Текст книги "Дикий фраер"

Автор книги: Сергей Донской

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава 13
Обойдемся без монгола

Для Стингера время до первых проблесков туманной зари тянулось невыносимо долго, хотя нетерпение свое он давно научился скрывать за бесстрастной маской и неподвижной позой. Менялись сигареты в его зубах, пустела небольшая фляжка джина, а в промежутках между затяжками и глотками он вполне мог сойти за восковую фигуру, усаженную на трон из ящиков, застеленных ковром. Пугало для господ коммерсантов. Голова в мертвенном свете китайского фонаря – вылитый череп Кощея Бессмертного, глаза – две стекляшки, черный плащ до пола стелется. Бр-р! Не дай бог, такой в страшном сне привидится, а еще хуже, если наяву.

Стингер отлично знал, какое тягостное впечатление производит на окружающих, а потому никогда ничего не менял в своей внешности: волосы не наращивал, броский шрам не маскировал. Никто, кроме него, не знал, что этот грозный рубец был получен Стингером не в кровавой разборке, а в частной клинике пластической хирургии за соответствующую плату. Кудесник-визажист в скором времени тоже размашистым разрезом обзавелся, но на собственной глотке, к тому же гораздо более глубоким и без всякого наркоза.

Еще один ныне покойный имиджмейкер – при жизни экстрасенс – обучил Стингера таинственному взгляду василиска, от которого люди цепенеют и теряют волю вместе со способностью соображать и возражать. Правый зрачок направлен собеседнику тоже в правый глаз, левый – соответственно. В перекрестье взгляда оказывается чужая переносица. Эту жутковатую косоглазую манеру смотреть Стингер долго репетировал перед зеркалом, а напоследок испытал на экстрасенсе и остался вполне доволен результатом. Как любой способный ученик, он превзошел своего учителя, и тот даже пикнуть не посмел, пока петля удавки охватывала его горло. Тайна – она тайна, когда известна только кому-нибудь одному.

Усмехнувшись воспоминаниям, Стингер направил взгляд на Корявого, ожесточенно ковырявшегося в объемистом носу, и тот чуть палец не вывихнул от неожиданности.

– Чего? – Вся нескладная фигура его выразила готовность немедленно исполнить любой приказ.

– Ничего, – успокоил его Стингер, переведя испытующий взор на Монгола, затесавшегося в банду совсем недавно, а потому остававшегося пока лошадкой темной, необъезженной, норовящей взбрыкнуть не по делу.

Приблудный азиат встретил взгляд предводителя внешне бесстрастно, зрачки его из узких щелочек глаз глядели, как сквозь забрало, ни хрена не разобрать, что там в них отсвечивает: спрятанный страх или прикрытый вызов.

– Как думаешь, куда Батон с Гуней подевались? – спросил Стингер, неспешно пережевывая сигаретный фильтр.

– Замели их, тут и к гадалке не ходи. Два часа прошло, усекаешь? Им что, такие бабки лишними показались? – Монгол сплюнул себе под ноги тягучую слюну и добавил: – Сваливать отсюда надо. Заложат они нас мусорам.

Ни заметного акцента в его речи не прозвучало, ни подчеркнутого уважения к собеседнику. Один только гонор.

– Тьфу! – Окурок вылетел из губ Стингера и умчался в темноту, прочертив светящуюся красную дугу, как трассирующая пуля на излете. – Меня не заложат. – Он процедил каждый слог сквозь зубы, которые так и не соизволили разжаться на протяжении всей фразы.

– Если убоповцы их брали, то эти волчары кого угодно разговорят, – убежденно заявил Монгол. – Мумия египетская и то показания начнет давать. Вован из мавзолея все разбойные статьи на себя возьмет.

– А ты?

– Что я?

– Ты насчет показаний – как? Доводилось чистосердечно каяться?

Не понравился Монголу вопрос, поежился он под неотрывным стингерским взглядом, заерзал на безколесной тележке, которую приспособил для сидения. Но говорить что-то было надо, и ответ его прозвучал так:

– Пока бог миловал.

