Текст книги "Цепь грифона"

Автор книги: Сергей Максимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Судоплатов резко встал и сделал несколько шагов по кабинету.

– Уже и кофе пить не могу, и без кофе засыпаю. Может быть, курить начать? – сказал он, сдерживая зевоту.

– Не поможет, – авторитетно заявил Фитин, также подавляя желание зевнуть.

– С атомным проектом у нас ситуация похожа на ситуацию с Вальтером, – продолжил Павел Анатольевич. – Мы только передаточный механизм. Лаврентий Павлович говорит, что, когда даёт нашим учёным донесения из-за океана, те хватаются за головы, потом что-то пишут, рисуют и в крайнем возбуждении просят новой информации.

– Время от времени разведка переживает кризис и перерождается. До войны мы и предположить не могли, какие масштабы приобретут радиоигры, – задумчиво произнёс Фитин. – А вот! «Монастырь» ещё силу набирает, а надо новую начинать. Уже, кажется, и название созрело: «Курьеры».

– Вы правы, – сразу понял Федотова Суровцев. – Надо наладить достойный приём вражеских агентов. И, конечно, внедрять агентов своих в диверсионные школы. Раз немцы так много их создали. Возможно, Новотроицын – первый шаг в этом деле.

– Идём дальше? – закрыл ещё один вопрос повестки Судоплатов.

– Идём, – согласился Суровцев. – Мне придётся изложить непростую ситуацию, связанную с моим возможным новым назначением.

Суровцев помолчал, собираясь с мыслями. Точно отсеивал незначительные детали от главного.

– В Кремль через маршала Шапошникова ушёл мой доклад о специальных военных действиях и о партизанских действиях как об одной из разновидностей таковых, – с расстановкой произнёс он. – Как вы знаете, и маршал, и сам товарищ Сталин требуют от особой группы особое мнение. Постараюсь кратко изложить суть доклада, дабы вы могли подумать и подготовиться к возможным директивам. Но прежде мне придётся дать историческую справку и свой комментарий по этой непростой теме. Должен вас предупредить, что в другое время и при других обстоятельствах за подобные факты и мысли можно было потерять голову. Само собой, доклад – документ совершенно секретный. И его суть я довожу до вашего сведения по приказу маршала.

И Судоплатов и Фитин знали, что сверхсекретная Особая группа маршала Шапошникова занята крайне серьёзными военными вопросами. Но одно дело получать отчёты, обмениваться информацией, а другое дело из первых уст услышать о конкретном и секретном докладе. К тому же чекисты впервые видели Суровцева в новом для себя качестве. Это даже и в житейском смысле непросто понять и принять. Меньше года тому назад он был никто, и звать его было никак – «пыль лагерная». Теперь перед ними был генерал, подчиняющийся только высшему государственному и военному руководству страны.

Несмотря на столь разительные перемены в его жизни, Суровцев неожиданно быстро и легко освоился с нынешним своим положением. Не заискивал, чего можно было ожидать, но и не позволял себе даже намёком выказать свою нынешнюю влиятельность. Не было в его манере держаться и снисходительности, которая с началом войны иногда прорывалась у армейских генералов по отношению к чекистам. Словом, работать с ним было легко. И Судоплатов не покривил душой, когда признался сегодня: «Правильно сделал, что сохранил…» У Фитина отношение было сложнее.

Перед заброской Суровцева в Финляндию, когда он вместе с ним был в Кремле, он не мог справиться с волнением при разговоре со Сталиным. И Суровцев был тому свидетель. Но Суровцев всем своим поведением источал такую озабоченность сегодняшним днём, что было просто смешно думать, чтобы он помнил о той растерянности Фитина. Да и кто не терялся, когда его строго спрашивал сам Сталин?

Генерал Суровцев точно был воплощением правила дореволюционных контрразведчиков: «сделал и забыл». Что касается Эйтингона, то он считал, что Суровцев зря был так несдержан сегодня при встрече. Но, с другой стороны, не всякий генерал-лейтенант будет так искренен. Так что и Эйтингон был доволен своими впечатлениями. К тому же он вспомнил лицо Суровцева в августе прошлого года.

