Текст книги "Тринадцать"

Автор книги: Сергей Асанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Наверно, они тоже что-то чувствуют, – хихикнул Миша, – город наводнен экстрасенсами.

Он отвернулся. Смех застыл на его губах.

До леса осталось совсем чуть-чуть. Пустырь он прошел без приключений, но в лес заходить почему-то расхотел. Голые березы, лысый кустарник, пожухлая осенняя трава, гуляющий где-то наверху ветер… и мерзкий нарастающий гул. Такой звук Миша слышал в «Таинственном лесу» Найта Шьямалана, но если там такой шумовой эффект был сконструирован звукорежиссерами на специальной аппаратуре, то здесь его происхождение было естественным. Как будто что-то большое и гигантское летело навстречу издалека, и Миша был уверен, что это слышит он один. Если бы горожане могли слышать звуки этого леса, то едва ли они ходили бы сюда жарить шашлыки. Миша увидел на опушке несколько самодельных мангалов, сложенных из кирпичей, и небольшие кучки мусора.

Миша сделал глубокий вдох, потом выдохнул и начал аккуратно переставлять ноги. Лес потихоньку открывал свои тайны, а Миша вспоминал информацию, добытую им минувшей ночью.

Несчастных здесь было несколько сотен… возможно, даже тысяч. Недурственный улов предателей и шпионов за десять лет для одного города, тогда еще отнюдь не миллионника! Кто-то из следаков и стрелков навешал на грудь хренову тучу медалек, кто-то сгинул на фронтах Второй мировой, кто-то позже свою башку сложил здесь же. Ха-ха, ирония судьбы… машешь, машешь пистолетом, а потом – на край оврага и ласточкой вниз.

Кости тут стали находить во второй половине восьмидесятых. Здесь была совсем глухая окраина, до которой приходилось ковылять пешком от конечной остановки трамвая не меньше пары километров. Миша прекрасно помнил эту местность. Чуть дальше – старое заброшенное кладбище, которое уже никто не посещал лет тридцать, а вот здесь, где он сейчас стоит, двадцать лет назад росла вишня, горожане ездили сюда на пикники, играли в волейбол, мыли в ручье свои невзрачные советские машины.

Потом приехал экскаватор копать какую-то загадочную канаву по поручению какого-то мутного кооператива, засунул ковш поглубже и вычерпнул из глины на поверхность кучу ребер и черепов.

Журналисты нарисовались через сутки, потому что в те оголтелые времена гласности и плюрализма скрыть могильник от посторонних глаз было невозможно. Сам экскаваторщик и раструбил на весь белый свет, что начальство послало его раскапывать заброшенное кладбище, но он вовремя заметил, что дело нечисто. Короче, это был один из героев перестройки. Его фотографию Миша видел в Интернете – седой худощавый мужик в спецовке и со сверкающей во рту фиксой. Кажется, он умер с перепоя в начале девяностых. Многие тогдашние герои закончили плохо.

Так вот, шухер был поднят до небес. Местные власти пригнали еще пару экскаваторов и испахали местность вдоль и поперек. Предчувствия чиновников не обманули – всего за месяц весьма поверхностных раскопок на обширной территории было найдено несколько тысяч косточек и черепов. Городским властям ничего не оставалось, как звать на помощь профессионалов-историков, чтобы те подняли архивы, как-нибудь систематизировали информацию и подсказали направление дальнейших действий. Следом подключилось общество «Мемориал», другие общественные деятели и активисты, нашлось и немало добровольцев, готовых на голодный желудок и без зарплаты копаться в земле, ища свидетельства чудовищного советского прошлого. Граждан охватила какая-то эйфория, включился коллективный разум, помогший одолеть такое казавшееся неподъемным дело.

Внезапно ставшая свободной пресса внимательно следила за процессом. В местных газетах, отбившихся от пристальной опеки обкома и горкома, появились первые робкие цифры – в период с 1937 по 1949 год на Черной Сопке, как называли могильник местные жители, было казнено порядка трех—пяти тысяч человек. Людей свозили сюда по ночам, расстреливали, как правило, без суда и следствия, хотя было много осужденных из тюрем соседних областей. Впрочем, говорить о точных данных пока было рано – нужно поднимать архивы КГБ, а на такое требовались санкции с самого верха…

* * *

Миша подошел к опушке, точнее, к небольшой дороге из двух глубоких колей, отделявших растительность от пустыря. Солнце скрылось, и стена облысевшего осеннего леса встретила молодого человека не очень приветливо. Порыв ветра ударил в лицо и распахнул куртку, странный гул стал нарастать. Миша попытался его заглушить, прижав пальцы к вискам, но ничего не получилось.