– Бог, значит, – подытожил Стингер с лицом таким непроницаемым, как будто голову у манекена позаимствовал специально для этого разговора. – Бог, он по доброте душевной помиловать может, базара нет. Только не на него ты оглядываться должен, батыр. А кстати, батыр: на хрен ты мне вообще-то сдался, а? Мы денежки и без тебя поделим. С Корявым на пару. Верно, Корявый, кент мой разлюбезный?

– Запросто! – согласился тот. Прозвучало заявление вполне бодро, но если бы Корявого спросили, что он почувствовал при этом, он бы наверняка вспомнил про тот самый серп, которым на Руси почему-то принято косить яйца.

Момент нажатия на спусковой крючок он прозевал, услышал только хлопок, с которым взорвался череп Монгола, и увидел, как расчесанные на прямой пробор черные волосы того крылато взметнулись вверх, подброшенные невидимой силой. А еще одновременно Корявый заметил, как из затылка убитого стремительно вылетела добрая пригоршня кроваво-сочной требухи, которая шмякнулась поодаль с таким звуком, словно мокрой тряпкой по полу шваркнули.

Тумп! Безжизненное тело опрокинулось на цементный пол, хорошенько приложившись к нему расквашенным темечком. Шорх! Еще живая рука поползла по полу вслед за вылетевшими мозгами, но уже никуда не дотянулась и удрученно застыла навсегда.

Покончив с Монголом, Стингер посмотрел на своего последнего подручного, посмотрел без всяких выкрутасов со зрачками, тускло и невыразительно. Скучно ему вдруг стало. А еще муторно. Даже предвкушение богатства не веселило душу, потому что ее, грешную, давно уже вынули да заменили чем-то более твердокаменным.

– Уберешь… это, – сказал он Корявому, указав неопределенным жестом на все то, что получилось из строптивого Монгола после казни.

– Сделаю! – Если бы Корявый кивнул еще чуточку энергичнее, ходить бы ему со скособоченной шеей всю оставшуюся жизнь.

Сколько этой самой жизни было ему впереди отмерено? Корявый точно не знал, хотя надеялся, что еще предостаточно. У Стингера имелись по этому поводу свои собственные соображения, но высказывать их вслух он пока что не спешил, а продолжал давать распоряжения:

– Бери лесенку, Петушка пойдем вызволять из неволи.

– Девка остается? – догадался Корявый.

– И ты вместе с ней.

– А..? – напрашивающийся вопрос Корявый замял, едва не прикусив при этом язык клацнувшими зубами.

– Ты насчет бабок? – Стингер понимающе улыбнулся. – Не боись, братишка. Никуда я не денусь, пока с этой сукой не разберусь. Так что будешь караулить ее и ждать, пока бабки тебе сами в руки упадут. Как в сказке русской народной, бляха-муха!

– Ну да, – согласился Корявый, неумело пряча свой тоскливый взгляд пса, которого хозяин задумал то ли выгнать на улицу, то ли вообще в живодерню отдать.

– Говорю тебе: не ссы, – снова подбодрил его Стингер и шагнул из комнатушки под открытое небо, наливающееся богатейшей гаммой свинцовых оттенков. – Суку долговязую можешь пока выжарить со всех сторон, чтобы скучно не было, – подбросил он кость своему верному псу. – Но за нее головой отвечаешь, яйцами и очком, так что смотри…

Не дожидаясь изъявлений благодарности, Стингер стремительно зашагал вперед, сопровождаемый преданным посапыванием Корявого.

Территория заброшенного овощехранилища напоминала оборонительный комплекс, который в ходе продолжительных боев несколько раз переходил из рук в руки. Разобранная узкоколейка, останки кирпичных стен, мощные бетонные плиты, натыканные вокруг так и сяк, сорванные двери, зияющие проемы. Здешних бомжей ликвидировать как класс так и не удалось – первопроходцев постреляли между делом, но на место каждого убитого явились двое вечно живых паразитов, неистребимых, как идеи социального равенства. Обосновавшись среди развалин, они давным-давно побили рекорд защитников Брестской крепости, и Стингер был вынужден отменить карательные экспедиции, заключив с аборигенами перемирие. В обмен на огненную воду они не только держали языки за зубами, но и предупреждали банду о появлении враждебного милицейского племени, так что подпаивать и подкармливать бомжей было куда выгоднее, чем держать целую свору сторожевых псов.

