Текст книги "Капитан разведки"

Автор книги: Сергей Донской

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава восьмая

Одним из источников защиты государственного строя РФ является сеть агентов ГРУ, и, в частности, агентура спецназа, или ГУСМ. При подготовке стратегической операции наиболее важная задача ГУСМ – удостовериться, что операция является совершенно неожиданной для противника, что ему неизвестны: место ее проведения и время начала; ее сущность, оружие, которое будет применено; количество агентов и конечная цель. Все эти элементы должны быть запланированы так, чтобы противник не готовился к сопротивлению. Это достигается специальной двойной маскировкой: сокрытием истины и в то же время демонстрацией ложных намерений. Вся тактика, вся стратегия ГУСМ строится на этих двух принципах. Отсюда повышенные требования к бойцам спецназа, которые обязаны стойко хранить военную и государственную тайну. Каждый потенциальный участник операции секретно исследуется на его общую благонадежность и подписывает документ о неразглашении любых сообщаемых ему сведений. Малейшее нарушение этого обязательства трактуется как предательство и шпионаж в пользу противника.

Ст. 14, п. 3 «Инструкции о подборе кадров для укомплектования личного состава подразделений специального назначения Генерального штаба Вооруженных сил Российской Федерации».

* * *

Хват проснулся по внутреннему будильнику, заведенному на половину седьмого, но глаза открывать не торопился, оттягивая этот момент до последнего. Он бы целую вечность лежал так, зажмурившись, лишь бы не обнаружить, что рядом никого нет. Еще позавчера можно было протянуть руку и коснуться лежащей рядом Алисы. По обыкновению, абсолютно голой, но натянувшей простыню до подбородка.

Это было довольно удивительно, что они, двое вполне взрослых людей, умудрялись помещаться на узком диванчике, не мешая друг другу. Но еще более удивительным было то, что, разглядывая девушку поутру, он ни разу не испытал того привычного разочарования, которое часто посещает мужчин, пожелавших выяснить, с кем именно они провели ночь. Когда ты, вместо желания немедленно бежать к черту на кулички, испытываешь нечто вроде щемящей нежности, это маленькое чудо. С этим ощущением личного праздника Хват вскакивал с постели несколько недель подряд. А теперь лежал, сомкнув веки, и очень хорошо понимал, что значит выражение: «Белый свет не мил». Это когда тебя окружают чужие стены, а ты один, совсем один, и нет никаких причин разыгрывать бодрость, которой ты на самом деле не испытываешь.

Если бы не вчерашняя встреча с Реутовым, Хват, пожалуй, бы напился, и теперь ему бы было еще муторнее. А так было еще терпимо. И солнце, падающее из окна, нежно согревало подставленную ему щеку.

Как в детстве. Когда заболеешь вдруг, но не так чтобы очень, и врач уже вызван, и в школу идти не надо, а родители вот-вот умчатся на работу, и тогда весь оставшийся день будет в твоем полном распоряжении. Да что там день – целая жизнь, наполненная ясным смыслом, солнечным светом и будоражащими запахами.

«Пюре на печке, Мишенька, – озабоченно докладывает мама, на мгновение заглянувшая в детскую. – Я его закутала в одеяло, чтобы не остыло. На сковороде котлетки».

«Я не хочу есть», – врет он, старательно покашливая. У больных мальчиков не бывает аппетита. Больные мальчики чинно лежат в постельке, и руки у них сложены поверх одеяла.

Вместо мамы возникает отец, вовсе не такой ласковый, как хотелось бы. Он терпеть не может, когда кто-то отлынивает от школьных занятий. Этот кто-то – его собственный сын, выглядящий гораздо более разбитым и несчастным, чем это бывает при температуре тридцать восемь градусов. Надо еще разобраться, откуда они взялись, эти градусы. Не от трения ли термометра об шерстяное одеяло?

«Не забудь позвонить товарищам и переписать все уроки, которые будут заданы, – говорит отец. – Вечером проверю».

«Но ребенок болен», – протестует мама.

По голосу можно понять, что она в последний раз прильнула к зеркалу, двигая губами, чтобы распределить слой морковной помады равномерно. В такие минуты она похожа на рыбу, уткнувшуюся в стенку аквариума. А отец никогда ни на кого не похож. Только на самого себя. Когда веселый – то на веселого. Когда сердитый – на сердитого.