При подлёте к Ленинграду за самолётом, в котором они находились, устроил охоту немецкий истребитель. Сергей Георгиевич тогда прислушивался к тому, что творилось за бортом самолёта, и спокойно наблюдал, как из люльки воздушного стрелка сыпались на дюралевый пол стреляные пулемётные гильзы. Генеральское было у него лицо. Спокойное, мужественное, лишённое любых признаков страха лицо боевого генерала. Эйтингон вспомнил, как шутили при приземлении о том, что если бы в воздухе убили, наверное, сразу попали бы в рай.

– До революции, – продолжал Суровцев, – русское военное искусство различало три типа вооружённой борьбы в тылу противника. Перечислю их, – точно преподаватель в академии сделал он паузу. – Партизанская война. Малая война. Народная война.

Партизанская война велась армейскими партизанскими отрядами вне тактической связи с боевыми действиями войск на фронте, но в соответствии с общим стратегическим замыслом операции. Таково прежнее определение. Малая война, – опять сделал он паузу, точно давал время записать, – это обособленные действия армейских отрядов регулярной и иррегулярной конницы в промежутках между генеральными сражениями. Целью малой войны являются: разведка, нападение на мелкие неприятельские отряды, проведение фуражировок.

Военные действия осуществляются в тесном взаимодействии с выславшими эти отряды воинскими соединениями. И наконец, народная война – вооружённая борьба мирного населения. Среди форм такой борьбы можно назвать восстание, действия народного ополчения по защите себя от насилия и грабежа. Противодействие оккупационной администрации. Вот так всё, казалось бы, просто. А теперь каждый волен спроецировать теоретические выкладки на практическую работу.

Ближе всего к классическим партизанским действиям – действия особой бригады НКВД. Вашего детища, Павел Анатольевич, – кивнул Суровцев Судоплатову. – Диверсионная и разведывательная работа подразумевается сама собой и является естественной составляющей действий подразделений бригады. Малая война, к сожалению, не получает развития в нынешней обстановке. Недавние рейды конных корпусов генералов Доватора и Белова демонстрируют малую эффективность боевого применения конницы.

Отрыв от основных сил, отстранённость местного населения на оккупированной территории от вооружённой борьбы ведёт к тому, что в результате этих рейдов корпуса несут огромные потери. До двух третей личного состава. А иногда и до трёх четвертей. Без ощутимых результатов. Это данные Генштаба. О масштабной народной войне пока говорить не приходится. Причины вы знаете не хуже меня. Население оккупированных территорий только начинает приходить к пониманию необходимости вооружённого сопротивления. Но здесь кончаются вопросы военные и начинаются вопросы политические, – сказал Суровцев и замолчал, точно решил перевести дыхание.

И Судоплатов, и Фитин, и Эйтингон уже знали, что это значит – «политические вопросы»… Никто из них не посмел бы даже намекнуть на подобное без риска получить обвинение по самым суровым статьям Уголовного кодекса. Население, попавшее под немецкую оккупацию, было угнетено и психологически, а затем экономически и физически. Оно не сразу могло осмыслить весь трагизм того положения, в котором оказалось. Была ему непонятна и логика немецких оккупационных властей, которые вдруг направили свои силы на поддержание колхозов.

Но когда осенью урожай стал выметаться, как при уже забытой продразвёрстке, когда молодёжь стали готовить к отправке в Германию, – становилось ясно, что теперь речь идёт не о «новом порядке». Речь идёт о рабстве под страхом смерти. Да что говорить, когда всё имущество населения, начиная от жилья и домашних животных до личных вещей и даже кухонной посуды, было объявлено собственностью великой Германии.

– Что-то я не припомню примеров партизанской войны на русско-германском фронте до революции, – заявил Фитин.

– Вы просто не знаете о них. У меня боевое крещение, первое ранение и даже первый крест – это всё партизанские действия. Многое просто забыто. Но я должен заметить, что и в той войне многое из уже имеющегося опыта было не использовано. В том числе из зарубежного опыта.