Они всегда бродили где-то рядом, хотя легче было их унюхать, чем увидеть. Стингер привычно поморщил нос, сплюнул и подумал, что, если бы в его арсенале имелась парочка огнеметов, он бы устроил вшивым бомжам на прощание такой фейерверк, что небу стало бы жарко. С прошлым надо расставаться красиво.

На Петра, извлеченного из бункера, издавна заменявшего банде долговую яму, он посмотрел с сытой ленцой волка, готовящегося приняться за неизвестно какого по счету упитанного бычка. Коротко проинструктировал парня на тему, что можно, чего нельзя, усадил его за руль иномарки, которая на здешних колдобинах не раз поминала свою японскую мать-перемать, и откинулся на заднем сиденье с видом капризного босса, не слишком доверяющего своему новому личному водителю. Поправлять его в случае чего должен был приготовленный «люгер», так что путешествие прошло без приключений.

Когда «Тойота» замерла на пустынном шоссе, окаймленном двумя неприветливыми лесополосами, Стингер выбрался наружу первым, обогнул машину и сделал короткий приглашающий жест пистолетом:

– Пошли, Петушок. Желаю поскорее полюбоваться твоим сундуком с сокровищами.

– Чемоданчик это, а не сундук, – возразил белобрысый парень с выражением туповатого упрямства на лице.

– Слабо у тебя воображалка работает, – веселился Стингер, следуя за проводником в пяти шагах и готовый в любой момент открыть огонь по его ногам. – Про пиратов книжки в детстве не читал, наверное? Лихой был народ, фартовый… Флинт, капитан Блад, одноногий Джон Сильвер… Слыхал про таких?

– Сильвер – это тот, который Сталлоне? Так он вроде как при обеих ногах. Бегает и все такое… Не очень быстро уже, правда. Старый стал.

– Ну, ты, Петушок, прямо ходячая энциклопедия, – восхитился Стингер. – Живой справочник по решению кроссвордов… Э, чего стал? Заблудился?

– Бурелом этот… – Петр слегка набычился. – Я, когда бежал, через него сиганул.

– И что? – насторожился Стингер, поглядывая на кучу корявых ветвей, преградившую им путь.

– А то, что теперь фиг у меня так получится.

– Можно обойти!

– Не-а. С пути собьюсь. Надо напрямик… Напрямик всегда лучше.

Парень полез через бурелом, напористый, как дикий кабан, прокладывающий тропу. Стингер, ругаясь, пристроился сзади, моментально распорол штанину острым суком, и всякое желание шутить у него пропало. Почему-то ему казалось, что белобрысый потомок Сусанина специально потащил его через завал, то ли из вредности, то ли по еще какому-то тайному умыслу. Это настораживало.

– Дальше куда? – мрачно спросил он, когда полоса препятствий осталась позади. – Деревья ты лбом на ходу не сшибал, надеюсь?

– Тут тропка, – успокоил его парень, ускорил шаг и отпущенной хлесткой веткой чуть не вышиб Стингеру глаз.

– Осторожней! – рявкнул он. Ему опять почудилось, что парень затеял с ним опасную игру.

– Мы уже это… почти пришли.

Очередная ветка, потревоженная рукой парня, туго свистнула перед лицом Стингера, а потом он увидел перед собой открытое пространство и с облегчением перевел дух. Они стояли на вершине крутого косогора, кое-где поросшего кустами. Внизу тянулась стена белесых камышей, за которыми угадывались проблески темной воды. Шуршание камышей показалось Стингеру таинственным и многообещающим.

– То самое место? – спросил он на всякий случай.

– Ага, – откликнулся парень. – Здесь я кувыркался, как этот… каскадерщик прибацанный из «Экс… экскремальных ситуаций»… Хорошо еще, что шею не сломал.

Его трогательные воспоминания интересовали Стингера все меньше и меньше.