Опомнившийся Михаил принимается кашлять, надсаживая горло.

«Простуда не повод забрасывать учебу, – чеканит отец, тоже направляясь в прихожую. – Не балуй сына, Тамара. Он и так из троек не вылазит. Скорей бы заканчивал школу и в армию. Там его живо дисциплине научат».

«Мой сын никогда не будет служить в армии!»

«А мой будет!»

После недолгих препирательств родители одновременно глядят на часы и выскакивают из квартиры. Все, теперь можно больше не утруждать себя кашлем. Вскакивай с кровати и беги вприпрыжку завтракать, прихватив толстенный оранжевый том Майна Рида. На десерт больной мальчик может позволить себе слопать банку дефицитной сгущенки, запивая отнюдь не целебным чаем с малиной, а обычной холодной водой из-под крана, так вкуснее.

А его уже дожидается распечатанная коробка цветного пластилина. Лист ватмана с незаконченной батальной картиной. Старые обшарпанные оловянные солдатики и новые, пластмассовые, слишком легковесные, чтобы поручать им какую-то серьезную миссию. Такое длинное, совершенно ничем не омраченное утро впереди. И солнце по-летнему бьет в незашторенные окна…

На этот раз Хват проснулся окончательно и сразу сел на диване, весьма недовольный собой. С каких это пор он стал лежебокой? Неужели разлука с какой-то девчонкой способна выбить его из колеи?

В наказание он назначил себе физическую разминку по полной программе, после чего принял ледяной душ, оделся и, прихватив реутовский мобильник, отправился в магазин. Почему-то невозможно было заставить себя прикоснуться к продуктам, заготовленным Алисой. Выбросить их пока что рука тоже не поднялась, но эта блажь скоро пройдет, твердил себе Хват. Настолько настойчиво твердил, что даже не заметил, как столкнулся посреди тротуара с рослым небритым парнем в грязном пиджаке поверх такой же грязной тельняшки.

С первого взгляда было видно, что гражданская жизнь бывшего десантника не задалась, душа его требует острых впечатлений, а организм – алкоголя. Был в биографии Хвата похожий период, когда, впервые вернувшись из Чечни, он тоже повадился топить воспоминания в мутных водочных стаканах и пивных кружках, но тогда рядом оказались друзья, а парень в тельняшке, похоже, был предоставлен сам себе. Вглядевшись в его мутные глаза, Хват неодобрительно покачал головой:

– Что ж ты с собой творишь, воин?

– Да пошел ты, – прозвучало в ответ.

Вместо того чтобы пропустить парня ко входу в забегаловку, куда тот стремился всей неопохмеленной душой, Хват не только преградил ему дорогу, но и придержал за рукав.

– Куда?

– Не твое дело, – угрюмо пробормотал парень, уставившись в потрескавшийся асфальт у своих ног. – Пусти.

– С-стоя-ать! – Окрик был негромкий, но по-военному властный.

– Тоже мне, командир выискался. – Парень подвигал губами, как бы намереваясь сплюнуть, но не сплюнул.

– Не командир, – согласился Хват. – Но старший по званию.

– Офицер?

* * *

Это прозвучало пренебрежительно, но Хват не почувствовал себя уязвленным. Да, офицер, прошедший и Крым, и Рим, и медные трубы. На специальный факультет Высшего воздушно-десантного командного училища в Рязани попадали далеко не все желающие, а с лейтенантскими погонами выходил оттуда в лучшем случае каждый третий. Отбор не просто лучших, а лучших из лучших. Четыре года нескончаемого просеивания. Ведь конечным продуктом должен был стать не рядовой боец спецназа, а командир, умеющий в два раза больше, чем подчиненные.