– Ладно, черт с тобой, – пробормотал он, – позже поговорим.

Он хотел продолжить путь, но вдруг услышал слева звук колокольчика. От неожиданности парень вздрогнул и автоматически прыгнул вперед. Не сделай он этого, на него налетел бы спортивный велосипед, вынырнувший из-за поворота.

– Лыжню! – крикнул сидевший в седле мужчина в спортивной шапочке.

– Пожалуйста! – ответил Михаил. – Спасибо, что предупредили!

Мужчина приветственно поднял левую руку и поехал себе дальше, не притормаживая. Только сейчас Миша заметил, что грунтовая дорога вела к городу – непосредственно к окончанию проспекта Победы. Туда и ехал велосипедист. А вот куда, интересно, упирался другой ее конец?

Кажется, он догадывался.

Миша посмотрел вперед. Лес совсем не был густым и непроходимым, каким казался из окон дома. Здесь вполне можно было устраивать пикники, бегать, прыгать, играть в волейбол… и расстреливать невинных. Идеальное место для отдыха и упокоения и наверняка очень красивое в период буйства зеленого цвета.

Михаил нашел в траве палку в метр длиной, попробовал ее на прочность и двинулся дальше. Впереди его ждал небольшой подъем, за которым деревья стояли чаще, и вот там наверняка придется продираться сквозь кусты. Поэтому Миша повернул налево, по направлению к мемориалу Черная Сопка. Кажется, там должен сохраниться какой-то памятник…

…Нельзя сказать, что общественность была особенно в шоке от прочитанного и увиденного. К тому времени ужасы советского прошлого, далеко не такого героического и безупречного, как всю жизнь показывали по телевизору и изображали в кино, уже успели поднадоесть. Клеймить сталинские репрессии и публично радоваться возможности избавиться от вековых оков рабства стало хорошим тоном. Подумаешь, еще несколько тысяч несчастных. Сколько их еще будет!

Значительно ослабленные к тому времени «специальные органы» все же распечатали некоторую часть своих архивов и разрешили предать их огласке. Некоторые материалы попали в массовую печать, и горожане вдруг стали находить знакомые фамилии. Обезличенная трагедия, вытряхнутая на свет из пыльных складок истории, начала обретать человеческие черты.

Расстреливали и сбрасывали в овраги мужчин, женщин и даже стариков. «Такой-то такого-то числа, месяца, года был арестован за антисоветскую деятельность, приговорен к десяти годам без права переписки»… найден в списках казненных. «Такая-то была схвачена в момент передачи секретных сведений»… идентифицировать ее останки не представляется возможным, но, судя по всему, она была казнена здесь же летом 1937 года. Длинный список фамилий реальных людей, чьих-то родственников, и описания фантасмагорической чудовищной несправедливости (правда, так и не появилось реальных доказательств, что в них стреляли именно на Черной Сопке и сбрасывали именно в местные овраги)…

Газеты устали от этого очень скоро, поняв, что восстановить полную картину кошмара будет невозможно. С момента последней казни прошло больше сорока лет – все ушло, поросло дикой вишней и случайно выдернуто ковшом экскаватора строительного кооператива.

Об окончании раскопок было объявлено года через два или даже два с половиной, уже в девяностом. Все найденные кости кое-как сгруппировали, разложили по гробам и торжественно захоронили. Всего в братскую могилу были опущены останки примерно двухсот человек. Официальное резюме комиссии по расследованию – «граждане реабилитированы за отсутствием состава преступления». И ни фамилий, ни номеров дел. Кто эти люди, почему они очутились здесь и кто мог бы ответить за их безвестную гибель – ничего этого нет до сих пор.