– Веди к чемоданчику, – распорядился он, заранее зная, куда всадит пулю, которая ждала своего часа в патроне, досланном в ствол. В мощный затылок белобрысого проводника с неуместным мальчишечьим желобком. «Люгер» все внимательнее приглядывался к нему.

– Склон тоже надо обшарить, – заявил парень, делая на ходу размашистые движения ногами. Так он раздвигал бурую траву, а со стороны казалось: затеял идиотский одинокий танец.

– Что ты здесь забыл? – спросил Стингер, поотстав еще на несколько шагов. – Камыши дальше.

– Да знаю! Просто я тут одну штукенцию потерял, хочу найти.

Оружие обронил, догадался Стингер, наблюдая за перемещениями пленника холодным взглядом, от которого не могло ускользнуть ни малейшее подозрительное движение. Задумал Петя-петушок жизнь свою молодую отстоять. В принципе намерение похвальное. Только не встречалось еще на пути Стингера такого человека, которого он хотел убить и не убил.

– Если грибы попадутся, бери! – крикнул он дурашливо, держа «люгер» так, что на вскидку потребовалась бы ничтожная доля секунды.

– Какие сейчас грибы? Одни поганки!

– Наркошам загонишь! Они Кастанеды начитались и от поганок просто тащатся, дуремары…

Стингер не выстрелил до сих пор лишь потому, что риск в малых дозах уважал, любил поиграть в кошки-мышки, когда позволяла ситуация. Он уже не сомневался в том, что парень вывел его в нужное место. Раз что-то ищет, значит, потерял. Раз потерял, значит, убегал именно здесь. И в камышах действительно валяется кейс с тремя миллионами долларов, если только он вообще существует в природе.

– Слышишь, Петушок, – крикнул Стингер, помаленьку спускаясь следом за парнем, чтобы сохранять оптимальное расстояние для выстрела, – ты случайно ничего не напутал?

Парень не ответил, растерянно вертя головой по сторонам. Волосы у него цветом были точь-в-точь как сухой камыш, до которого оставалось несколько метров. Ветерок ласково ерошил их, словно успокаивающе поглаживал голову смертника.

– Не нашел свою штукенцию? – издевательски спросил Стингер.

– Нет. – Белобрысая голова с желобком на затылке печально качнулась из стороны в сторону.

Стингер чуточку повысил голос:

– Волына у тебя тут была заначена, верно? Замочить меня собирался, Петушок? Говори правду, не бойся, хуже не будет. Хуже смерти все равно ничего не бывает.

– Собирался, – буркнул парень.

Все это время он стоял к Стингеру спиной, явно готовясь получить пулю на каждом вздохе. То ли плечи старался поднять повыше, то ли голову пытался втянуть – со стороны не разобрать. Да Стингера не шибко и волновали эти мелочи.

– Уважаю. – Его голос прозвучал совершенно искренне.

– На твое уважение мне это…

– Насрать? – воскликнул Стингер таким тоном, словно обрадовался своей догадке. – А на смерть, Петушок? Как ты к курносой относишься?

– Девушку эту… Эльку… отпусти все же, ладно? – попросил парень, не пожелав продолжать разговор на слишком трудную для него тему. – Я ведь тебя на правильное место привел, не соврал. Отпустишь ее?

Он вдруг обернулся, и Стингер изумился тому, какой удивительной синевы глаза уставились на него. Почему-то ему трудно было смотреть в эти глаза. Он и не захотел. Может быть, впервые в жизни ему пришлось первым отвести свой взгляд в сторону. Когда он заговорил, голос его звучал глухо.

– Сперва чемоданчик, – напомнил Стингер. – Веди.

Он двинулся за парнем, видя перед собой теперь только его беззащитный затылок. Услышав подозрительный шум за спиной, попытался резко обернуться, но тут как назло гладкие подошвы заскользили по жухлой траве, и все усилия Стингера ушли на то, чтобы сохранить равновесие. В тот момент, когда он застыл в позе лыжника, намеревающегося совершить крутой разворот на спуске, поясницу его пронзила такая ошеломляющая боль, что Стингер закричал, нерасчетливо израсходовав при этом весь запас кислорода в легких.

