Текст книги "Никогда не говори: не могу"

Автор книги: Сергей Донской

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 11
На исходную позицию

Когда на дворе ночь, а ты дома один, в окно лучше не смотреть, решил Бондарь, переведя взгляд на стол. Собственное отражение – как призрак, которым ты однажды станешь. Отчасти ты уже призрак. Бледная тень себя прежнего. Тоскливая и неприкаянная.

Клеенчатая скатерть, на которую уставился Бондарь, была расписана яркими цветами, однако настроения они не поднимали. Затейливая фантазия неизвестного художника сплела их в венки, а воображение норовило добавить к ним траурные ленты с соответствующими надписями:

ЛЮБИМОЙ НАТАШЕНЬКЕ ОТ БЕЗУТЕШНОГО МУЖА. СПИ СПОКОЙНО, АНТОШКА, ПАПА С ТОБОЙ.

– Ложь, – прошептал Бондарь. – Папа сам по себе. Сидит за столом, водку пить собирается. Огурчик на закуску приготовил. Сигареты предусмотрительно выложил, зажигалку. Не такой уж он безутешный, ваш муж и папа. Выходит, так?

В ответ – тишина.

Выставленные в ряд бутылки молча ждали, когда купивший их человек закончит болтать и примется за дело. Невелика премудрость – протянуть руку, наполнить чашку, поднести к губам, опрокинуть. Внутри станет горячо, в голове зашумит, глаза прослезятся, и это будут легкие слезы, плакать которыми – все равно что с горки катиться.

Куда? Разумеется, вниз.

Бондарь взял чашку, оторвал от стола, встал, приблизился к умывальнику, вылил водку в помойное ведро, затем принялся яростно смывать с рук пятнышки крови. Запиликал телефон, но он не позволил оторвать себя от этого самого важного на настоящий момент занятия. Вернувшись к столу, яростно свинтил колпачки с трех непочатых бутылок, присоединил к ним ополовиненную и, грюкая стеклом, вышел на крыльцо. Бутылки улетали в ночь, кувыркаясь, расплескивая горючее пойло по снегу. Две стеклянные гранаты взорвались при точном попадании в кирпичную кладку сарая, остальные бесшумно исчезли во мраке. Но промахи не расстроили Бондаря, наоборот.

– Вот и разоружились, – удовлетворенно произнес он. – Но не до конца, не совсем. Есть у нас про запас кое-что другое. Шибает в голову похлеще любой водяры.

Бондарь потопал ногами, стряхивая снег с ботинок, вошел в дом, тщательно замкнулся изнутри, так же тщательно задернул занавески. Они были в цветочек, как скатерть. Дурацкие розы на голубом фоне.

– Почему не на черном?

Никто Бондарю не ответил. Даже внутренний голос предпочел промолчать. Одиночество так одиночество. До озноба, до звона в ушах.

Нет, звон шел не из головы – снаружи. Надрывался мобильник.

– Абонент временно недоступен, – механически произнес Бондарь. – Попробуйте набрать номер позже.

С такой интонацией разговаривали роботы в старых фантастических фильмах. Но их изображали медлительными и неуклюжими, а движения Бондаря, которыми он расчистил себе стол, были быстрыми, ловкими, точными.

Потом на цветастую клеенку лег пистолет.

Бондарь вынул обойму и патрон из ствола, отвел и отпустил затвор, нажал на спусковой крючок, затем вставил обойму обратно и снова клацнул затвором.

Предохранитель на его пистолете отсутствовал. Конструкция спускового механизма исключала так называемый «самострел». Специальная кнопка обеспечивала ослабление либо натяжение боевой пружины после взвода. Если стрелок забывал нажать на кнопку, ударник опускался так плавно, что боек не пробивал капсюль патрона. Для того чтобы произвести выстрел, требовалось небольшое дополнительное давление на спусковой крючок. Непроизвольный выстрел при этом был абсолютно невозможен.

А умышленный?