– Например? – спросил Судоплатов.

– Например, в ту войну умные головы предлагали широко использовать опыт гражданской войны в США. Американцы в прошлом веке имели самую широкую сеть железных дорог. Большая их часть находилась в северных штатах. Южане первыми создали подразделения кавалеристов-рейнджеров, в вооружение которых, кроме карабина, револьвера и сабли, стала входить динамитная шашка. И главной целью этих ребят стали диверсии на железных дорогах. Слово «рейд», кстати, придумали тоже они, когда возникла необходимость нападения на станции в тылу противника. Заодно они коней и скот угоняли. Сейчас царит неразбериха вокруг понятия «партизанская война». Всяк подразумевает своё и на свой лад. Одни народную войну считают войной истинно партизанской. Другие боятся упрёка в том, что они партизаны, поскольку появилось другое понятие времён гражданской войны – «партизанщина». Что совсем не одно и то же, что партизанская война. В прошлые годы за разговор о партизанской войне на захваченной противником территории могли поставить к стенке. Вот военные теоретики и потеряли дар речи. Хотя у покойного маршала Тухачевского я прочёл, что есть два типа партизанских действий: классовый и национальный. Ну, с национальным характером всё понятно. А классовый характер – это как? О партизанских отрядах немецких пролетариев вы что-нибудь слышали? А о партизанских отрядах французского крестьянства? Может быть, он имел в виду батьку Махно? Кстати, опыт его тоже необходимо использовать, и мне думается, отголоски этого опыта мы на Украине скоро услышим. Вот так, если кратко. Основной вывод Особой группы – нужно вывести действия в немецком тылу из сферы руководства политических органов. Агитационные листовки на вражеской территории разбрасывать будет нелишне, но пора вместо листовок забрасывать в немецкий тыл оружие и боеприпасы. И раз уж под партизанскими действиями стали понимать все вооружённые действия в тылу противника, то создать штаб партизанского движения.

– И что, мне свою бригаду нужно передать этому штабу? – возмутился Судоплатов.

– Ни в коем случае, – отрывисто произнёс Суровцев. – Штаб партизанского движения должен заниматься именно народной войной. Почему я так долго и говорил об истории вопроса. А там, в штабе, и политработникам место найдётся. Пусть штаб называется партизанским, но истинно партизанские действия в нынешней ситуации – это действия диверсионно-разведывательных подразделений. И ваших и армейских. И вообще, настало время говорить о специальных военных действиях и о подразделениях специального назначения, чтоб прекратить эту путаницу. Кроме того, – обратился он к Фитину, – сбор разведывательных данных – вторая главная задача нового органа. Представители возглавляемых вами управлений изначально предполагаются в организационной структуре. Уф, – выдохнул он, – устал, право.

И у начальников двух управлений, и у Эйтингона не возникло никаких вопросов. Все молча размышляли над сказанным. Действительно думали, что может следовать, если положения доклада Особой группы будут приняты в Кремле.

– Я в Генеральный штаб. А вечером, точнее ночью, с вашего позволения, навещу Новотроицына, – попытался закончить разговор Суровцев. – И сразу же передам его кому-нибудь из ваших людей. Тому, кто будет работать по вопросу внедрения наших агентов.

– Договорились, – согласился Фитин. – Я ночую здесь. До трёх ночи я в кабинете. Мой сотрудник будет вас ждать. Наум Исаакович, проводи меня. Переговорим. До свидания.

Они обменялись рукопожатиями. Фитин и Эйтингон направились к двери.

– До свидания. И оперативной вам удачи, – сказал вслед уходящим Суровцев.

После ухода Фитина и Эйтингона Судоплатов недолго помолчал.

– Сергей Георгиевич, а почему вы ничего не спросите о Лине? – вдруг поинтересовался Павел Анатольевич.

– Наверное, потому и не спросил, что знал: вы сами заговорите о ней.

