткомиссии бригады, и ее решение я не знаю, а мои действия рассматривали на партбюро дивизиона. Замполит и еще один член партбюро настаивали на вынесении стро гого выговора с занесением в учетную карточку, а за выговор без занесения в карточку выступили парторг Лубянов, наводчик Гарош и… я, недавно избранный в партбюро вместо погибшего товарища. Прошло предложение большинства.

Заместитель командира дивизиона по политчасти капитан Плющ оставался в одном и том же звании почти полтора года. Звезду майора он получил лишь незадолго до окончания войны.

Его главная работа заключалась в чтении солдатам газет, проведении политбесед и разборе различных мелких инцидентов, которые он часто превращал в значительные события.

Был он великим путаником. В первое время ему еще поручали кое-какие задания, но, убедившись в его бестолковости, командир дивизиона махнул рукой, и он, как говорят крестьяне, оказался на беспривязном содержании. В боевые дела капитан не вмешивался, а политвоспитанием личного состава в меру своих сил занимался добросовестно. А еще он был трусоват и при первом же выстреле наших орудий или пушек противника немедленно исчезал в своей землянке-блиндаже. И это вызывало насмешки солдат.

Иногда, чтобы развлечься, ночью часовой бросал на землянку замполита одну-две гранаты, а утром в его присутствии все, дружно давясь от смеха, обсуждали ночной «обстрел». Капитан, наверное, так до конца и не понял всего. Прекратил эти шутки парторг Лубянов, который пристыдил шутников и запретил подобные забавы.

Перед очередной подпиской на государственный заем капитан Плющ вызвал сержанта Дурыкина и предложил ему выступить на митинге. Денежное довольствие сержантов на фронте составляло 10–20 рублей в месяц, а у солдат еще меньше. Приобрести на эти деньги что-нибудь полезное было невозможно, а копить их большинство не хотело. Офицеры же получали гораздо большие суммы, часть которых переводили семьям. Когда объявляли подписку, солдаты и сержанты, как правило, подписывались на все причитающиеся им деньги за десять месяцев, а офицеры – на один-два месячных оклада.

На митинге сержант сказал несколько слов о важности займа, а потом, обращаясь к замполиту, произнес:

– Я подписываюсь на 1000 процентов своего денежного довольствия и призываю всех и лично вас, товарищ капитан, последовать моему примеру.

Все присутствующие заулыбались, а сержанту это не прошло даром. Капитан Плющ переговорил с начальником штаба, и Дурыкин был исключен из очередного списка награждаемых.

Вскоре после первой встречи с союзниками замполит решил раскрыть солдатам истинный облик американцев. Он говорил примерно следующее:

– Вот, посмотрите, перед вами стоит американский солдат. На поясе у него фляжка с ромом, в кармане плитка шоколада, а в голове – только женщины…

У нас, советских солдат, не было ни фляжки с ромом, ни шоколада в кармане, а что касается женщин… О них мы только мечтали.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю