Текст книги "Караван дурмана"

Автор книги: Сергей Донской

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Ну? – проворчал Суранов. – В чем соль-то?

– Ты не перебивай, Леонидович, – поморщился Андрей. – Я ж самого главного не досказал. Мужик жене: «Так и так, по запарке, мол, напялил трусы шиворот-навыворот». А она его спрашивает: «Почему ж тогда трусы на тебе бабские?»

– Всыпала ему, в общем, по первое число?

– Ну не знаю, не знаю. История об этом умалчивает.

– Обязательно всыпала, – решил Суранов после недолгого размышления. – Ну и поделом. А то сейчас много таких развелось – в бабских трусах. Не семейная жизнь, а полная жопа.

Андрей, присосавшийся к фляжке, протестующе замычал, помотал головой и, переведя дух, сказал:

– Если между супругами любви нет, то оно конечно. Но лично я рейсов налево не совершаю. У меня жена – во! – Он оттопырил большой палец. – И отец у нее мировой, мой тесть, значит. Ему бандитов покрошить – тьфу!

– Мент?

– Почему мент? Говорю же тебе – бандюков не жалует, они его тоже.

Суранов подозрительно взглянул на не в меру разоткровенничавшегося Андрея, но тут «КрАЗ» выскочил на грунтовую дорогу, и ему стало не до разговоров. Ухабистая грунтовка то и дело исчезала, превращаясь в неглубокие колеи, занесенные землей. Они ускользали из-под колес, машину трясло, болтало, водило из стороны в сторону, как кусок сала по раскаленной сковородке. Один раз правое колесо грузовика угодило в такую глубокую рытвину, что Андрей едва не отхватил зубами горлышко своей заветной фляги, а Суранов, вскользь помянувший жопу, с усилием выровнял «КрАЗ» и произнес:

– Хорош кишки на кардан наматывать. Будем становиться на ночлег.

– Правильное решение, – вяло произнес Андрей, проглотив сразу две буквы «р», которые оказались вдруг слишком сложными для произношения.

Суранов покосился на него и снова забыл о его существовании, наблюдая в зеркало заднего обзора за тем, как преодолевают рытвину остальные участники колонны. Потом он трижды погудел клаксоном, переключился на нейтралку, сбросил скорость до десяти километров и остановился. Выбрался на подножку, замахал руками, показывая, как кому становиться, чтобы загородиться фургонами от ветра.

Андрей с трудом удерживался от желания повалиться на сиденье боком и закрыть глаза. Медицинский спирт оказался очень уж забористым. Пить такой на голодный желудок не следовало. Алкоголь стремительно растворялся в крови, растекаясь по жилам. Конечности сделались непослушными, мысли – куцыми, мир перед глазами двоился и смазывался.

– Воды в радиатор залей, – велел Суранов, прежде чем спрыгнуть с подножки. Хлопнула дверь кабины.

«Зачем я нажрался?» – спросил себя Андрей, с трудом выбираясь наружу. Ответа не было, но он был известен. Если фляжка заправлена спиртом, то он, этот спирт, будет непременно выпит, это аксиома.

Пока Андрей прохаживался туда-сюда на ослабевших, ватных ногах, пока щипал себя за ляжки и пытался очухаться хоть немного, незаметно стемнело. Кто-то включил фары, и мужики разбрелись по округе, собирая на освещенных островках степи сухую траву на растопку. Дровишки припасли загодя, их уже сложили шалашиком, а над ними пристроили закопченный котел на гнутой железяке. Кто-то чистил картошку и лук, кто-то вспарывал банки с тушенкой, кто-то кромсал ножом буханки черствого хлеба.

Хозяйничающие мужики казались Андрею безликими тенями, которых насчитывалось значительно больше, чем было на самом деле. Парни из машины сопровождения ужинали отдельно, разложив снедь на багажнике «Жигулей». Крепкие, молчаливые, угрюмые, они мерно двигали челюстями, поглядывая на водителей. Чтобы не привлекать их внимание, Андрей с головой залез под поднятую крышку капота и сделал вид, что копается в моторе. Он надеялся, что от свежего воздуха в голове прояснится, но уж очень много скопилось там алкогольных паров.