Попробуйте управляться с командой головорезов, не боящихся ни бога, ни черта! Хват управлялся…

Его личное дело постоянно находилось на контроле в управлении по кадрам, неуклонно отслеживающем любые отклонения от стандарта. Критерии были жесткими. В офицеры спецназа ГРУ попадали мужчины с качествами прирожденных лидеров. Обладающие несгибаемой волей, выносливостью, недюжинным интеллектом, большой физической силой, спортивными разрядами. Контролирующие поведение и эмоции. Психически устойчивые. Способные не только отдавать приказы, но и сами готовые к беспрекословному подчинению. А если кандидат еще по натуре и игрок, который не побоится поставить на кон что угодно, включая собственную жизнь, то шансов у него прибавляется.

Вот что такое офицер спецназа ГРУ. Ни разу Хват не уронил этого высокого звания, не устыдился своей принадлежности к касте воинов.

– Угадал, – сказал он парню. – Офицер. И что?

– Убери граблю, офицер, – послышалось в ответ. – Сломаю.

– Попробуй, – легко согласился Хват, так же легко блокировал выброшенный ему в лицо кулак и дружелюбно предупредил: – У тебя еще одна попытка. На третий раз я тебе сам врежу, причем с превеликим удовольствием.

– Отпусти, – уже не потребовал, а попросил парень. – Хреново мне, понял?

– Это и ежу понятно, что тебе хреново. Так зачем же усугублять?

– Э, какая теперь разница? Были синие глаза, да теперь поблекли.

– Прими холодный душ, – посоветовал Хват. – Проспись. Приведи себя в порядок. Вот глаза и придут в норму. Не сразу, конечно.

– Хрен с ними, с глазами. – Парень махнул рукой. – Какие есть, такие есть. Лишь бы глядели.

– От кабака до ближайшего столба?

– Хотя бы.

– Ага, – процедил Хват, на смуглом лице которого появилась брезгливая гримаса. – У молодого человека, значит, что-то вроде афганского синдрома, насколько я понимаю?

– У меня абхазский синдром, а не афганский, – строптиво возразил парень, выпячивая грудь под тельняшкой.

– Не имеет значения. И то и другое – фикция, дурь, убежище слабых. Брестского синдрома у наших дедов не было. Сталинградского и курского тоже не припоминаю. Зато чеченский – у каждого второго. – Хват сунул руки в карманы и качнулся с пятки на носок. – Причем, что характерно, чем такой вояка меньше реальных подвигов совершил, тем сильнее он себя жалеет. До сизых соплей.

– Но-но, – набычился парень. – Меня в соплях еще никто не видал, ни в сизых, ни в каких-либо еще.

– Дело поправимое. Нужно всего лишь как следует зенки залить. Извините, молодой человек, что смею вас задерживать.

Отвесив шутовской полупоклон, Хват отступил в сторону. Запойному десантнику пройти бы мимо – да мухой к залитой пивом стойке, куда он так рвался, – ан нет, что-то его заставило остаться на месте. Словно невидимая рука за шиворот придержала да еще и пару оплеух отвесила, судя по тому накалу, с которым запылали небритые щеки парня.

– Податься мне больше некуда, понял? – буркнул он, явно не зная, куда девать глаза, куда – руки, а куда – себя самого. День выдался такой, что хоть под землю провались. Вместе с многодневным перегаром да заначенным в кармане червонцем.

– Податься всегда есть куда, – возразил Хват своим обычным тоном, довольно-таки безразличным. – Хочешь – в кабак топай, там тебя дружки заждались. А хочешь – айда ко мне. Попьешь кофейку, кефирчика, запихнешь в себя какой-нибудь жратвы, оклемаешья. Согласен?

– С чего бы такая забота? – недоверчиво спросил парень, посторонившись, чтобы не угодить под сдающий задом хлебный фургон. – Очень жалко меня стало?

– Наоборот. Ненавижу алкашей, даже начинающих.

– Зачем тогда тебе со мной возиться? Тоже войну прошел, что ли?

– Прошел я столько всякого разного, что тебе в самом страшном сне не снилось, – безмятежно признался Хват. – А время на тебя трачу затем, чтобы хотя бы одним алкашом на земле стало меньше. – Тон Хвата стал жестким. – Иначе скоро проходу от вас не будет, от чеченских синдромщиков. То ноют, то истерики закатывают. Как бабы, честное слово. Ни себя не уважаете, ни окружающих. Тошно глядеть на вас, разнесчастных.