Снова вздохнуть ему уже никогда не довелось. Уронив пистолет, он слепо пошарил позади себя руками, пытаясь обнаружить источник боли, но пальцы ощутили лишь пустоту, а потом Стингер упал лицом вниз, поражаясь тому, какой отчетливой и резкой стала вдруг каждая былинка.

Окружающий мир стремительно сузился до размеров бурого стебелька с прилепившейся к нему сухой букашкой. Потом исчезла даже эта последняя соломинка, за которую меркнущее сознание убитого готово было цепляться целую вечность, лишь бы не сталкиваться с тем всепоглощающим мраком, который стоял за видимостью света. Потом…

Ну, это каждый узнает в свой час, лучше заранее туда не заглядывать.

Глава 14
Военно-полевой роман

Той самой лихой ночкой, когда Петр с Элькой мечтали выбраться из подземелья наверх, Роман стремился как раз в прямо противоположном направлении – вниз, подальше и поскорей с крыши, откуда он отправил своего спутника в свободный полет, завершившийся весьма принужденным падением.

От Кости, который без конца тискал рукоять пистолета в кармане, наверняка мысленно примеряя его к Роману, остался на память только короткий удаляющийся вопль. На очень недолгую память, потому что крик этот хотелось поскорее забыть, как и последующий звук, напоминающий сочный хлопок разбившегося вдребезги арбуза. Роман отметил все это краем уха, не прислушиваясь специально. Он также не стал провожать Костю прощальным взглядом, ибо не испытывал ни малейшего кровожадного желания полюбоваться делом рук своих. Как говорят американцы, ничего личного – только бизнес.

Добежав до дальней башенки лифтового механизма, Роман эффектно выбил ногой фанерную заслонку, которой было заколочено окошко, проворно юркнул вниз и, пересчитав ступеньки узкого трапа, уткнулся в решетку, преграждавшую выход в подъезд. Первобытный инстинкт толкал его бесноваться, подобно обезьяне в клетке, но разум гомо сапиенса заставил сначала повнимательнее присмотреться к преграде, и от вдумчивого подхода получилось гораздо больше толку. Прутья решетки в одном месте оказались слегка разогнутыми местной шпаной, так что Роман, сбросив пальто, попросту просочился сквозь перегородку.

Его пеший слалом по ступеням был столь стремительным, что двери, перила и окна слились в одну сплошную круговерть, а когда в поле зрения Романа возникли ряды почтовых ящиков на первом этаже, он даже слегка подивился своей прыти.

Возле оставшегося в стороне подъезда, куда он вошел несколько часов назад с невинным желанием навестить бывшую секретаршу, торчал канареечный «уазик», хрипели грозовыми разрядами рации, звучали оживленные милицейские голоса, отсвечивала синюшными проблесками мигалка реанимационного микроавтобуса. Увидев всю эту суматоху издали, беглец испытал такое острое чувство свободы, что обрел легкость воздушного змея, подхваченного восходящим потоком.

Свернув за угол, он невольно ускорил шаг, размашисто перепрыгивая лужи, чернеющие на пути. Подмывало вообще припуститься бегом, но Роман сдерживался, понимая, что излишняя торопливость может завести его вовсе не туда, куда он стремился всей душой.

Голосуя на пустынном ночном проспекте, он внимательно вглядывался в приближающиеся автомобили, выбрасывая руку только перед теми, которые были поплоше. Шесть машин промчалось мимо, равнодушно шелестя шинами по мокрому асфальту. Седьмая отреагировала на призывно поднятую руку.

Интерес к попутчику проявил оранжевый «москвичок», увенчанный багажником.

– В аэропорт, – буркнул он, просунув голову внутрь.

Мужик, излишне седой для своей хипповой джинсовой куртки, визуально оценил его пристойный внешний вид, задумчиво поскреб подбородок и откликнулся с напускным равнодушием:

– Двести пятьдесят.

– Двести, – возразил Роман. В карманах его добротного пальто было пусто, но он не мог отказать себе в удовольствии поторговаться.