Та траурная церемония с участием сотен людей – родственников, не уверенных твердо в том, что здесь покоятся носители их фамилий, общественных деятелей, журналистов, чиновников и прочего народа – была единственной. На вопросы, куда девались остальные кости и существовали ли они в действительности, эти десятки тысяч останков невинно убиенных, ответа тогда никто не дал. Сюжет о церемонии был показан по центральному телевидению, а затем обошел и европейские телеканалы, на месте трагедии поставили камень, на котором было начертано, что здесь рано или поздно появится памятник жертвам политических репрессий.

Памятника нет. Зато возводится жилье – новые кварталы и комплексы, вплотную приблизившиеся к шахтам, в которых, возможно, действительно до сих пор лежат человеческие кости.

Что ж происходит-то в этом сраном мире?..

…Миша присел на упавшее дерево, вынул из внутреннего кармана куртки бутылку с водой. Выпить не спешил. Он опасался, что его вырвет от одного только запаха воды. Он уже знал, что она имеет запах. Он осторожно открутил крышку, поднес горлышко к носу. Вода пахла застоявшимся болотом. «Не хватает только кваканья лягушек», – подумал Миша. Он чувствовал, как желудок начинает скручиваться в жгут и пытается исторгнуть из себя съеденный несколько часов назад обед. Михаил начал хватать ртом воздух, чтобы не сблевать.

Черт, почему же он не подумал об этом раньше! Твою мать, ведь это очевидно, это ж «первый курс профтехучилища экстрасенсорики, чародейства и ясновидения»! Тысячи человек, расстрелянных без суда, следствия и толики человеческой жалости – и все здесь, в этом лесу, прямо под ногами…

Михаила все-таки вырвало. К счастью, большая часть обеда была уже успешно освоена организмом, и на сырое березовое бревно вылетели какие-то жидкие остатки. Согнувшись над деревом, Миша вспомнил, как блевал в туалете своего первого клиента Виктора Вавилова. «Если я каждый раз буду пугать унитазы и бревна, – подумал молодой человек, – то к завершению экстрасенсорной карьеры от меня останутся только рот и выпученные глаза».

Несмотря на всю мрачную торжественность ситуации, он все-таки хихикнул.

Минут пять он приходил в себя после приступа. Лес, будто все понимая, предоставил ему небольшую передышку и не стал доставать посторонними звуками. Миша молча сидел на бревне, посасывал воду из бутылки маленькими глотками (несмотря на болотный запах, вода оставалась водой, тем более что молодой человек уже очистил желудок). Где-то вдалеке дятел выжал барабанную дробь, чуть ближе ветер проскрежетал стволами подмерзающих деревьев, солнце стыдливо показалось на минуту из-за облаков. Все-таки осенью в лесу тоже неплохо, если, конечно, опустить жуткие подробности…

…Через год нашелся умник, который перевернул все вверх тормашками. Некто по фамилии Иванов, представившийся историком и независимым экспертом, по косточкам разобрал имевшиеся материалы, касающиеся мрачной истории Черной Сопки, провел скрупулезный анализ, взвесил все «за» и «против» и выдал сногсшибательную версию: никаких расстрелов репрессированных в этом месте не было! Это утверждение основывалось на главном тезисе: ни одного железобетонного доказательства именно репрессий и расстрелов найти не удалось – все интуитивно, витиевато, размыто. По мнению Иванова, все было намного проще: на Сопку свозили тела умерших в госпиталях и лагерях в годы войны, расстрелянных в конце сороковых годов бандитов – словом, весь неучтенный расходный материал. Ночные выстрелы, которые слышали жители близлежащих поселков, на самом деле были учениями на местном стрельбище. А зимой и поздней осенью дорогу к Сопке вообще заносило так, что ее не смог бы преодолеть ни один имевшийся тогда в распоряжении чекистов грузовик. Разве что танк.

Словом, это был разгромный материал, и, как следствие, ни одна газета не осмелилась его напечатать. Ведь совсем недавно на захоронение приезжали академик и правозащитник Андрей Сахаров и депутат Верховного Совета Галина Старовойтова, история Черной Сопки облетела все мировые СМИ, и версия историка и эксперта Иванова не лезла ни в какие ворота. Но был один главный вопрос, который взволновал всех: какого черта он взялся раскручивать это дело и для кого он это дело раскручивает?! Ответ нашелся быстро: материал Иванова вскоре появился в патриотических газетах, а позже и в Интернете на сайтах аналогичной направленности. Ага, стало быть, он «из этих».