Бондарь повертел пистолет, обхватил пальцами рукоятку, сработанную из полимерного пластика таким образом, что стрелять было удобно как с правой, так и с левой руки. Резко скошенная под углом 110 градусов, она увеличивала общую длину пистолета до восемнадцати сантиметров, хотя сам ствол был почти вполовину короче. Очень удобная рукоятка. При выхватывании оружия рука автоматически делала правильный «хват», что позволяло вести скоростную стрельбу. Правда, при этом приходилось еще целиться и вовремя нажимать на спусковой крючок, но при наличии опыта меткость выстрелов достигалась непроизвольно. Ведя огонь, Бондарь превращался в автоматический придаток пистолета, такой же безотказный, как спусковой механизм двойного действия или затвор из стали.

Его первым личным оружием была пижонская «беретта» 959 ВS двадцать пятого или, говоря по-русски, примерно шестимиллиметрового калибра. Носил ее Бондарь в не менее пижонской замшевой кобуре, подвешенной ровно на восемь сантиметров ниже левой подмышки. Это была дань моде на все западное, затронувшей в девяностых годах даже такую консервативную организацию, как Федеральная служба безопасности России. Чекисты тогда много общались со своими коллегами из ЦРУ, забыв на время о естественном антагонизме, разъединяющем обе спецслужбы. В ходе обмена опытом американские умники сумели убедить руководство ФСБ, что благодаря своим малым размерам «беретта» является идеальным оружием для скрытого ношения оперативными работниками. Этой сказочке поверили, и вскоре Бондарь расписался в получении итальянского пистолета, закупленного в арсенале ЦРУ.

Разумеется, американцы просто надули русских, как делали это всегда, при любой возможности. Очень скоро опера ФСБ выяснили, что вооружены они какими-то дамскими пистолетиками, способными произвести удачный прицельный выстрел лишь с десяти метров. Эти «плевачки», как окрестили их офицеры, не годились ни для нападения, ни для самообороны. Пуля вылетала из ствола со скоростью, немногим превышающую 200 метров в секунду. Этого было мало для того, чтобы остановить серьезного противника попаданием в плечо или в конечности. Требовалось непременно поразить его жизненно важные органы, а дальность прицельной стрельбы была мизерной. Да и вообще калибр 6,35 мм был признан российскими специалистами настолько неэффективным, что пользоваться этой моделью «беретты» не рекомендовали даже в целях самообороны.

В конечном итоге оперативников ФСБ перевооружили, и тут Бондарю повезло. Показав лучшие результаты стрельбы среди сотрудников управления, он был награжден «вальтером», причем не просто пистолетом устаревшей серии «ППК», а новинкой «Р-99». Удобный, легкий, надежный, не перенасыщенный дизайнерскими элементами, «вальтер» стал предметом зависти офицеров оперативного отдела.

В съемном коробчатом магазине из листовой стали вмещалось шестнадцать мощных девятимиллиметровых патронов, тогда как толщина рукоятки составляла менее трех сантиметров. Стандартные пистолеты таких габаритов были куда менее емкими, поскольку их оснащали однорядными, а не двухрядными обоймами. Да и весили они значительно больше «вальтера» Р-99, тянувшего без патронов всего 700 граммов. Носить его при себе целый день было совершенно необременительно. Более того, Бондарь настолько привык к наличию пистолета, что порой ему приходилось проверять: вооружен ли он или забыл «вальтер» в сейфе.

Сегодня вечером такой вопрос перед ним не вставал. Пистолет не просто находился у него в руках, а, казалось, нетерпеливо ждал, когда хозяин воспользуется им по прямому назначению.

* * *

Бондарь погладил вороненый, идеально отполированный корпус. Внутри таилась смерть, шестнадцать смертей в аккуратных латунных гильзах. Одна из них прямо-таки просилась наружу. Выпустить ее? Все произойдет быстро. Нажатие на спусковой крючок, грохот выстрела, автоматическая перезарядка в момент отдачи ствола. Но хватит одной-единственной пули. Рука Бондаря разожмется, уже ненужный ему пистолет упадет на пол, обойма выскочит из рукоятки, неподвижно застынет рядом с дымящейся гильзой. А потом к ним присоединится тело человека, вышибившего себе мозги. И сами мозги. И много-много крови, которую будет не так-то легко смыть с половиц.