– Ладно, садись, – буркнул устаревший хиппарь. Движок «Москвича» работал с перебоями, как у самолета, готовящегося к вынужденной посадке, а когда водитель закурил в придачу какую-то дымную гадость, сходство с аварийной ситуацией усилилось вдвойне.

Хиппарь, распустив седину по поднятому воротнику куртки, слушал радио «Ностальжи» – с таким проникновенным видом, словно диктор должен был вот-вот провозгласить возвращение эры шестидесятых. Внимание Романа привлекли бравурные звуки «Марсельезы», сменившиеся причитаниями нескольких высоких голосов: «лав…лав…лав…»

– Заладили, как певчие на похоронах, – высказался он неодобрительным тоном.

– Между прочим, битлы! – обиделся седовласый хиппарь.

– Еще не все передохли? – Роман разочарованно прищелкнул языком и скорее приказал, чем попросил: – Выключи эту муть! Какая сейчас, на хрен, любовь? Сказочка для нищих старперов!

Водитель состроил оскорбленную физиономию интеллигента, которого попрекнули в трамвае ношением очков, но к рекомендации пассажира прислушался, заглушил свою ностальгическую волну.

Одержав первую маленькую победу, Роман некоторое время отмалчивался, изредка косясь на соседа. Ему еще никогда не доводилось кидать дорожных калымщиков, и он чувствовал себя не слишком уверенно, хотя вряд ли это было труднее, чем душить людей подушкой или сталкивать их с крыши.

«А ведь я убийца, – внезапно осознал Роман. – Самый настоящий убийца». Покопавшись в противоречивых чувствах, обуревавших его, он с удивлением обнаружил, что самое сильное среди них – самодовольство, затем следует ощущение собственного всемогущества, и лишь в самом конце списка копошатся всякие там запоздалые сожаления и угрызения совести, робкие, как прикосновения коготков котенка. Совсем не больно, даже немножечко приятно.

Каждый из двоих убитых являлся для него одновременно Стингером и круглоголовым крепышом, избившим его в подъезде. Уничтожив людей, вставших у него на пути, Роман избавился от постоянного страха, который испытывал перед агрессивностью окружающего мира. Он почти не узнавал себя самого, и такой, почти незнакомый, непредсказуемый, нравился себе гораздо больше.

– Остановишься на седьмом километре, – повелительно сказал Роман, когда «Москвич» выхватил лучами фар развилку, с которой начиналась трасса в аэропорт.

Собственный голос тоже показался неузнаваемым и тоже устраивал Романа больше, чем тот, которым он разговаривал с людьми раньше.

Руку он сунул в карман пальто, да там и придержал, оставляя спутнику самый широкий простор для воображения: бумажник ли там находится или что-нибудь поувесистее. Как и следовало ожидать, тот заметно поднапрягся. Взгляд, которым он вглядывался в километровые столбики на разделительной полосе, стал тревожным, словно у гуляки, заблудившегося на ночном кладбище. Роман усмехнулся. Оказалось, что внушать окружающим страх гораздо легче и увлекательнее, чем симпатию.

– Прическу сменить не пора? – спросил он с вызовом. – Или денег на парикмахерскую не хватает?

– Это мое личное дело! – запала хиппаря не хватило на всю реплику: когда дошло до «дела», голос его уже был совершенно упавшим. Как говорится, начал за здравие, а закончил за упокой.

Роман засмеялся, регулируя тембр таким образом, чтобы звучание получилось зловещим. Это удалось ему настолько, что пожилой битломан задергал шеей, как бы пытаясь утопить свои седые патлы за поднятым воротником.

– Здесь? – заискивающе спросил он, с хрустом выруливая на обочину точно напротив нужного столбика.

– А что, ты с цифрами не в ладах? – холодно осведомился Роман, щелкнув предварительно зажигалкой в кармане. Отчетливым получилось металлическое клацанье, многозначительным.

– Пых-пых-пых, – водитель изобразил смех, а сам с надеждой уставился на темную громадину фуры, застывшую на встречной полосе.