– Хитрец вы, однако. Вскружили девушке голову и в сторону, – не хотел упускать эту тему Судоплатов. – Я серьёзно говорю. Вчера вызвал её, чтоб дать поручение. Она, как школьница, влетела. А потом, так получилось, я обманул её ожидания. Тут я и понял, что она рассчитывала ехать к вам на Пречистенку. А я ей про своё…

– Павел Анатольевич, – перебил его Суровцев, – позвольте начистоту.

– Конечно.

– Если вам необходимо, чтоб рядом со мной был ваш человек, то вы так прямо и скажите.

– Вы меня не поняли, Сергей Георгиевич! Неужели я, начальник управления, буду заниматься сводничеством?

– Прошу прощения.

– Принимаю ваши извинения. Меня в данном вопросе интересуют соображения службы. Так вот. Ей предстояло одно ответственное задание, на которое я послать теперь её не могу. Не то состояние у человека. Чему вы улыбаетесь?

– В ближайшие дни я сделаю девушке предложение…

– Шутите?

– Отнюдь нет. Я даже служебное жильё получил.

– Прав Фитин. С вами действительно не соскучишься.

В четыре часа ночи, познакомив назначенного Фитиным сотрудника с Новотроицыным, проведя совместно с ним ещё один допрос, Суровцев устало опустился на стул напротив своего давнего знакомого.

– Товарищ генерал-лейтенант, – обратился к нему чекист, – разрешите идти?

– Да. Вы свободны.

– Есть, – ответил чекист и, повернувшись кругом, вышел из камеры.

– Ты уж не обижай его, – съязвил Суровцев. – Парень, по-моему, неплохой.

– Так он парень неплохой. Только ссытся и глухой, – в своей обычной манере продолжил Новотроицын. – А так хороший парень…

– Да что ты за пакость такая говорящая! – вырвалось у Суровцева.

– Да ладно. Молчу.

Несколько минут Суровцев и Новотроицын действительно молчали.

– Знаешь, когда я понял, что немцам рано или поздно кабздец придёт? – вдруг спросил Новотроицын.

– Я же тебе сегодня днём говорил, что мне покаяний от тебя не надо, – хотел перебить его Суровцев.

– А это не покаяние. Это казус какой-то. Под Ровно собрали немцы наших пленных из мусульман. И горцы там, и узбеки там, и татары, и туркмены, и хрен знает, кто ещё там был… Хотели мусульманскую военную часть из них сформировать. Мысль эту они, кстати, до сих пор не оставили. Но не об этом речь. Так вот. Один эсэсовец говорит им через переводчика. Естественно, на русском языке. И чего ему в голову взбрело? Может быть, строевую песню хотел услышать? Словом, приказал им спеть какую-нибудь общую песню. И что ты думаешь? Наши мусульмане что-то на своём каком-то общем фарси или на чём там они могут между собой разговаривать погыргыркали… И знаешь, что запели?

– Что? – вдруг заинтересовался Суровцев.

– Никогда не догадаешься. «Боже, царя храни» они запели. Вся эта татарва, все до одного. Представляешь, орда в тысячу голов стоит и «Боже, царя храни» горланит. А что? Дело нехитрое… Бывший гимн-то из одного куплета… Немцы когда поняли, что именно они поют, – им плохо стало! Тогда и я понял, что война эта кончится для Германии кувырком в нужник.

«Знал бы ты, вместе с немцами, что в русской армии скоро погоны будут введены, – тебе самому плохо сейчас стало бы. Тоже кувыркнулся бы в нужник», – подумал про себя Суровцев. Но вслух сказал другое:

– Будем считать, что ты с моим появлением вытянул выигрышный лотерейный билет. И уж постарайся, не кувыркнись, куда ни попадя… И последнее… Если дело обстоит так, как ты говоришь, и в руководстве немецкой разведки серьёзно рассматривают вопрос использования в диверсионной работе наших уголовников, то мы им подыграем. На днях познакомишься с готовой уголовной бандой…

Суровцев пока не стал вдаваться в подробности. Завтра нужно было ещё связаться с Федотовым и согласовать с ним использование одной из групп невостребованного московского подполья. По оперативным документам группа проходила под названием «Лихие» и дальновидно была создана управлением Петра Васильевича Федотова именно из бывших уголовников.