– Фонарик дать? – спросил неслышно приблизившийся Суранов.

– А? – обернувшийся Андрей едва не сверзился с бампера, на котором стоял. Его подошвы были как деревянные, очень скользкие и совсем негнущиеся. Вместо лица Суранова виднелось какое-то смутное пятно, зависшее во мраке. Сфокусировав взгляд на этом пятне, Андрей попытался улыбнуться.

– Нажрался, – заключил старший колонны. – Теперь тебе жопа.

– Вссс… фффпп… – это означало: «Все в порядке».

– Какой уж тут порядок, ексель-моксель. Бугаи столичные только и ждут, чтобы кого-нибудь из наших отметелить за пьянку. У них кулаки чешутся, а ты на рожон лезешь. – Суранов досадливо крякнул. – Изуродуют как бог черепаху, а деньги отымут. Хорошо это?

– Пллххх.

– То-то и оно, что плохо. Вот что, Костечкин. Сразу спать ложись, а к столу даже не подходи – мигом вычислят, навешают звездюлей, мало не покажется. – Суранов поскреб макушку и добавил: – Скажу народу, что лихоманка у тебя, простудился, мол. На землю-то спуститься сможешь?

Слегка протрезвевший Андрей кивнул:

– С-смогу.

– Как спрыгнешь, сразу под машину залезай, будто чинить чего-то собрался. В кабину не суйся, там бугаи перегар от тебя учуят. Ползи до задних колес и забирайся в кузов. Между ящиками проход оставлен. В дальнем конце, возле самой кабины, спальник лежит. На нем и отсыпайся.

– Откуда там взятся спальнику? – вяло удивился Андрей, осторожно сползая на землю.

– А я там сам позавчера отдыхал с перепою, – проворчал Суранов и пошел к одеялу с разложенными на нем харчами.

Минут через пять Андрей выбрался с противоположной стороны «КрАЗа» и, неуклюже подпрыгнув, повис на скобе кузова. Еще столько же времени потребовалось ему для того, чтобы протиснуться между ящиками и бочками к переднему борту, а уснул он мгновенно, еще до того, как рухнул на воняющий бензином спальник. И так же мгновенно проснулся, как ему показалось.

Ночную тишину раздирали то трескучие, то гулкие, как удары молота, выстрелы.

Тах-тара-рах!.. Бо-ом, бо-ом!.. Та-ра-ра-рах!.. Бред? Пьяный кошмар?

Оказалось, нет. Когда Андрей приподнял тент и выглянул в образовавшуюся щель, почти все водители валялись на земле мертвые, а тех, кто еще шевелился, добивали из темноты, озарявшейся желтыми вспышками. Вскоре на светлой лужайке, освещенной фарами «КрАЗа», появились нападающие – трое высоких, по-городскому щеголеватых, опрятных; остальные, по виду местные, низкорослые, одетые как попало, страшные в своей молчаливой деловитости. На то, что они начали вытворять выхваченными на ходу ножами, смотреть было невыносимо, и Андрей закрыл глаза.

Так и лежал, зажмурившись, на спальном мешке, ожидая, когда придут по его душу, и хмель выходил из него вместе с липким, холодным потом.

В кузов действительно заглянули, посветили фонариками, но вглубь забираться не стали, а просто обменялись невнятными репликами и спрыгнули на землю. Но главная удача Андрея Костечкина заключалась в том, что грузовик, в котором он затаился, тронулся с места и покатился по степи самым последним.

Он продолжал верить в свою счастливую звезду, когда на ходу вывалился из кузова и, кувыркнувшись, остался лежать на холодной земле, провожая взглядом красные огоньки колонны, в которую влилось не меньше трех чужих автомобилей. Он надеялся на удачу и пару часов спустя, когда, прихрамывая, спешил на свет костра, возле которого виднелись человеческие фигуры. И лишь потом, уже обобранный до нитки, уже нещадно избитый и посаженный на цепь, он понял, что бывают ситуации, когда живым хуже, чем мертвым.