Говорил – как гвоздь за гвоздем вколачивал. В гроб. Поскольку на своей прежней непутевой жизни парень явно решил крест поставить, новую начать. По его взгляду это было заметно. По тому, как он перестал сутулиться, затравленно озираясь по сторонам. По пятерне, решительно протянутой Хвату.

– Держи пять. Уважаю.

Еще несколько лет назад Хват не попался бы на эту нехитрую удочку, но вольная жизнь, как ни крути, ослабила его бдительность, отучила находиться начеку ежечасно, ежеминутно, ежесекундно. Он еще успел напрячь пресс, в который врезался левый кулак преобразившегося парня, да только сзади его наградили расчетливым ударом по темечку, после чего асфальт резко взмыл вверх, словно палуба подброшенного волной корабля.

Оглушенному Хвату не позволили упасть: придержали, приподняли, сунули в зев работающего на холостых оборотах фургона. Двое молодых людей, совершенно не похожих на грузчиков, ловко сиганули следом, затворили за собой дверные створки, расположились по обе стороны от взятого в плен. Их глаза не выражали ни злорадства, ни любопытства. Если бы им приказали развозить по Москве хлеб, они развозили бы хлеб. Но им было велено доставить по назначению Михаила Хвата, и они занимались именно этим.

* * *

В комнате преобладал белый цвет. Она напоминала лазарет, но лекарствами здесь даже не пахло. Абсолютно голый Хват лежал на удобной кушетке, пристегнутый к ней за все четыре конечности, и чувствовал себя приготовленной к препарированию лягушкой. Безмозглой лягушкой, утратившей инстинкт самосохранения.

В чьи руки он попал? Судя по исполнению, брали его профессионалы. Чекисты? Свои же ребята из разведывательного управления? Сотрудники любой другой секретной службы, которых в последнее время развелось видимо-невидимо, как государственных, так и частных? Нацисты? Служба безопасности партии «Власть народа»?

Ответов на свои вопросы Хват не знал, и никто не спешил давать ему эти ответы. Неудивительно. Людей похищают не для того, чтобы снабжать их бесплатной информацией, совсем наоборот. Их допрашивают. Например, армейские генералы, которым ты недавно перешел дорогу. Любознательные фээсбэшники. Мстительные чеченцы.

Последняя версия отпала сама собой, когда в комнату вошла женщина в медицинском халате и невозмутимо опустилась на стул подле кушетки. Еще не старая и довольно симпатичная, но с невыразительными глазами, мимикой сушеной воблы и почти плоской грудью. Эллипсовидные очки в золоченой оправе, едва тронутые помадой губы, гладкая, как спинка жужелицы, прическа. Про таких дамочек обычно говорят: «синий чулок» – хотя чулки они стараются напоказ не выставлять, так что цвет их определить сложновато. Что ей надо? Зачем явилась? Намеревается вколоть в вену Хвата какую-нибудь «сыворотку правды»?

Немного понаблюдав, как она копается в своем чемоданчике, смахивающем на ноутбук, он подал голос:

– Рубаху снять или будет достаточно закатать рукава?

– На вас нет рубахи, – справедливо заметила женщина.

– Я в больнице или на том свете?

– Если я скажу, что в больнице, вам от этого станет легче?

– Надеюсь.

– Тогда считайте, что так оно и есть.

Женщина даже не скрывала, что лжет. Хват так же откровенно юродствовал.

– Скажите правду, я буду жить, доктор? – спросил он голосом плохого киноактера.

– Меня это не касается, – отрезала женщина.

Она была начисто лишена чувства юмора. Оставаясь абсолютно бесстрастной и невозмутимой, она пристегнула к указательному и безымянному пальцам Хвата крошечные прищепки, обмотала его бицепс черной резиновой лентой с пластинами, прикрепила к его груди и вискам датчики.

– Если вы готовите меня к полету в космос, то я протестую, – продолжал ерничать он. – У меня частые мигрени и подагра. Таких не берут в космонавты.

– Там разберутся, – отрезала женщина.

– Где?

– Где надо.

– Кто?

– Кто надо.

Вот и пообщайся с такой! Наверное, единственным украшением ее кабинета служит известный плакат «Болтун – находка для шпиона».