Только никого рядом не было, никто не спешил ему на помощь, пришлось бедолаге переводить глаза на Романа, который молча отбросил их в сторону метнувшимся навстречу взглядом.

– Приехали? – спросил этот совершенно увядший хипповый цветок лишь для того, чтобы нарушить ставшую тягостной тишину.

Роман продолжал смотреть на него еще несколько томительных секунд, удостоверяясь, что седая голова предпочитает быть повернутой к нему в профиль и никак иначе, после чего не спеша выбрался наружу, захлопнул дверцу и мрачно посоветовал:

– Езжай.

– А деньги? – Почувствовав себя в относительной безопасности, водитель попытался заново обрести апломб, который растерял по дороге.

– Денег, так и быть, с тебя не возьму, – сказал Роман, отступая на шаг с рукой, многозначительно покоящейся в кармане. – Жаль мне тебя, убогого.

«Москвич» резво сорвался с места и помчался прочь, рискнув развернуться лишь в пятидесяти метрах от опасного попутчика. Он унесся в сторону Курганска, и Роман засмеялся совершенно новым для себя смехом. Это его уже не слишком удивило. Он окончательно стал другим, он нравился себе таким и отныне не собирался быть прежним – взрослым пай-мальчиком с деликатной улыбкой наготове.

Приподнятого настроения хватило на час с лихвой. Усмехаться Роман перестал, как только продрался сквозь первую посадку и обнаружил, что за ней простирается бесконечная темная пахота без всяких признаков газопроводной трубы. Некоторое время он механически шагал вперед, волоча за собой килограммы липкого чернозема на подошвах, а затем развернулся на сто восемьдесят градусов и совершил новый рейд, завершившийся тем же самым открытием: вторая лесополоса скрывала абсолютно идентичное поле, раскинувшееся неизвестно на сколько километров. Никаких труб, никаких шалашей, никаких заветных чемоданчиков.

Два миллиона долларов оказались химерой, бредовой фикцией, однако расставание с надеждой было таким мучительным, как если бы Роман все же отыскал клад, а потом безвозвратно его утерял.

– Купил ты меня, Костя, – шептал он, волоча ноги обратно с таким трудом, словно они были обуты в водолазные башмаки со свинцовыми подметками. – Задешево купил. На полную туфту.

«Лечь да и помереть?» – с отчаянием подумал он, добравшись до твердой почвы, где удалось кое-как соскрести с ботинок грязное месиво. Эта идея всегда приходила Роману в голову при столкновении с неразрешимыми проблемами, но каждый раз ему что-то мешало осуществить задуманное. Вот и теперь он не стал умирать на месте: холодно было в посадке, холодно и сыро – долго не пролежишь. Приходилось брести вперед, хотя там теперь не было ничего такого, что можно было бы назвать определенной целью.

Из зарослей Роман выбрался там же, где прежде в них углубился, – напротив грузового скандинавского чудища, имя которому было «Вольво». Серебристый фургон соперничал по размерам с железнодорожным вагоном, и диковато смотрелась эта махина в совершенно безлюдном месте, где никакие страховки груза не могли уберечь его от налета разбойников с большой дороги.

– Эй! Куда прешь?!

Возмущенный женский голос, прозвучавший в темноте, заставил Романа вздрогнуть и остановиться, выискивая его источник. Источник, между прочим, отчетливо журчал и находился в каких-нибудь трех шагах. От присевшей на корточки фигуры исходил такой крепкий сивушный дух, словно струйка, бившая из нее, состояла из неразбавленной водки.

– Извините, – буркнул Роман, возведя взор к ночному небу, где из мириадов звезд виднелась лишь одна, да и та явно не путеводная.

– Вежливый, – одобрила незнакомая барышня.

Судя по голосу, была она хмельной и бесшабашной.

– Маньяк, наверное? – предположила ночная фея, вырастая перед ним во весь рост. – Бродишь, бродишь в потемках… Жертву ищешь?

– Ага, – буркнул Роман. – Тысячную. Ей от меня специальный приз: упаковка обезболивающих таблеток и баночка вазелина.

– Юморист, – обрадовалась фея. – Водки хочешь, юморист?