* * *

Рабство в третьем тысячелетии от рождества Христова мало чем отличается от рабства на более древних этапах существования человечества. Разве что провинившихся лупят, к примеру, не суковатой палкой, а эластичной милицейской дубинкой. Или вдруг решат угостить невольников какой-нибудь заморской фантой, хотя на поверку в бутылке вполне может оказаться моча бая, решившего таким образом повеселить себя и окружающих.

К счастью, бая пленники видели редко, он проживал, по местным понятиям, в настоящем дворце и редко выходил оттуда. Дом у него был каменный, с пристройкой из настоящего круглого леса, очень ценного в местах, где заурядному человеку и гроб-то смастерить не из чего. Под плоским навесом во дворе размещалась летняя кухня со столом на пару десятков едоков и большим казандыком – это такой старинный казахский очаг, слепленный из глины. Здесь с утра до вечера восхитительно пахло курдючным салом, в медном казане на огне бурлил прозрачный жир, в котором по праздникам плавали-кувыркались поджаристые манты. Слева к кухне примыкал гараж на два автомобиля, а за ним, скрытые от посторонних глаз, лепились хозяйственные постройки, смахивающие на кошары для овец.

Другие приметы сказочной роскоши тоже были налицо – крыша из оцинкованного железа, высоченная ограда из сырцовых блоков, двустворчатые ворота на сварных петлях, снабженные специальной калиточкой, запирающейся изнутри на задвижку. Судя по кирпичной трубе, в доме имелась добротная русская печь, а то и английский камин, у которого, как представлялось издали, приятно посидеть вечерком в стеганом узорчатом халате с чашкой кумыса в руках. Впрочем, бай мог отдавать предпочтение душистому зеленому чаю. Андрей часто представлял себе этого ублюдка, прихлебывающего либо конское молоко, либо чаек, довольного собой, лоснящегося, распаренного. А потом душил его собственными руками, иногда по нескольку раз на дню. Ненависть придавала этим видениям почти фантастическую отчетливость. Закрыв глаза, Андрей видел перед собой багровую физиономию бая, его закатившиеся глаза, его перекошенный рот, из которого вытекают слюни вперемешку с недопитым кумысом…

Но все это были бредовые мечты. На самом деле бай по вечерам угощался исключительно коньяком с изюмом, и не сидя, а полулежа. Правда, камин в его хоромах действительно имелся, хотя топить его приходилось не дровами, а обычными кизяками. Стены байского жилища были увешаны коврами ручной работы и фотографиями многочисленных родственников в аккуратных рамочках из орехового дерева. Повсюду была расставлена настоящая чешская мебель с финтифлюшками, на кроватях высились горки подушек, с потолков свешивались хрустальные гроздья многорожковых люстр.

Когда баю становилось скучно, он всегда мог поиграть в нарды, посмотреть корейский телевизор, оборудованный параболической антенной, или хотя бы послушать музыку по транзисторному приемнику на батарейках. Это случалось нечасто. Зря, что ли, проживали в доме целых четыре байских жены с метровыми косами, одна из которых, губастенькая, была специально обучена азам французской любви. Бай то пользовал жен гуртом и попеременно, то наблюдал, как они танцуют, а иногда затевал всякие потешные забавы, до которых был охоч с детства. Посторонние могли лишь догадываться о том, что происходит за закрытыми дверями, но, когда оттуда доносился визгливый байский смех, слуги знали: нынче жены выйдут из хозяйских покоев с новыми синяками и царапинами.

Оставаясь один, бай часами стоял у окна, любуясь своим садом и виноградником. Глаза его были полузакрыты, на губах блуждала мечтательная улыбка.