Не самый приятный сюрприз для Наташиных родителей, которым и без того сейчас не сладко. Что скажут они о своем зяте? Ничего хорошего. От коллег и знакомых тоже не следует ждать сочувствия. «Дезертировал на тот свет, – скажут. – К ангелам под крылышко. Ну и хрен с ним. Без него обойдемся».

Вот и вся эпитафия.

– Повременим? – спросил Бондарь.

«Вальтер», только что отражавший свет лампы, потускнел.

– Не переживай, скоро найдем тебе работенку получше.

Ствол опять залоснился.

– Значит, договорились.

С этими словами Бондарь убрал пистолет с глаз долой и взял в руку телефон, разразившийся очередной серией звонков. Это снова пытал счастья полковник Роднин. Что ж, на этот раз ему повезло.

– Слушаю, – бросил в трубку Бондарь.

Трубка отозвалась негодующим клокотанием. Напоминание об уходе в очередной отпуск лишь подлило масла в огонь. Бондарю даже захотелось снова достать пистолет и разнести говорящую трубку в дребезги. Но он заставил себя не только сдержаться, но и безропотно снести незаслуженную взбучку. Такое смирение несколько остудило разгневанного начальника.

– Ты где? – спросил он.

– За городом, – ответил Бондарь, – на даче.

– Расслабляешься?

– Вовсю.

– И сколько сорокаградусной успел выбулькать?

– Нисколько.

– Не ври, капитан.

– Я вам когда-нибудь врал? – разозлился Бондарь.

– Ладно, не кипятись. – В начальственном голосе прорезались отеческие обертоны. – Я просто так поинтересовался. Без задней мысли.

– Передняя тоже была не слишком удачной, товарищ полковник.

– Хамишь?

– Обороняюсь.

– В окопе отсидеться не надейся, – проворчал Роднин. – Приказываю срочно вернуться на Лубянку.

– Сейчас скажете, мол: «Вот так, и никаких гвоздей».

– Считай, что уже сказал.

– Сюда линию метрополитена пока не провели, – напомнил Бондарь. – Иных видов общественного транспорта тоже не наблюдается. До трассы пять кэмэ ходу. Так что срочно не получится, товарищ полковник.

– Получится, капитан. Еще как. Диктуй адрес.

– Собираетесь нагрянуть в гости?

– Пришлю за тобой персональное авто.

– А как я потом доберусь обратно?

– Никак, – отрезал Роднин. – Для тебя есть срочная работенка.

Из вредности Бондарь хотел заартачиться, да не вышло. Он вдруг понял, что ему и самому не терпится вернуться в Москву. Чем ему заниматься на даче, если водочные запасы ликвидированы, а «вальтер» мирно дремлет в кармане куртки? Листать старые журналы? Прислушиваться к мышиному шороху? Смотреть в окно? Прикуривать сигарету от сигареты, с тоской дожидаясь рассвета, который не рассеет мрак, скопившийся в душе? Куковать в одиночку? Рвать на себе волосы?

– Работенка – это хорошо, – с чувством произнес Бондарь. – А если для меня найдется еще и настоящая работа, то лучше высылайте за мной не машину, а сразу самолет.

– Руки чешутся? – обрадовался Роднин.

– Ага. – Бондарь полюбовался сбитыми костяшками пальцев на правом кулаке и убежденно добавил: – Еще как чешутся. Прямо сил нет терпеть.

– Если ты намекаешь на папиного сыночка из «Сааба», то зря. Опоздал ты, капитан.

– Как опоздал?

– Взяли его, – с удовольствием сообщил Роднин.

– Но он был отпущен под подписку о невыезде, – растерянно сказал Бондарь.

– Прокуратура изменила меру пресечения. По нашей настоятельной рекомендации. Министерский папаша поначалу пытался ерепениться, но мы напомнили ему, что высокопоставленных лиц без компромата не бывает.

– И что дальше?

– А дальше все будет по закону. Следствие, суд, срок. Щенок получит на всю катушку, можешь не сомневаться. А свои планы кровной мести выбрось из головы.