Он вышел во внутренний двор комплекса зданий Наркомата. Шёл мелкий, тёплый весенний дождик. Быстро, чтоб не промокнуть, пошёл к недавно прикреплённому к нему служебному автомобилю с водителем. Он же и помощник, и охрана – сотрудник НКВД Черепанов.

– Товарищ генерал, – неожиданно окликнул его знакомый девичий голос.

Генерал обернулся. Под струйками дождя, освещаемыми тусклым светом дежурной лампочки, у одного из подъездов он увидел невысокий силуэт в дождевике с капюшоном. Подошёл ближе. Конечно же он узнал её. Чуть волнуясь, тихо произнёс:

– Здравствуйте, Лина.

Глава 3
Попутчик

1920 год. Август. Украина

Конармия была деморализована. И причиной этого были не военные поражения, а издевательское отстранение от высшего военного результата – победы. Захват Львова мог бы стать хорошей точкой многокилометрового похода красной конницы по всей Украине. Начали с освобождения Киева и закончили бы взятием Львова. Это даже не точка… Это был бы веский восклицательный знак! Но получилось многозначительное, пугающее неопределённостью и непредсказуемостью последствий многоточие… И Львов не взяли, и соседям не помогли.

Душевное состояние Суровцева, как и у всех конармейцев, было подавленным. Армия словно несолоно хлебавши возвращалась к рубежам, с которых начала своё победное наступление на советско-польском фронте. Возвращались, понеся огромные и, как выяснялось, почти безрезультатные потери. Наступление соседнего фронта на Варшаву закончилось чудовищным разгромом этого фронта. Едва будённовские дивизии вышли в район Владимира-Волынского, как стали натыкаться на разрозненные и основательно потрёпанные остатки кавалерийских частей Западного фронта, которые чудом оторвались от преследования и с трудом вырвались из польского окружения.

– Чего у вас тут творится? – спрашивали будённовцы.

– Скоро узнаете чего, – отвечали окруженцы. – Так под Варшавой поддали, что вот только и остановились.

– Что с пехотными частями? – спросил одного из командиров Суровцев.

– Считай так, что все в плену. А вы-то чего здесь делаете? Раньше надо было помогать. Теперь некому…

Дело было под вечер. Эскадрон арьергарда ушёл вперёд. На небольшой поляне Гриценко остановил коня, чтобы справить малую нужду. Польский кавалерийский разъезд из трёх человек, или это была разведка, будто вылетел из-за кривых невысоких вязов. Видимо, не желая стрелять, чтобы не выдать своё присутствие, польские гусары бросились в атаку с обнажёнными палашами. Вот когда пригодились Суровцеву навыки, приобретённые во время командования казаками.

Понимая, что ему не хватит времени разогнать лошадь, чтобы встретить атакующего противника, Суровцев уверенно поставил Брата на дыбы. В неудобном положении он не только успел просунуть руку в петлю темляка, но смог выхватить и шашку. Поляк был вынужден придержать коня, чтоб не проскакать мимо намеченной жертвы. И всё равно, голова его лошади оказалась чуть впереди и справа от нависшего сверху Суровцева. Тот вытянулся вдоль шеи своего коня и соединил замах шашки с движением опускающегося на передние копыта животного.

Польский кавалерист запоздало и косо вскинул для защиты палаш. Усиленный немалым весом лошади удар Суровцева переломил вражеское оружие почти у эфеса. Изменённый угол падения клинка пришёлся на правое плечо нападавшего, и его правая, отрубленная, ещё живая рука вместе с обломками палаша отлетела под лошадиные копыта. Ужасный вопль из груди изувеченного человека заставил всех вздрогнуть и обернуться.