Его звали Сарым Исатаевич Кабиров. В прошлом заслуженный деятель сельского хозяйства, выпускник сельскохозяйственного техникума, заведующий животноводческой фермой колхоза «Заря Востока», переименованного в агрокомбинат имени Ибрагима Алтынсарина. Ныне процветающий пенсионер, с мордой округлой, но слегка перекошенной, как домашняя лепешка неправильной формы. По двору Кабиров расхаживал в лисьей шапке, желтом халате и шелковых кальсонах, завязки которых волочились следом за шаркающими войлочными тапками с загнутыми носами. В одном из широких рукавов халата пряталась плетка-многохвостка со свинцовыми наконечниками. Поговаривали, что родного племянника, угнавшего у Кабирова стадо баранов, он так исходил плетью, что у того мясо с костей сошло вместе с кожей. Еще говорили, что один из кусков этой кожи, украшенный татуировкой, Сарым Исатаевич велел натянуть на свой любимый дуалпаз и по праздникам выстукивал на нем пальцами ритмы народных мелодий. Привирали, наверное. Если шкура в клочья, то разве ее на барабан натянешь? Тут одно из двух: либо первое, либо второе.

Но плетка и дуалпаз у Кабирова действительно имелись. И дворец под оцинкованной крышей, и четыре жены с косами, и слуги, и бараны, а главное, рабы, много рабов. В одного из них превратился Андрей Костечкин, так что теперь его, как бессловесный куль муки, везли туда, откуда он сбежал прошлой ночью.

Эх, знал бы Андрей, какие дикие нравы здесь бытуют, он ни за что не поперся бы на свет далекого костра, наоборот, обошел бы его десятой дорогой. Но он находился в Казахстане впервые, за его спиной остались трупы расстрелянных товарищей, он был напуган, растерян, и он надеялся на помощь местных жителей. Когда его, вышедшего к костерку, взяли в круг казахи с кривыми ухмылками, он не сразу понял, что происходит. Подавленный недавней трагедией, еще не вполне трезвый и смертельно уставший, он, как мог, рассказал незнакомцам свою историю. А когда Андрей закончил свой сбивчивый рассказ, юноша, самый желтолицый из всех – то ли по азиатской природе своей, то ли по причине гепатита, – высказал общее мнение:

– Это хорошо, что ты, урус, живым остался. Нам теперь за тебя премию дадут.

– Нобелевскую, что ли? – устало пошутил Андрей.

– Не твое дело, собака, – сказал ему вислоусый абориген в домотканой шерстяной куртке и круглой шапке с меховой опушкой. – Раздевайся.

– Да вы что, мужики? – Андрей попятился.

– Раздевайся, пока ребра не переломали, – загомонили казахи, обступая его со всех сторон. – Скидывай с себя все: одежду, обувь, часы.

– Да пошли вы!

– Ну, тогда не обижайся, русак…

Они сносно говорили по-русски, хотя путали ударения. А дрались неумело, толкаясь, мешая друг другу. Только Андрею, сбитому с ног, от этого легче не было. Казахи отходили его нагайками и кулаками, раздели догола, связали, а утром бросили пленника на двухосную арбу с автомобильными колесами и повезли через степь, посмеиваясь над его жалкими попытками освободиться или хотя бы докричаться до их совести. Лишь когда Андрей пригрозил им божьей карой, один из похитителей, глумливо перекосив морду, сказал:

– Твой бог слабый, он даже сам себя защитить не смог, когда его на кресте распяли. А нашему богу на неверных плевать, так что зря стараешься.

– Куда вы меня везете? – спросил Андрей, слабея от чувства обреченности, постепенно завладевающего им.

– Не бойся, урус, убивать не станем, – успокоили его. – Будешь хорошо работать, напоим, накормим…

– Приоденем, как жениха, – захохотал пергаментный юноша, от которого за версту несло анашой и диким зверем.

– Как работать? – напрягся Андрей, силясь приподняться на локтях. – Где?

– В ударной бригаде коммунистического труда, – продолжал веселиться желтолицый. – У нас тут плановое хозяйство налажено.

– Социалистическое, – ухмыльнулся в усы казах в круглой шапке. Судя по тому, что слово было произнесено без единой запинки, он когда-то был колхозником, может быть, даже счетоводом или агрономом.