– Вот уж удружили так удружили, – пробормотал Бондарь. – Даже не знаю, как вас теперь благодарить, товарищ полковник.

– Тогда не благодари, – повысил голос Роднин, – мы не гордые, перебьемся. Давай-ка лучше свои координаты.

Продиктовав адрес и закурив сигарету, Бондарь почувствовал себя не то чтобы хорошо, но значительно лучше, чем до телефонного разговора. Пропавшего отпуска было совершенно не жаль, министерского сынка из «Сааба» – тем более. Хотелось лишь, чтобы предстоящая отсидка показалась подонку хуже смерти. А еще хотелось поскорей вернуться обратно, на Лубянку. К своим. Туда, где Бондарь был хоть кому-то нужен.

Уж очень темная ночка выдалась. И вьюга некстати разыгралась. Прав был поэт, эта чертова вьюга не только завывать по-звериному умела, она еще и плакала, как дитя.

Совершенно человеческим голосом, тоненьким, жалобным.

Антошкиным.

* * *

Словечко «Лубянка» появилось в лексиконе москвичей еще во времена Ивана Грозного, когда к Руси был силком присоединен Великий Новгород. Чтобы разъединить не в меру свободолюбивых и сплоченных новгородцев, царь расселил их по разным городам. Те, которые очутились в Москве, назвали свое поселение Лубянка – в память о своем родном городе, где имелась улица с таким названием.

Пару веков спустя жители округи успели позабыть, кто из них, собственно говоря, коренные москвичи, а кто – новгородцы. Окрестности Лубянской площади заполнили выходцы со всех концов огромной империи. К примеру, на том самом месте, где располагается нынче здание ФСБ, находились владения менгрельских князей Дадиани.

Менгрелы сгинули, а Большая Лубянка превратилась в улицу солидных страховых компаний.

На сравнительно небольшом протяжении Лубянки расположилось целых пятнадцать контор. Одевался тамошний предприимчивый народец на европейский манер – набриолиненные волосья, золотые часы-луковки на цепочках, сверкающие монокли, лаковые штиблеты, батистовое бельишко, кринолины с горжетками. А потом всю эту публику в одночасье прихлопнули. Успокойтесь, господа либералы, – не зловещие чекисты в скрипучих кожанках. От конкурентов избавились коммерсанты. Улицу выкупило одно из крупнейших страховых обществ того времени. Называлось оно громко, громче некуда: «Россия». Управляли «Россией» господа с труднопроизносимыми фамилиями.

12 апреля 1894 года была заключена купчая, согласно которой градоначальник Москвы уступал обществу территорию общей площадью 1110 квадратных саженей, со всеми постройками. В государственную казну поступило 475 тысяч рублей серебром. О размере взятки история умалчивает, но она наверняка имела место. Законы капитализма во все времена одинаковы. Рука дающего не оскудевает, рука берущего не знает устали.

Московские власти охотно выдали обществу «Россия» разрешение разрушить все находившиеся на участке строения, а на их месте возвести новое каменное пятиэтажное здание доходного дома со множеством квартир. После чего градоначальник со всем семейством спешно укатил на воды в Баден-Баден, а за дело взялся архитектор Иванов, отличившийся при проектировании гостиницы «Националь».

Строительство закончилось своевременно, в девятисотом году, за восемнадцать лет до того, как советское правительство проделало путешествие из Петрограда в Москву. Вместительный дом номер одиннадцать по Большой Лубянке оказался очень кстати. В нем разместилась штаб-квартира Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Вэ-Че-Ка, как сокращенно называли ее современники, вздрагивая при этом, словно в коротком слове им чудилось щелканье взводимого курка. Что касается соседнего дома номер два, то его просторные апартаменты чекисты облюбовали чуть позже, но тоже безвозмездно.

К концу двадцатых годов работы на Лубянке прибавилось, соответственно вырос и штат сотрудников. Бывший доходный дом пришлось срочно реконструировать. Прямо за ним было построено новое здание, выполненное в стиле конструктивизма. Отныне своим главным фасадом дом чекистов выходил на Фуркасовский переулок, а два его боковых фасада с закругленными углами смотрели на Большую и Малую Лубянку.