– А вы неразговорчивы, – констатировал Хват.

– Зато вы чересчур болтливы, – парировала женщина.

– Стресс. Волнуюсь, доктор. Обычно из меня слово клещами не вытянешь.

– Клещами вытянешь. Из кого угодно, что угодно.

Произнеся эту многообещающую реплику, женщина занялась установкой датчиков в области гениталий Хвата, и ее проворные пальцы показались ему еще холоднее всех этих металлических штуковин, которыми его украшали.

– Как вас зовут? – поинтересовался он, стараясь не комплексовать по поводу того, что постепенно превращается в жалкое подобие новогодней елки.

– У вас намечается эрекция, – хмыкнула женщина. – Вы мазохист? – В ее тоне впервые прорезалось что-то похожее на любопытство.

Всему виной были ее чересчур холеные, чересчур длинные ногти.

– Перчатки надевать надо, – буркнул Хват. – Резиновые.

– В этом нет никакой необходимости. Я тщательно мою руки. – Закончив приготовления, женщина предупредила: – Вам предстоит проверка на так называемом детекторе лжи. Это очень совершенный полиграф, последнего поколения. Я буду задавать вам вопросы, а вы будете отвечать на них. Предельно кратко. Только «да» или «нет».

Хват скорчил идиотскую гримасу:

– А если я не знаю ответа?

– Не валяйте дурака. Вы уже неоднократно проходили подобные тесты. В училище спецназа ГРУ.

В этом она была права.

– Я не имею никакого отношения к спецназу, – возмутился Хват.

– Меня это не касается, – сказала женщина.

Наверное, это была одна из ее излюбленных фраз. Затем последовали другие, в постепенно убыстряющемся темпе:

– Имя?

– Михаил.

– Как зовут вашу сестру?

– Катя… Катерина.

– Как зовут вашу любовницу?

– Нет у меня любовницы.

– Имя!

– Алиса.

– Еще раз имя сестры.

– Катерина.

– Отчество?

– Алексеевна.

– Имели ли вы с ней сексуальные сношения?

– Слушай, ты!..

– Отвечайте только «да» или «нет».

– Ну, нет, нет!

Хват сопел и играл желваками. Женщина равнодушно следила за цветными линиями, ползущими по экрану. Малейшие эмоциональные всплески подопытного меняли их конфигурацию.

– Вы любите боевики?

– Нет.

– Вам доводилось бывать в Африке?

– Отстанете вы от меня наконец?

– Вам доводилось бывать в Африке?

– Да. Это была служебная командировка.

– Неважно. Вы считаете себя опытным спецназовцем?

– Сказано же вам, я не…

– Да или нет?

– Нет. Разумеется, нет.

– Вы часто врете?

– Еще как!

– Вы говорите правду?

– Да.

Женщина почувствовала возрастающий интерес. Не к распятому перед ней голому мужчине с плоским животом. К изменению конфигурации кривых на экране. Нажатия определенных клавиш помогали выстроить визуальные алгоритмы правды и лжи. По-научному это называлось калибровкой респондента. На жаргоне операторов полиграфа – просеиванием.

Вопрос – ответ, вопрос – ответ. Электронные щупальца проникали в мозг Хвата все глубже и глубже. Ворошили его подсознание. Копались в душе.

– Вам часто приходилось убивать?

– Нет!

– Вы вступали в гомосексуальные контакты?

– Нет!!

– Вы занимаетесь мастурбацией?

– Нет!!!

– Вы часто курите?

– Нет. Вернее, раньше часто, а теперь бросил…

– Неважно.

Теперь вопросы сыпались градом, не оставляя времени обдумать ответ. Напрасно Хват пытался мямлить и запинаться. Эти маленькие хитрости не могли обмануть компьютер. Его ответы молниеносно сравнивались с предыдущими, сопоставлялись в виде противоречий и совпадений. Положительные и отрицательные реакции отображались на экране в виде графиков, прочитать которые не составляло большого труда. Собственно говоря, женщина уже справилась со своей задачей, запустила программу по обработке информации и ждала выдачи выводов. Но, притворяясь поглощенной работой, она не удержалась от нескольких интересующих ее лично вопросов:

– Я кажусь вам сексуально привлекательной?