О том, что это не шутка, Андрей начал догадываться, когда увидел у дороги высокий столб с прибитым к нему щитом крашеного железа, на котором неизвестный художник вкривь и вкось вывел: «АГРОКОМБИНАТ ИМ. ИБРАГИМА АЛТЫНСАРИНА». На пригорке слева виднелся то ли казахский аул, то ли захудалая русская деревенька, но, миновав поселок, процессия въехала на территорию бывшей животноводческой фермы. Сброшенный на твердую, как бетон, землю, Андрей с недоумением разглядывал серые постройки пустующих коровников, на крыше одного из которых сохранился дырявый матерчатый лозунг, выцветший до такой степени, что белые буквы едва угадывались на когда-то кумачовом фоне: «ПЛАНЫ ПАР… ПЛАНЫ… РОДА».

«Чьего рода? – тупо размышлял Андрей, плохо помнивший доперестроечные годы. – Что за херня происходит, что за дикость? Тут средневековье, что ли? Махровый феодализм?»

Он угадал. Как вскоре выяснилось, в полуразрушенном коровнике под кумачовым транспарантом жили и трудились женщины, в большинстве своем беззубые старухи с обвисшими грудями, слишком дряхлые, чтобы использовать их для чего-либо другого. В тот день, когда привезли Андрея, они, вооружась обломками ножовок, резали на полосы толстые резиновые скаты, которыми здесь топили печи, и никто из них не посмотрел в сторону новичка хотя бы с оттенком сочувствия.

Какие обязанности возложены на мужчин, занимавших другой барак, Андрей так и не узнал, решив, что это не так уж и важно. Понадеявшись, что казахи о нем забыли, он скатился с арбы на землю и пополз в сторону открытых ворот, где и был настигнут желтолицым юношей, орудовавшим своей нагайкой, как сущий шайтан. Для начала горячий казах отхлестал связанного Андрея по плечам и спине, но, когда тот двинул его в живот сведенными вместе ногами, бросил нагайку и вооружился лопатой. Приговаривая что-то по-своему, он не останавливался до тех пор, пока совсем не выбился из сил, а уж как чувствовал себя под конец экзекуции Андрей, и говорить не приходится. Не человек, а сплошной кровоподтек с гематомой вместо головы.

Очнувшись, он выслушал лекцию о том, что строптивых пленников в этом трудовом лагере не жалуют, перевоспитывают их всеми подручными средствами, то есть лупят чем попало за малейшую провинность и держат на цепи во дворе, где по ночам температура приближалась к минусовой. Чтобы наказанные не околели от холода, рядом со столбами, к которым они были прикованы, стояли самые настоящие собачьи конуры, застеленные отвратительным тряпьем, провонявшим мочой, кишащим паразитами. Всего столбов на утоптанной площадке посреди двора было три плюс соответствующее количество будок. Одна из них пустовала, в другой ночевал какой-то вконец опустившийся таджик, а напротив него отвели место Андрею. Это был тот самый момент, когда он по-настоящему пожалел о том, что выжил во время расстрела товарищей.

Почти целую неделю его не трогали, кормили каким-то мерзким варевом, поили тухлой на вкус водой, беззлобно пинали ногами. Потом на территории побывал хозяин, его байское величество Сарым Исатаевич Кабиров, при появлении которого все сняли головные уборы и принялись кланяться, приложив правую руку к груди. Косясь на Андрея, Кабиров задал подчиненным несколько вопросов, выслушал с недовольным видом их почтительные ответы, а потом произнес по-казахски такую пламенную речь, что охранники лагеря после его отъезда еще долго бегали с такими искаженными физиономиями, словно им скипидаром задницы ошпарили.

Результаты хозяйской выволочки не замедлили сказаться на положении пленников. Мужчин, которых и прежде гоняли на работу в неведомые дали, стали поднимать на целый час раньше, а возвращались они затемно такие усталые, что еле волочили ноги. Отношение к отказчикам, сидевшим на цепях, тоже ужесточилось. Теперь, чтобы выпросить у надзирателей объедки или хотя бы разведенную в воде костяную муку, полагалось лаять по-собачьи, а Андрей делать этого не умел и не желал. Когда же он, вконец измученный жаждой, попросил пить – хотя бы глоток здешней мутной воды с коричневым осадком, желтолицый юноша предложил ему для начала вылизать дочиста свои кирзачи, в которых он только что прогулялся по навозу.

– Не буду, – угрюмо ответил Андрей.