Развернувшись, Суровцев остановил коня. Хлёстко вставил в ножны окровавленную шашку. И уже тащил из-за спины неподатливый карабин. Было понятно, что каким-то чудом и Гриценко, судорожно застёгивавший штаны, увернулся от первой атаки «своего» поляка. Теперь гусар развернулся и во весь опор летел на пешего комполка. Сергей Георгиевич передёрнул затвор оружия, быстро прицелился и выстрелил. Поляка откинуло назад. Гриценко уверенно ухватил под уздцы гусарского коня.

Преследовавший Сеньку третий гусар решил не испытывать судьбу и поскакал к лесу. И теперь все трое стреляли ему вслед, по-хозяйски целясь выше, чтобы не попасть в лошадь. Чья пуля настигла несчастного, они так и не поняли. Через минуту Сенька вернулся из леса с конём и с оружием убитого. А по дороге уже скакали возвращающиеся назад, спешащие на выручку бойцы арьергарда.

– Сходил поссать… И чуть не усрался, – как ни в чём не бывало сказал Гриценко.

Суровцев достал из ножен окровавленную шашку. Нарвал травы с уже выпавшей росой и принялся молча вытирать оружие. Офицерская казачья шашка образца 1881 года в очередной раз спасла жизнь русскому воину. Нужно сказать, что холодное оружие образца этого года отлично зарекомендовало себя в целой череде войн. По длине, по весу, по составу и качеству стали оно оказалось идеальным.

– Чего молчишь, начштаб?

– Скажи, Алексей Николаевич, ты себя никогда не боишься? – в ответ спросил сам Суровцев.

– А чего бояться? Пусть меня боятся.

– А я вот боюсь. Чем дальше, тем больше себя боюсь, – признался Сергей Георгиевич и вставил протёртую от крови шашку в ножны.

Он погладил гриву и шею Брата. Поцеловал потную, солёную и колючую для губ кожу. Вдруг и Гриценко за шею притянул к себе Суровцева. Обнял.

– Целовать не буду. Не девка… Спасибо тебе, начштаб, – вполголоса проговорил комполка.

Спешившиеся бойцы вернувшегося эскадрона осматривали и обыскивали мёртвых. Суровцев пошёл по дороге, держа коня за узду. Через минуту до него донёсся громкий смех конармейцев. Это Гриценко рассказывал, как неудачно он только что «сходил до ветру»…

К переживаниям душевным прибавились и физические страдания. Без единой царапины провоевав всё лето, он всё же получил ранение. Шальной осколок от польского снаряда на излёте ранил его в бедро. Против обыкновения сознание от боли он не потерял. Тут же выдернул осколок и выкинул. Больше неприятностей было с залитыми кровью бриджами, пока ординарец Гриценко не достал ему откуда-то новые форменные брюки.

В седле боль от раны почти не чувствовалась. Но при ходьбе он заметно прихрамывал. А в целом радовался, что за два месяца боёв отделался столь легко. Боевая, военная усталость усугублялась постоянным чувством голода. Если в первые дни наступления всего было вдоволь, то теперь можно было на себе прочувствовать то, что чувствовали войска Наполеона, отступая из Москвы по разорённой смоленской дороге. И ужасающая жара была ничуть не милосердней мороза.

Невыносимый трупный запах повсюду сопровождал армию. Люди с чёрными от загара и пыли лицами часто резко бледнели и падали под копыта коней от тепловых и солнечных ударов, вызванных неотступным чувством голода и висящим в воздухе смрадом.

Многочисленные банды украинских батек, сховавшиеся при красном наступлении, теперь не только снова вылезли наружу из всех щелей, но и стали нападать на обозы. Больше нападали из-за злобы, нежели из-за военной целесообразности. Несколько зарвавшихся банд были походя, без особых усилий окружены и безжалостно вырублены до последнего бандита. Участились случаи дезертирства. Иногда они были массовыми. Бойцы-украинцы, только что бывшие освободителями родной земли, не хотели от этой земли никуда уходить. И без того слабая советская власть на Украине повсеместно зашаталась.