– Местами, – ухмыльнулся Хват.

По логике вещей следовало оборвать его, направив в привычное русло однозначных ответов, но женщина лишь уточнила:

– Какими?

– Нет.

– Что значит «нет»?

– Мне ведь велено говорить только «да» и «нет». Вот я и говорю: нет.

– Условия тестирования изменились, – бесстрастно произнесла женщина, снимая очки таким замедленным жестом, словно для нее это было равнозначно раздеванию. – Можете дать развернутый ответ.

– Если бы ты, докторша, прямо сейчас задрала халат и уселась бы на меня верхом, – ласково сказал Хват, – то я, конечно, засадил бы тебе по самые гланды. Но если бы мне предложили выбирать между тобой и мороженой курицей, я бы выбрал последнюю. Жрать хочется.

– Хам, – сказала женщина ледяным тоном. Ее лицо осталось непроницаемым, хотя зрачки сузились до размера двух точек. Снимая датчики, она непроизвольно коснулась напрягшегося живота Хвата и поспешно наклонилась ниже, чтобы он не заметил двух пятен румянца, проступивших сквозь ее восковую кожу.

* * *

Все тридцать девять ступеней, ведущие вниз, были истерты подошвами до вмятин. Видимо, немало людей спустилось в этот подвал до Хвата. Теперь по лестнице вели его. Одетого и без наручников, но под прицелом сразу двух стволов, направленных ему то ли в затылок, то ли под левую лопатку. Он думал не об этом, а о том, что его ждет в бывшем бомбоубежище, куда его доставили.

Свернув за бронированной дверью налево, идущие очутились в коридоре, столь длинном и темном, что он казался уходящим в бесконечность. Возможно, так оно и было. Для тех, кто, выйдя из пункта А, спустился в подвал и уже не добрался до пункта Б. Или для тех, кто, к своему разочарованию, обнаружил, что пункт Б является для них конечным.

Хват мотнул головой, гоня прочь невеселые мысли. Радоваться, конечно, нечему, но и опускать руки рано. Они у него на многое способны, руки.

– Стоять, – прозвучал равнодушный голос одного из конвоиров.

Грюкнул рубильник. Вспыхнули забранные в сетки лампы под потолком. В торце коридора высветились далекие мишени.

– Вперед.

Хват подчинился, гадая, зачем его привели в этот устаревший тир, в котором не было ни движущихся стоек, ни подзорных труб для изучения пораженных мишеней. Лишь пожелтевшие плакаты и инструкции на стенах, отпечатанные не раньше середины шестидесятых.

– У вас тут случайно не музей эпохи раннего неолита? – вежливо осведомился Хват, оглянувшись через плечо.

– Не останавливаться, – процедили конвоиры, оставшиеся на месте.

Примерно девяносто процентов вероятности, что они попытаются припугнуть его расстрелом. Десять процентов на то, что так и произойдет в действительности. Не самый худший расклад, можно играть. Хват с удовольствием плюнул под ноги.

– А если мы тебя заставим вылизывать пол языком? – подали голос за его спиной.

– Не-а, – пробормотал Хват на ходу. – У вас таких полномочий нет, сатрапы. Сначала вам придется получить инструкции у своего начальства, а начальство по подвалам шляться не привыкло, оно в высоких кабинетах.

Вместо реакции на сарказм последовало категоричное:

– Стой!

Неужели перегнул палку? Хват застыл.

– Стою, – сказал он, едва заметно передернув плечами. Бежать-то все равно некуда: впереди бетонный тупик. Оказалось, это не так. Сбоку все-таки имелась неприметная дверь, которая как раз открылась. Через нее в коридор втолкнули человека с мешком на голове. Руки скованы за спиной, движения вялые, походка заплетающаяся. Кто это? Судя по стильно драным джинсикам и яркой футболке, к стенке поставили молодого парня. Когда он остановился, до него осталось не более тридцати шагов.

– Куда вы меня привели? – истерично крикнул он.

– Заткнись, – велели ему конвоиры, а Хвату сказали: – Повернись налево.