– Будешь-будешь, – заверил его казах с пугающей убежденностью. – Тут все урусы шелковыми становятся. Хоть подошвы лижут, хоть что другое, как пожелаем.

– Врешь, сволочь.

– Это вы врете, русские. Нет у вас больше великой державы. Конец вам. Скоро передохнете все.

Плюнув в пленника, узкоглазый пророк отправился пить зеленый чай, а Андрей, оставшись один, занялся тщательным исследованием цепи, на которой его держали. Тяжеленная, выкованная из стальных заготовок толщиной в палец, она, как и все в этом мире, оказалась на поверку не без изъяна. В одном месте сцепка звеньев была нарушена: когда-то ее чинили, и то звено, которое восстанавливали с помощью молотка или кувалды, сжималось не так прочно, как остальные. За него-то и взялся Андрей, используя в качестве рычага край алюминиевой миски, которую за все время пребывания в плену так ни разу и не наполнили чем-нибудь съестным. Кстати, эта самая миска сослужила ему еще одну добрую службу, когда однажды хлынул проливной дождь, наполнивший посудину до краев.

С цепью пришлось провозиться три дня, очень уж Андрей ослаб от постоянных побоев, голода и холода. Поскольку руки его были связаны за спиной, действовал он на ощупь, загоняя край миски в зазор звена и расширяя его помаленьку. Задачу осложняло то, что днем во дворе постоянно толклись люди, а бодрствовать по ночам становилось все труднее и труднее. Иногда Андрею хотелось просто лечь, уснуть и не просыпаться больше, но воспоминания о доме, где его помнят и ждут, заставляли его перебарывать апатию. «Врете, чурки узкоглазые, – бормотал он, возясь с неподатливым звеном цепи. – Не все готовы вам подметки лизать. Рановато вы решили, что на русских можно верхом ездить. На нас где сядешь, там и слезешь».

Сосед-таджик затравленно следил за работой товарища по несчастью, но сам проделать нечто подобное даже не пытался. Чудовищно худой, невероятно грязный, весь покрытый чирьями и струпьями, с обмороженными ступнями, он не отзывался на оклики, а если его били, то просто выл и грыз землю. Он не говорил ни по-русски, ни по-казахски, язык жестов тоже понимать отказывался, и как-то вечером, находясь в веселом подпитии, вислоусый казах в шапке с меховой опушкой заколол упрямца самодельной пикой.

Умирал таджик долго, лопоча что-то по своему, а к тому моменту, когда наконец перестал подрагивать и замолчал, Андрей разомкнул слабое звено своей цепи.

Дождавшись темноты, он перебрался через ограду и осторожно пошел прочь, понимая, что, стоит ему побежать, как все местные собаки отреагируют на это многоголосым лаем. Поселок на пригорке он обогнул десятой дорогой, не ожидая ничего хорошего от здешних жителей. Все ему тут были врагами, и он тоже им был враг, правда, совсем неопасный, изнуренный, одинокий, беспомощный. Шансов поквитаться с ними у него не было никаких. Шансов выбраться из этих проклятых мест живым – примерно столько же и полстолько.

Он не слишком удивился тому, что на следующий день его изловили и повезли обратно. Лежа поперек седла, тупо глядел на проплывающую внизу землю и мечтал лишь о двух вещах, сохранивших для него значение. Первое: наесться бы. Второе: помереть бы во сне, не подвергнувшись какой-нибудь позорной и мучительной казни, на которые все азиаты мастаки. Но, когда его повезли не в знакомый лагерь, а к местному дворцу под оцинкованной крышей, Андрей понял, что до смерти еще далеко. Сначала будут пытки, и только потом совершится казнь. Ибо разве не в самой мудрой из всех мудрых книг сказано: «Не спеши проявлять гнев, как грозовая туча проливается дождем, а копи гнев свой, собирая громы и молнии на голову нечестивца, который лишь прах под твоими ногами».

Перед Андреем распахнулись ворота, выкрашенные синей масляной краской, и петли промяукали: «Добро пожаловать на последний круг ада».

* * *

– Значит, не хочешь работать, русак, – не спросил, а заключил Кабиров.