Население, готовое делиться последним при наступлении, теперь прятало припасы. Бывало так, что эскадрон, выйдя на чудом сохранившийся участок ржаного поля, спешивался и бросался на него, как саранча. Шелушили в ладонях колосья и горстями отправляли зерно в рот. Набивали хлебом карманы. Кто-то пытался косить рожь шашкой. Куда там! При всей схожести коса есть коса, серп есть серп, а сабля всегда сабля. Больше вытаптывали, чем скашивали. Следом за бойцами тянулись не получавшие фураж голодные кони… Жадно ели. И никто и думать не хотел, что этот хлеб был посеян из последних запасов, из почти последних сил украинского крестьянина.

– По коням! – орал охрипшей глоткой Гриценко. – По коням, ироды, мать вашу!..

– Тебе хорошо, комполка! Твой ординарец твоим именем на хуторе куру реквизировал. А нам шо жрать прикажешь? – слышалось в ответ.

– Потерпите, хлопцы! Вот выйдем к основным силам, там отъедитесь.

– Четвёртый год воюю, а что-то никак не отъемся, – забираясь в седло, огрызался лихой рубака.

Командование фронта за всё время наступления не присылало ни подкреплений, ни продовольствия. «Зачем? У противника что нужно отнимут! А теперь зачем высылать? Скоро сами придут. Тогда и переформируем и накормим», – примерно вот так и рассуждал штаб фронта и его военный совет.

От санитарных обозов шёл тяжёлый дух немытых тел и гноящихся ран. Смертность раненых была ужасающей. Не хватало медикаментов. Совсем не было бинтов. Лошадей и повозок тоже на всех не хватало. «Ноги целы – иди. Коня убили? Кто тебе виноват?» Легкораненые изо всех сил старались остаться в строю. Что являлось отнюдь не проявлением служебного рвения. Люди боялись отстать. Боялись пропасть поодиночке. Время от времени от проезжающих санитарных повозок повторяющийся возглас, а то и вопль:

– Только не бросайте, братцы!

Хмурые, озлобленные «братцы» молчали и отводили глаза. Входили в городок или в местечко. Никаких сил и никакой власти не хватало, чтобы остановить грабежи. Следом за грабежами то там, то здесь вспыхивали погромы. И поди, попробуй, проведи границу между грабежом и погромом! С грабежа начинали. При малейшем сопротивлении следовал погром. На грозные окрики и предупреждения политотдела Первой конной командиры дивизий письменно и устно стандартно отвечали: «А вы сами попробуйте сдержать грабежи, когда люди неделями голодные».

Общие горести и беды сближают. И ничего нельзя было с этим поделать. Воспринимать того же Гриценко как врага Суровцев не мог. Но счастливого совпадения интересов уже не получалось. Больше в Красной армии ему нечего было делать. По выходу к главным силам и после переформирования предстояли бои с Врангелем. Воевать против белых Сергей Георгиевич не собирался. «В конце концов, разведывательная специализация всегда была делом подлым», – пытался он восстановить душевное состояние столь слабым утешением. Но было и хорошее… Таинственный стрелок, дважды стрелявший ему в спину, больше не стрелял. Возможно, он заметил постоянную опеку ординарца Гриценко Сеньки. А может быть, был убит или ранен в одном из многочисленных боёв.

– Нема злыдня, – докладывал Сенька, – уси очи пробачил. Може, вбили сучьего сына…

– Всё может быть, – соглашался с ним Гриценко. – Но ты, товарищ Суровцев, ухо востро держи. Спокойной жизни у тебя всё равно не ожидается. Сейчас пообедаем да в особый отдел армии поскачем. Дивизионного особиста я послал куда подальше, да не он приказы отдаёт. В штаб армии ехать надо.

Приказ РВС фронта об увольнении бывших офицеров белых армий Суровцев воспринял спокойно. Точно ждал этого. Хотя, конечно, не предполагал, что это было всего лишь следствием внутрипартийной борьбы в рядах большевиков. Русское офицерство в очередной раз за последние годы становилось разменной картой в политических играх. Член РВС Сталин цинично и расчётливо выбивал военную основу из-под ног Троцкого, который последний год всячески приближал бывших офицеров. В действующей армии начали от офицеров избавляться. Суровцева это больше чем устраивало. Можно было продолжить свой прерванный путь в стан белых войск. Возмущался, как ни странно, Гриценко:

– Молодцы! Когда поляков били – все годились! А теперь по шапке… Придётся с особым отделом гутарить.