Одновременно была реконструирована тюрьма, которая находилась во внутреннем дворе дома номер два. Из-за обилия заключенных ее приподняли на четыре этажа, соорудив прогулочные дворы прямо на крыше. Узников доставляли сюда на специальных лифтах или конвоировали по лестничным маршам. Убирали вниз таким же образом – прямиком в знаменитые подвалы, выход откуда предусматривался далеко не для каждого.

С приходом нового наркома Лаврентия Берии начался очередной этап реконструкции дома на Лубянке. Работы возглавил самый маститый архитектор той поры – строитель ленинского Мавзолея Щусев. В восьмидесятых годах, на закате «эпохи развитого социализма», аналогичную работу проделала группа архитекторов под руководством Макаревича. На левом углу Кузнецкого Моста и Большой Лубянки, переименованной в улицу Дзержинского, выросло монументальное здание центрального аппарата КГБ СССР. А на правом углу Мясницкой (улицы Кирова) появился Вычислительный центр грозной «конторы».

Под занавес горбачевской перестройки (когда ничего не перестраивали, а только лишь разрушали до основания) некоторые горячие головы призывали сжечь или вообще снести здание, символизировавшее подавление всяческих свобод. В инициативную группу входили и яркие представители сексуальных, извините, меньшинств, и яростные сторонники приватизации, и спонсируемые Западом жертвы сталинизма, и создатели шедевров порнографии. Естественно, свобод им было маловато. Естественно, каждому из них хотелось избавиться от бдительного надзора правоохранительных органов. Они хором призывали растоптать позорное прошлое.

На Лубянку двинулись народные массы, перепившиеся дармовым спиртом «Роял», выставленным тоже не слишком трезвыми ельцинистами. Состоялся митинг, плавно перешедший в погром. Желтое здание с гранитным цоколем, правда, уцелело. Взорвать его не хватило то ли пороху, то ли хмельного запала. Толпа ограничилась тем, что низвергла с пьедестала Железного Феликса и подвесила его за шею на стальном тросе, приветствуя символическую казнь гоготом и улюлюканьем. Так называемые демократы и особенно, пардон, либералы торжествовали победу. Началось десятилетие полнейшего беззакония и дичайшего разгула преступности. Дзержинского отправили на свалку. Продолжателей его дела объявили чуть ли не врагами народа и пригвоздили к позорному столбу.

Прошло немало времени, прежде чем протрезвевший и опохмелившийся народ сообразил, что без власти живется куда хуже, чем при пресловутом тоталитаризме. Десятки миллионов приверженцев демократии оказались за чертой бедности. Малолетних беспризорников развелось больше, чем после Гражданской войны. Регулярная армия опаршивела настолько, что не могла справиться с горсткой чеченских бандитов. Наблюдать за тем, как вечно пьяный президент то пляшет, то поет, то дирижирует, стало уже не весело, а тошно. Свобода ходить без порток опостылела. Любоваться обилием голых задниц на телеэкранах – тоже. Захотелось сильной руки, нормальной власти, пересмотра итогов приватизации и возрождения великой России, которую еще недавно хаяли все кому не лень.

Захиревшая Федеральная служба безопасности, ставшая преемницей КГБ, помаленьку вышла из комы и начала становиться на ноги заново. Заработали почти намертво перекрытые источники финансирования. Стали возвращаться на места разбежавшиеся с голодухи сотрудники. Пошли разговоры о восстановлении памятника Дзержинскому. Новый президент посчитал, что делать это рановато, но кое-какие подвижки в этом направлении были совершены. Еще находясь на посту Директора ФСБ, Владимир Владимирович украсил штаб-квартиру своей «конторы» мемориальной доской в честь Юрия Андропова – единственного из руководителей КГБ, сумевшего подняться на высшую ступень государственной власти. Слова, начертанные на табличке, пролились бальзамом на души генералов, тоскующих по безвозвратно ушедшим временам СССР. «Выдающийся советский деятель», – гласила надпись.