Он стоял над брошенным к его ногам пленником, щекастый, кривоногий, одутловатый и, сложив руки на животе, производил безостановочное вращение большими пальцами, как будто педали игрушечного велосипеда крутил.

Голос у Андрея, которого успели отходить ногами, был слабым, придать тону дерзость не получалось, и все же он сказал:

– Я к тебе не нанимался.

– Ленивая свинья, – сказал Кабиров. – Вы все ленивые свиньи.

– Как я погляжу, ты тоже особым трудолюбием не отличаешься, бай.

Андрей попытался сплюнуть, но лишь перепачкал подбородок слюной.

– Шутит, – сообщил Кабиров обступившим его приближенным. – У нас в гостях знаменитый комик, люди добрые.

Они сверились с выражением хозяйского лица и дружно заулыбались, все, как один, гнилозубые, криворотые. Женщин во дворе не наблюдалось. Мусульмане считают их низшими существами, которым не место даже на похоронах близких. Высшие же существа, обряженные, по большей части, как огородные пугала, предвкушали потеху. Державшийся по правую руку от бая казах с оттопыренными ушами взялся за рукоять кинжала в серебряных ножнах и оскалился, обнажив розовые, как у младенца, десны.

– Ты совсем голый, стыдно на тебя смотреть, – сказал он лежащему на спине Андрею. – Давай я сделаю тебе галстук «аленький цветочек», хочешь?

Этому фокусу обучили его талибы, на стороне которых он воевал без малого три месяца. Полоснув ножом по глотке жертвы, вытягивают наружу его язык, вот и галстук готов. Сделать это не трудней, чем зарезать барашка. Сознание своего превосходства над пленником заставляло кабировского боевика выпячивать грудь. Он даже шагнул вперед на своих стоптанных, кривых каблуках, когда рука бая раздраженно возвратила его на место.

– Слишком легкая смерть для собачьего сына, – процедил Кабиров, буравя Андрея взглядом своих угольных зрачков.

– Тогда можно приготовить из него шашлык, – предложил здоровенный полукровка в замасленном кожухе, накинутом поверх тельняшки десантника. – Разделаем его аккуратненько, чтобы он остался жив до конца пиршества. Пусть смотрит, как его кушают.

– Даже дадим ему попробовать кусочек, – захихикал пергаментный юноша, злой ангел Костечкина, выискивая в волосах вшу, насосавшуюся крови. Ему нравился звук, с которым они лопаются, когда их давишь ногтями. Но еще больше ему нравилось измываться над беззащитными пленниками. – Его собственный член под соусом.

– У-ху-ху…

– А-ха-ха…

– Цыц!!!

Кабиров поднял руку, подавая приближенным знак молчать. Он уже решил судьбу русского упрямца, и весь этот спектакль был рассчитан лишь на то, чтобы заставить его ползать в пыли, вымаливая пощаду. Но парень был не из тех, кого легко превратить в жалкого червя, в жидкую коровью лепешку, которую можно топтать ногами. Это плохо. Никто не должен сомневаться в могуществе Кабирова, ибо власть над окружающими строится на страхе и повиновении. Непокорность разъедает людей, как ржавчина, она заразна. Сегодня на тебя глядит с вызовом один человек, а завтра то же самое позволят себе остальные.

Презренные рабы, ютящиеся в коровниках, требовались Кабирову лишь для демонстрации своей силы. Разве местные жители не согласились бы выполнять ту же работу за плошку похлебки и щепотку чая? Но чем больше людей находится у тебя в повиновении, тем прочнее твоя власть, а неограниченная власть подобна обладанию женщиной. Нет, над сотнями женщин одновременно, над тысячами. И испытываемое от этого наслаждение никогда не сменяется апатией. Какая радость от того, что русский пленник подохнет у твоих ног, пытаясь напоследок укусить карающую руку? Вот если он сначала лизнет эту руку, признавая твое превосходство, то совсем, совсем другое дело.