– Так тож бывших беляков цепляють! А чего им от начштаба нашего треба? – интересовался любознательный Сенька.

– А того треба, что начштаба у нас бывшего Генерального штаба бывший офицер. А с такими у особого отдела особый разговор, – невесело скаламбурил Гриценко.

– Товарищ Гриценко, – протянул Сенька комбригу пучок обожжённых на костре ржаных колосьев. – Кушайте, будьте ласковы! И вам, товарищ начштаба, свой снопик. – Отдал он точно такие же почерневшие колоски Суровцеву. – А к вечеру я кашу сварганю.

– Чего смотришь? Ешь, – глядя на недоумевающего Суровцева, бросил Гриценко.

– Как есть? – искренне поинтересовался Сергей Георгиевич. Он действительно не понимал, как можно есть эти чёрные, обожжённые, сухие колоски.

Гриценко и Сенька весело и дружно рассмеялись.

– Как кони едят, так и ты ешь, – всегда готовый шутить, шутил Гриценко. – Смотри. Запоминай…

Он оторвал несколько колосков и, зажав их между ладоней, стал перетирать. Раскрыл почерневшие пальцы. Набрав в лёгкие воздух, осторожно и ровно подул на руки. Перетёртая, обугленная, чёрная шелуха полетела в разные стороны. На почерневших ладонях оказались аппетитно желтеющие зёрна ржи. Он ещё потёр. Опять дул на зернышки, теперь пересыпая их из ладони в ладонь. Дунул в последний раз, улыбнулся Суровцеву и отправил рожь в рот.

– Всё-то вас учи, – пережёвывая этот первобытный хлеб, говорил он. – Ты что, правда, никогда жареные колоски не ел?

– Не приходилось, – честно признался Сергей Георгиевич.

Гриценко и Сенька снова смеялись.

– Да-а, – нараспев произнёс комбриг, – страшно далёк ты был от народа, ваше высокоблагородие.

Очень удивился бы Гриценко, узнай он, что почти полностью процитировал фразу Ленина из статьи «Памяти Герцена», адресованную декабристам: «Узок круг революционеров. Страшно далеки они от народа».

В особом отделе разговор не складывался. Уже знакомый Суровцеву чекист-латыш по фамилии Зведерис, тот самый, которому он оставил свою анкету при вступлении в Конармию, сразу ему заявил:

– Оружие сдать. Следуйте под арест.

– Я тебе сейчас последую, – не скрывая угрозы, заступился Гриценко. – Я тебе сейчас так последую, что ты у меня до самой Варшавы и обратно следовать будешь! Ишь ты! Зубы показать решил! Не по зубам тебе наши командиры. Запомни это!

– Вы должны быть благодарны за то, что мы не преследуем бывших младших царских офицеров. Как вы говорите, руки не доходят, – с неистребимым акцентом продолжал демонстрировать власть особист.

– А ты протяни… Ты протяни ручонки-то… Я тебе их по самые уши и обрублю, – ответил Гриценко и для убедительности взялся за рукоять шашки.

– Товарищ военный чекист, – решил разрядить обстановку Суровцев, – у меня нет оснований скрываться. А военная обстановка такова, что каждая сабля и каждый штык на счету.

– Да что ты с этим говнюком разговариваешь! Сейчас с Ворошиловым перетолкуем. А я попрошу его и товарища Будённого, чтоб они это чучело к нашему полку прикрепили. Нехай поможе с дезертирством бороться. Не всё нам с тобой дерьмо хлебать. А не будет справляться, мы его сами с тобой в расход отпишем как контру. Ты же ещё и будешь его кончать. Я тебе прикажу его шлёпнуть, – вдруг разулыбался комполка, точно обрадовался интересной мысли.