Он повернулся и увидел нишу с разложенным на ней оружием. Затрапезный «макарыч» с лоснящейся ручкой и пижонский никелированный «глок». Вот так сюрприз! Здесь затевается расстрел, что ли?

В учебке ГРУ такие вещи практиковались. Курсантам поручали привести в исполнение высшую меру наказания, дабы лишить излишней чувствительности и щепетильности. Но случались и имитации расстрелов: так инструкторы проверяли своих подопечных на готовность выполнять приказы. Обычно выяснялось, что большинство своему высокому предназначению соответствуют. Остальные бесследно исчезали.

Хват учебку с успехом закончил и не стремился обратно. И кто сказал, что его тестируют коллеги из ГРУ, а не кто-нибудь еще?

– Я не палач по совместительству, – предупредил он. – Вы ничего не перепутали, сатрапы?

За его спиной вразнобой клацнули затворы. Словно клыки изголодавшихся хищников.

– Сначала из «пээма», – скомандовали Хвату. – Бери ствол, живо.

– Как скажете. – Он, не чванясь, взял пистолет Макарова, поставил на боевой взвод.

Незнакомец в мешке с трудом стоял на ногах. По-видимому, его здорово напугали в здешних застенках, коли он не отваживался умолять о пощаде, но терять сознание человеку не запретишь, и этот был очень близок к обмороку.

– При малейшей попытке обернуться в мишень превратишься ты сам, – предупредили конвоиры. – А теперь стреляй.

– Куда?

– Своему знакомому между глаз, в сердце или в живот, на выбор.

– Пусть представится, – сказал Хват. – Он действительно мой знакомый?

Задавая вопрос, Хват внимательно присмотрелся к фигуре и одежде визави. Коленки прыгают, но джинсики сухие, что странно, учитывая обстоятельства. И обувь… Интересно, носит ли продвинутая молодежь сандалии на босу ногу? С шортами да, но с джинсами? В Москве?

– Меня зовут Ник, – сдавленно прорыдал парень.

– Никита Сундуков, – подсказали Хвату. – Ты ведь искал с ним встречи?

Муж Алисы? Здесь? За что его собираются убить? Чтобы сделать приятное Хвату?

– Вы из бюро добрых услуг? – спросил он. – Сервисный центр по осуществлению мести?

– Много болтаешь. Жми на спусковой крючок. И не вздумай промазать. Уложим на месте.

– Не надо! – заголосил Сундуков, опускаясь на колени.

С двадцатиметровой дистанции попасть в сидящего ничуть не труднее, чем в стоящего. Хват почесал стволом подбородок. Если сложить все часы, проведенные им в тирах, на стрельбищах и на полях сражений, получится месяц непрерывной стрельбы. Из всех видов оружия. При любой погоде, при любом освещении, с любой позиции. Дело привычное. Уже курсантом-второгодком Хват набирал 380 очков с сорока выстрелов, и это на пятидесятиметровой дистанции! Давно это было. Потом дырявить пришлось уже не мишени. Пороховая гарь, окровавленные трупы или измочаленные щиты, несмолкающий грохот в ушах. Палишь с обеих рук – лежа, с колена, стоя, на бегу, на ходу, в перекате, в кувырке…

Было бы ради чего, во имя чего. Было бы кого и за что.

Убивать Никиту Сундукова не хотелось. Паскудник и мерзавец, но не душегуб.

– Кому это нужно? – хрипло спросил Хват, перебирая пальцами рифленую рукоять пистолета.

– Не твое дело, – отрезали конвоиры. – Стреляй.

– Зачем?

– Чтобы самому остаться живым. Стреляй, тебе говорят.

– Не-ет, – рыдал раскачивающийся на коленях Сундуков. Походил он на кающегося грешника. Кто сказал: повинную голову меч не сечет?

Хват стремительно вскинул ствол, целясь в стену над дергающимся мешком. Выстрел в пустом подвале прозвучал оглушающе, но патрон оказался холостым. Пуля не могла оставить отметину на бетоне и не оставила. Таким образом, угроза конвоиров прикончить Хвата за промах была блефом. Пустяк, но приятно. Вот если бы еще знать, действительно ли в подвале корчится певец Никита Сундуков или мешок понадобился для того, чтобы замаскировать актера. К сожалению, по голосу определить было невозможно. Хват не слушал поп-музыку.