Вытащив из рукава халата четки и перебирая их в толстых волосатых пальцах, Кабиров заговорил по-казахски:

– Сегодня утром я посетил кладбище наших великих предков…

Все закивали, обратив постные взоры в сторону саманной ограды, сложенной из необожженных, полуосыпавшихся блоков, где покоились их дальние и близкие родичи, семь раз завернутые в полотно или брезент и усаженные в свои тесные могилы до захода солнца.

– Это святое место хранит мудрость веков, вот почему я прихожу туда в минуты раздумий…

Территория кладбища была разбита примерно на равные квадраты площадью 15–16 метров. Потрескавшиеся памятники, слепленные из глины, походили на маленькие домики с окнами, дверями, пристройками и плоскими крышами. В них жили насекомые и грызуны с безумными глазами трупоедов. Еще больше живности водилось в самих могилах, как попало накрытых досками. После того как на кладбище привозили очередного покойника (иногда за сто-двести километров), посетителям еще долго приходилось зажимать носы.

– Иногда я спрашиваю предков, как следует поступить в том или ином случае, – повысил голос Кабиров. – Помните, как я рассеял сомнения старейшин, запрещавших вам пить водку? «Сарым, – сказал мне голос деда Абая, – запомни, Коран возбраняет хмельное питье из перебродивших плодов и ягод, но там ничего не сказано о пшеничной водке». Эти слова я повторил перед старейшинами, и они, сраженные справедливостью моих доводов, отменили свой запрет. – Лицо Кабирова опечалилось. – Сегодня наши старейшины покоятся на кладбище, и вся ответственность за вас легла на мои плечи. – Он повертел шеей, давая понять, что это нелегкая ноша. – Но духи предков по-прежнему с нами, и они не обделяют меня своим вниманием.

– Слава Аллаху, – пронеслось по рядам слушателей.

– Алла, бисмилла, аль-Кадыр, аль-Рахим, аль-Карим, – тоненько затянул самый набожный из присутствующих, но был остановлен таким гневным взглядом бая, что сразу забыл продолжение молитвы «Фатиха» и чуть не откусил себе язык.

Дождавшись полной тишины, Кабиров встряхнул четками и зычно произнес:

– Предки сказали мне: «Общаясь с грязными людьми, русскими гяурами, ты позоришь себя, Сарым». Но они повсюду, как мухи. Что же делать? Как избегнуть общения с ними?

– Резать неверных, – заволновалась толпа.

– До десятого колена…

– Жечь вместе с их домами…

– Живьем в землю закапывать…

– Священный джихад – это хороший путь, – согласился Кабиров, перебирая четки. – Многие наши братья надевают на головы зеленые повязки с волком и идут защищать Ислам. Но есть и другой способ. – Он посмотрел на пленника у своих ног. – Можно обращать гяуров в свою веру. Вот хотя бы его. – Кабиров пнул Андрея в живот и перешел на русский язык: – Ты, животное! Небось не веришь в бога? Или считаешь, что произошел от обезьяны, как все твои родичи?

– А-ха-ха! – зашлись в смехе зрители, многие из которых сами смахивали на приматов, обряженных в человеческую одежду.

– Отвечай, когда тебя спрашивают, – потребовал Кабиров.

Андрей с трудом разлепил пересохшие губы и ответил:

– Я верю в бога. Хоть это трудно.

– Что же здесь трудного? – удивился Кабиров. – Молись себе, бей поклоны. Это ведь не камни носить.

– Трудно верить в бога, – упрямо повторил Андрей. – Особенно когда видишь вокруг таких людей, как ты… как все вы. – Он мазнул взглядом по окружающим его лицам. – И все же я верю. Стараюсь верить. – Андрей сплюнул вновь, но вязкая красная слюна опять не отлепилась от его губ, испачкав отросшую бородку.

– Уж не в Христа ли? – саркастически осведомился Кабиров.

– В него самого.

– А знаешь ли ты, что ваши попы его просто придумали? Взяли нашего Ису и назвали его Иисусом. Приписали ему все деяния Исы, объявили его господом. Хорошо ли это?

– Зачем ты мне все это рассказываешь? Мне сейчас не до религиозных диспутов, бай.

– Что такое диспут?

– Спор, – равнодушно пояснил Андрей. – Я не хочу с тобой спорить. Бессмысленное это занятие.