Ставка на Путина оказалась верной. Дела пошли на лад и в самом государстве, и в спецслужбах, поставленных охранять это государство. Посадили нескольких зарвавшихся олигархов, дали укорот всевозможным сепаратистам, поперли из правительства коррумпированных деятелей. Жить стало лучше, жить стало веселее. И, главное, сотрудники ФСБ перестали испытывать комплекс неполноценности по поводу своей профессии. Девиз «Чистые руки, горячее сердце, холодная голова» вновь обрел свою актуальность.

Хотя, конечно, оставаться белоручкой, разгребая дерьмо рыночной экономики, было сложновато. И без горячих голов в ФСБ не обходилось.

Во всяком случае, так обстояли дела у капитана Бондаря, доставленного на Лубянку с ветерком, под свист разгулявшейся метели.

* * *

«Волга» обогнула здание Службы безопасности Российской Федерации, подъехала к черному входу и, качнувшись на рессорах, замерла перед массивными железными воротами, едва не касаясь их бампером. Плоская серая поверхность, освещенная фарами, засверкала золотом. Водитель подал условный сигнал, ворота неохотно распахнулись, к въехавшей во двор машине приблизились два прапорщика. Пока один проверял документы, второй стоял поодаль, готовый открыть огонь из автомата. По его лицу было заметно, что никаких предупредительных выстрелов он в случае чего делать не станет.

«С возвращеньицем, Женя», – ехидно пропел внутренний голос. Бондарь лишь мрачно усмехнулся. Он привык к атмосфере постоянной бдительности и контроля. Он не мог привыкнуть лишь к тому, что лишился совсем другой атмосферы, семейной.

Скупо поблагодарив водителя, он вошел в здание, где состоялась еще одна проверка документов, такая же тщательная, как снаружи. Потом, привычно шагая по лестницам, переходам и коридорам, Бондарь добрался до кабинета своего начальника, пересек пустую приемную и трижды постучал в дубовую дверь.

– Войдите, – донеслось изнутри.

Переступив порог, Бондарь замер. Роднин в своем любимом синем, с квадратными плечами, костюме стоял у большого окна, выходящего на заснеженную площадь. Не оглядываясь, а лишь бросив взгляд на отражение вошедшего, он бросил:

– Присаживайся.

Ни имени, ни звания.

Насторожившийся Бондарь уселся на свое обычное место у приставного стола, по правую руку от кресла Роднина. Тот покинул свой наблюдательный пост и расположился за письменным столом. Пригладил белый пух на голове, подался вперед, опираясь на широко расставленные локти.

– Трезвый? – Крупный нос Роднина подозрительно шевельнулся.

– Как стеклышко, – заверил его Бондарь. – Поминки закончились. Начались трудовые будни.

Внезапно он почувствовал себя паршиво – и из-за того, что в нем усомнились, и из-за того, что дал повод к этому.

Недоверчивое выражение в глазах принюхивающегося начальника было равносильно пощечине, но пощечине заслуженной. Нет тебе веры, капитан, говорил взгляд Роднина. А такой ты нам больше не нужен. Извини. Ты хороший мужик, но такой должности пока не придумали.

– Хватит вам, Василий Степанович, – выдавил из себя Бондарь. – Было и прошло. Точка.

Роднин продолжал молчать. Ни один мускул не дрогнул на его бесстрастном, неподвижном лице. Казалось, оно обтянуто такой же неживой кожей, как та, которая лоснилась на спинке его кресла.

– Знаешь, зачем я тебя вызвал? – осведомился наконец он.

– Уже догадываюсь, – буркнул Бондарь. – Вот, значит, какая у вас для меня работенка? Хотите, чтобы я рапорт настрочил? Что ж, давайте бумагу, я готов подать в отставку.

Перемена, произошедшая с Родниным, была поразительной. Только что он изображал из себя окаменелого сфинкса и вдруг взбеленился, да так, что едва не выпрыгнул из своего синего костюма.

– Ты о чем, капитан? – гаркнул он.

– Об отставке, – глухо произнес Бондарь.

– Прекрати тут оскорбленную невинность корчить! Что заслужил, то и имеешь. Вот так!

– И никаких гвоздей?