Роман попытался разглядеть ее, но кроме копны темных волос и мешкообразной куртки, смахивающей на мужскую, так ничего в темноте и не увидел.

– Хочу водки, – заявил он с неожиданной решимостью. – И желательно без закуски.

– О, наш человек! Иди за мной.

Фея двинулась в направлении грузовика.

«Докатился», – подумал Роман на ходу, но никакого внутреннего протеста эта мысль у него не вызвала. Правда, в кабину он забирался с чопорным видом английского лорда, решившего от скуки наведаться в низкопробный бордель, и незнакомка, заметив выражение его лица, непринужденно предложила:

– Не понтуйся ты так, будь проще. Я не Хакамада какая-нибудь, чтоб от меня шарахаться. И вреда от меня никакого, одна сплошная польза.

Оказалась она тридцатилетней бабенкой, почему-то без фингалов, которые Роман ожидал увидеть у нее под глазами. Особый шарм ее улыбке придавала золотая коронка, одиноко мерцающая среди всех прочих прозаических зубов. Светящаяся зеленым и оранжевым приборная доска, приглушенная музыка из динамиков и шум разогретого воздуха создавали в кабине если не будуарную, то вполне интимную обстановку.

– Командир возражать не будет? – поинтересовался Роман, обернувшись назад, где на спальной полке мерно храпел мужским голосом неизвестный. Выхлоп от него шел такой, что даже прикуривать было боязно.

– Дрова, – беззаботно отмахнулась женщина. – Четвертые сутки пылают станицы. Запой у нас.

Она сказала это так гордо, словно речь шла о кругосветном свадебном путешествии, и, перегнувшись через спинку сиденья, загремела бутылками, выискивая полную. Роман, определив, что из всех нарядов на собеседнице присутствует лишь бордового цвета куртка, целомудренно отвел глаза и спросил:

– Это муж… твой?

– А-ха-ха! – обрадовалась женщина, отчего ее примечательный зуб засверкал в ночи игривым светлячком. – Таких мужей у меня на трассе знаешь сколько? Дальнобойщица я. Ну, плечевая. Зовут Маргаритой. – Она ткнула пальцем в желобок между грудями и попала туда с первого раза.

– Понятно, – кивнул Роман, украдкой проследив за взмахом облупленного ногтя. – Жрица любви.

– Да уж нажралась этой самой любви, – легко согласилась Маргарита. – Мало не покажется. Во! – Она сделала жест, означающий, что сыта любовью даже не по горло, а по самые ноздри.

Что касается водки, то ею Маргарита была готова заливаться по маковку и выше. Закончив бренчать тарой, она сунула в руки Роману непочатую бутылку, а сама вооружилась точно такой же. Он немного расслабился, убедившись, что пить с дальнобойщицей из одного стакана не придется.

– Ну, что загрустил, как памятник Пушкину? Поехали! – Свинченная с Маргаритиной бутылки пробка полетела на пол. Прозвучало задорное троекратное бульканье.

– Хух! – по-индейски откликнулся Роман, последовав поданному примеру.

Пойло оказалось скипидаристо-жгучим, но зато оно согрело нутро и замедлило лихорадочное течение мыслей до скорости ленивого потока. Мрак за окнами мало-помалу рассасывался, в голове приятно гудело, перед глазами болтались две голые сиськи, похожие на козьи. Хорошо Роману стало, уютно и спокойно. Он еще немного увеличил содержание алкоголя в крови. Машина по-прежнему стояла на месте, а показалось – плавно тронулась вперед.

– И долго вы еще праздновать собираетесь? – поинтересовался Роман, радуясь теплу, спокойствию и простому счастью человеческого общения.

– А пока водка не кончится, – беззаботно сказала обладательница выжатых сисек. – Или деньги. Или то и другое.

– Не скучно на одном месте торчать? – вежливо удивился Роман.

– А некогда скучать. То пьем, то похмеляемся. Вчера, правда, менты приперлись, весь кайф обломали.

– Понятное дело. – Роман сочувствующе покивал головой. – Эти, как водку унюхают, сразу тут как тут. Весело живут, потому и погулять любят.