– Это какое-то ужасное недоразумение, – парень с мешком на голове молитвенно прижал руки к груди. – Я никому не сделал ничего плохого. А с Алисой мы фактически в разводе.

– Положи «ПМ», – прозвучало за напрягшейся спиной Хвата, – возьми «глок» и стреляй.

– Не слушайте их! – истошно завопил парень. – Неужели вы убьете беззащитного человека?

– Еще на родственные чувства надави, – посоветовал один из конвоиров.

– Кончай его! – рявкнул второй.

Хват сменил пистолет. Он тоже заряжен холостыми патронами? Или на этот раз испытание для нервов будет посерьезнее? Отказаться и получить пулю в затылок? Убить-то, может, и не убьют, но если проверку устроили ребята из ГРУ, то в строй вернут вряд ли. Скажут: возвращайся-ка ты к мирной жизни, гражданин Хват. Бери шинель, иди домой. К засохшему букету астр в мусорном ведре.

И к пирожкам с капустой.

Хват вскинул ствол «глока» к потолку, а потом плавно опустил его, совместив с буквой «О» на далекой футболке. Надпись шла через всю грудь и гласила «TIP TOP». Кружок приходился на сердце.

– Я ни в чем… – выкрикнул человек в мешке.

Не составляло большого труда отгадать, что он намеревался сказать. «Я ни в чем не виноват». Но продолжения так и не последовало, потому что пуля, врезавшаяся в стену, осыпала поникшую фигуру бетонным крошевом. Продолжая прижимать руки к груди, несчастный скорчился на полу. Зарыдал и захохотал одновременно.

Для него испытание нервов закончилось, настала очередь Хвата.

– Повтори, – велели ему. – И не вздумай снова мазать.

– Не промажу, – откликнулся он, оттолкнувшись обеими ногами от бетона.

Он не отдавал себе отчета, зачем делает это. Он просто развернулся на сто восемьдесят градусов и теперь, зависнув в воздухе ласточкой, параллельно полу, автоматически нажимал на спусковой крючок, стремясь поразить фигуры обоих противников. Они желали посмотреть, готов ли он стрелять в людей, не раздумывая? Он готов. Он…

Произведя в полете четыре выстрела, Хват приземлился, едва удержавшись от желания хорошенько врезать кулаком по полу. Невредимые конвоиры пересмеивались. Заряженный лишь одним патроном «глок» не представлял для них ни малейшей опасности. Распластавшийся на животе Хват – тем более. Он сел и оглянулся.

У стены стоял тот самый парень, который утром прикидывался похмельным десантником. Наручников на нем не было. От мешка он успел избавиться. Подмигнул и покинул коридор через боковую дверь.

– Артист, – сказал Хват.

– А ты как думал, – ухмыльнулся конвоир. – Выпускник театрального училища.

– Далеко пойдет. Если кости по пути не переломает.

– Не держи зла, братишка, – попросил второй конвоир. – Сам знаешь, какие тут у нас традиции.

– Где «тут»? – буркнул Хват, вставая.

– Гр-рубый гр-рузчик гр-рузит гр-руши, гр-руппирует гр-рунт гр-рузин, – сказали ему.

Сплошное «гр-р», как в рычании хищника. Неофициальный пароль спецназовцев ГРУ. Значит, свои. Но еще важнее, что свой.

– Будь ствол заряжен, – проворчал Хват, – я бы в каждом из вас по два отверстия навинтил.

– А мы в тебе – восемь, – захохотали конвоиры. – В две руки.

Хват лишь досадливо махнул рукой. Ему, боевому офицеру, было неприятно, что его развели, как желторотого юнца. Единственным утешением было, что игра эта ведется не на чужом поле. Хвата явно приняли в команду. Иначе бы он уже дергался в конвульсиях, пристреленный в затылок. Просто он в очередной раз оказался на волосок от смерти. Какой по счету? Не упомнишь…

* * *

– Вот такие пироги, – сказал Реутов, чтобы что-то сказать. Его руки разошлись в виноватом жесте, хотя глаза смотрели без тени смущения.

– Поганые пироги, с подначкой, – проворчал Хват.