– Никаких! Именно! – Накричавшись в свое удовольствие, Роднин слегка понизил голос. – Конечно, некоторого снисхождения ты заслуживаешь, и оно к тебе было проявлено. Но лимит терпения не бесконечен.

– Не нужно мне ваше снисхождение! – Бондарь тоже едва не сорвался на крик. Костяшки его стиснутых пальцев налились мертвенной бледностью.

Это не ускользнуло от внимания Роднина. Кивнув на сбитые кулаки подчиненного, он саркастически усмехнулся:

– Дожился! Теперь я вижу, что не руки у тебя чешутся, как ты сказал мне по телефону, а кулаки. Что, от собутыльников уважения добивался? Или просто приключений искал на свою жопу?

– Приключений, – вызывающе ответил Бондарь. – Я могу идти?

– Нет! – Изо рта Роднина брызнула слюна. – Не можешь! Не для того я государственный бензин жег, чтобы ты мне тут комедию ломал. Па-адумаешь, какие мы а-абидчивые. Слова нам не скажи.

– Обидчивые. Разрешите подать рапорт об отставке. Я действительно являюсь злостным нарушителем дисциплины. Боюсь, дальнейшая служба не для меня. Подыщу себе другое занятие.

– Банкиров охранять?

– А это идея, – воскликнул Бондарь. Он попытался улыбнуться, но ничего, кроме болезненной гримасы, у него не получилось.

– Можно еще сторожем устроиться, – продолжал Роднин.

– Тоже неплохо.

– Или частным детективом – за неверными супругами из кустов подглядывать, всяких похотливых тварей по съемным квартирам выслеживать.

– Ну, всяких тварей я и по долгу службы навидался достаточно, – заверил начальника Бондарь. – И похотливых, и трусливых, и жадных, разных. Надоело. Хватит.

И тут Роднин выкинул фокус, никогда прежде Бондарем не виданный. Он поднял правый кулак и изо всей силы шарахнул им по столу.

– С кем ты разговариваешь? – загремел его голос. – Перед кем выкаблучиваешься? Ни хрена себе! – Роднин задохнулся от возмущения. – Я предлагаю ему ответственнейшее задание, о котором только может мечтать честолюбивый офицер, а он талдычит мне про какую-то отставку! Сопляк! Мальчишка! Капризная баба!

Бондарь был ошеломлен. Потрясен до глубины души. Выбит из колеи, подавлен, обескуражен. Чувствуя себя если не сопливым мальчишкой, то слабонервным юнцом, он пробормотал:

– Извините, товарищ полковник. Я плохо владею собой в последнее время.

– А надо хорошо владеть! – Роднин шарахнул по столу еще раз, но уже потише. – Нужно даже лучше, чем прежде. Нервы сплести в стальной канат! Лишние эмоции – побоку. Зубы покрепче сцепи. Но слабины давать не сметь! Я запрещаю, ясно?

– Ясно, – выдохнул Бондарь.

– Отвечай как положено. Приказ понял?

– Так точно, товарищ полковник.

– Теперь приготовься выслушать следующий приказ, капитан. Готов?

– Так точно. – Неожиданно для себя Бондарь обнаружил, что его губы норовят растянуться до ушей. Это было глупо, но все равно приятно. Он ведь уже забыл, как это – улыбаться. Оказалось, ненамного труднее, чем стискивать зубы. – Так точно, товарищ полковник, – повторил он, так и не позволив себе улыбнуться по-настоящему.

* * *

Инструктаж был краток. Введя Бондаря в курс дела, Роднин вскинул указательный палец, давая понять, что переходит к главному.

– О твоем задании знаем только мы двое, – предупредил он. – Не считая, конечно, высшего руководства. – Поднятый палец показал на потолок.

Бондарь недоуменно поднял взгляд.

– К чему такая секретность? – спросил он. – Подумаешь, какой-то стареющий ловелас! Я вообще сомневаюсь, что этот ваш Каменир имеет хотя бы косвенное отношение к террористам. Разве нет других версий?

Роднин, успевший вжиться в свою роль, строго ответил:

– Версий, как всегда, хватает с избытком. Но отрабатывать их будут без твоего участия. Твой главный и единственный объект – Эдуард Львович Каменир. Оперативная информация о нем собрана. Остается взять его в разработку и выйти на организаторов взрыва в клубе.

– Бред какой-то, – вырвалось у Бондаря.

– Кто, по-твоему, бредит? Я? Или, может быть, руководитель УКРО, утвердивший разработку? Кстати, генерал Волопасов возражал против твоей кандидатуры. Сам понимаешь почему. Твое поведение в последнее время не назовешь безупречным. Пьянство, недисциплинированность, грубые выходки. Кому такое понравится?

– Никому, – неохотно признал Бондарь.

– Совершенно верно. Было нелегко убедить руководство дать тебе столь ответственное задание. Пришлось за тебя поручиться, капитан. – Роднин напустил на себя озабоченный вид. – Не подведи меня. Себя тоже не подведи. Не то полетят наши головы с плеч долой… вместе с погонами.

– И все равно мне не нравится эта история.

– Мне тоже. Шестнадцать трупов. Журналюги обвиняют спецслужбы в бездеятельности. Главы иностранных государств выражают соболезнование, а тебе известно, как они это умеют делать.

– С подъеб… – попытался вставить Бондарь, но не успел.

– С подтекстом, – перебил его Роднин. – В результате президент не слазит с нашего руководства, а оно, соответственно, рвет и мечет. Короче говоря, встревоженная общественность ждет, когда преступники будут пойманы и преданы суду. Но тут вот какая загвоздка возникла. – Роднин озабоченно нахмурился. – У нас есть основания подозревать, что из нашей конторы происходит утечка информации. Вот почему необходима маскировка. Официально все силы брошены на проверку посторонних людей. Тебе придется действовать скрытно и фактически в одиночку. Так что твой «отпуск», в кавычках, пришелся весьма кстати.

Это прозвучало чертовски убедительно. Сердце Бондаря забилось сильнее. Вот уж чего он не ожидал! Еще сегодня вечером он был конченым человеком, его карьера висела на волоске, его репутация грозила рухнуть как карточный домик, и вдруг такие неожиданные перемены к лучшему!

– Я согласен, – хрипло произнес Бондарь.

– Еще бы ты был не согласен! – хохотнул Роднин.

– Но мне может понадобиться помощь…

– Будешь держать связь со мной. Но никаких контактов с сотрудниками. Веди себя так, как если бы тебя забросили в чужую страну.

– А в качестве кого я должен…

Роднин, взявший инициативу в свои руки, предвосхитил вопрос подчиненного:

– Согласно разработанной легенде ты являешься сотрудником ГЦИС, Государственного центра информации и статистики. Проводишь социологический опрос в высших учебных заведениях столицы. – Роднин ободряюще улыбнулся. – Соответствующие документы подготовлены. Это позволит тебе общаться как с преподавателями, так и со студентами интересующих нас вузов…

– В которых преподает Эдуард Львович Каменир, – закончил Бондарь.

– Совершенно верно.

– Если он действительно связан с террористической организацией, то…

И снова начальник перебил подчиненного:

– Хочешь сказать, что его опекают? Да, такой вариант не исключен. Тем больше оснований действовать скрытно, с максимальной осторожностью. – Роднин подвигал губами, подыскивая нужные слова, и нашел их. – Если наши подозрения относительно Каменира верны, – заговорил он, – мы не имеем права рисковать. Да, взять этого субчика можно хоть сейчас, и некоторые горячие головы высказываются именно за такой вариант. Но в случае опасности его сообщники залягут на дно, и добраться до них будет почти невозможно. Каменир лишь одна из деталей адской машины. – Роднин говорил все увереннее, все быстрее. – Заменяемая деталь. А наша задача состоит в ликвидации всей организации, целиком, снизу доверху.

Бондарь кивнул. Он уже забыл о сомнениях, охвативших его в начале беседы, когда впервые прозвучала фамилия Каменира. Действительно, любвеобильный преподаватель географии никак не мог заниматься изготовлением взрывчатки, но вполне годился для отбора подходящего «человеческого материала».