При всей скандальности и эпатажности версии Миша не мог не отметить серьезность аргументов. Иванов сумел сделать то, ради чего он все это затевал: посеять в думающих головах зерно сомнения. Ведь и официальные архивы КГБ, и прочие исторические справки оказались настолько спорными, что даже Миша спустя столько лет бросил в них ковыряться, плюнул и пошел спать…

… «Но здесь чертова гора трупов! – мысленно вопил он вечером 29 октября, сидя на сыром березовом бревне и закрывая уши от нарастающего воя. – Хренова гора, мать ее!!! И они меня сейчас сожрут!!!»

Он чувствовал приближение паники. Гул в ушах нарастал. Очевидно, что никто из мирно гуляющих горожан и катающихся на велосипедах спортсменов ничего этого не слышит. Поэтому им и комфортно здесь.

«Спокойно, спокойно, друг, – начал уговаривать себя Миша. – Для начала убери руки от ушей, встань, выпрямись и втяни воздух».

Он все так и сделал, правда, чуть медленнее, чем ему хотелось бы, но вроде все получилось. Ему стало намного легче. Гул начал стихать.

«Почуяли медиума, сволочи, – мысленно выругался Миша, – решили взять на абордаж. Живым не дамся!»

Он огляделся вокруг. Солнце снова скрылось за жиденькими тучами, по перелескам загулял легкий, но довольно холодный ветерок. Миша посмотрел на часы. Половина шестого. Скоро, к чертовой матери, стемнеет, и тогда ему будет здесь совсем некомфортно. Надо торопиться.

Он пошел вверх по пригорку на запад, на заходящее солнце, обходя поваленные деревья и кучи мусора. Народ здесь отдыхал активно – Миша насчитал штук пять костровищ, причем довольно свежих. «А ведь это те же самые люди, которые раскапывали могильник, – думал он по дороге, раскидывая своим посохом куски трухлявой древесины. – Те же самые люди, которые выходили на площадь и требовали правды. Теперь они сидят здесь, жрут шашлыки и ни хрена не чувствуют». От одной мысли о том, что здесь можно было жарить мясо и поглощать его в огромным количествах, запивая пивом, Михаила едва не вывернуло снова. К счастью, выворачивать было уже нечего.

Он поднимался все выше и выше, туда, где, по его предположениям, должен был располагаться мемориал. Вернее, где он так и не расположился, поскольку дело о расстрелах, репрессиях или просто захоронениях «неучтенного человеческого материала» в девяностых годах окончательно заглохло. Сейчас ему и подавно никто не даст хода. А что здесь по-прежнему кладбище, могильник – так мало ли их на Руси! Половина страны по костям ходит, и только немногим блаженным приходит в голову до сих пор искать героев и невинных жертв произвола по лесам и болотам.

Гул в голове стих. Скорее всего Миша научился с ним управляться. Правда, вместо гула появились какое-то шелестение и едва уловимый свист. Удивительно, как голова у него не начала болеть от обилия всяческих звуков. Наверняка все это закончится, когда он выйдет из леса. Миша посмотрел в ту сторону, откуда он пришел. Сквозь прорехи видны были аляповато-пестрые стены домов Тополиного квартала. Где-то там маячит и тринадцатый, уныло смотрящий на пустырь и холодный лес. Знали бы они, сонные мухи, что здесь, в этом лесу, происходит.

«Впрочем, они скоро узнают, – с каким-то неожиданным злорадством подумал Миша. – Они уже начинают узнавать».

Он взошел на пригорок, на котором, словно шлагбаум, лежал еще один поваленный ствол. Поставил на него ногу. Посмотрел вперед.

Вот оно.

За пригорком открывалась обширная поляна, со всех сторон окруженная редкими деревьями. Когда-то она была усыпана гравием и обрамлена бетонными бордюрами. Сейчас все поросло травой, забросано листьями, бумажным мусором и частично украдено. К счастью, здесь пока вроде никто не пил пиво и не жарил мясо – очевидно, чувствовалась какая-никакая торжественная атмосфера. Впрочем, лет через двадцать тут наверняка уже ничего не останется – только звуки, которые смогут услышать люди, подобные Михаилу Поречникову.

Посреди полянки стоял высокий и остроконечный камень, что-то вроде памятной стелы, рядом с которым кто-то бросил несколько цветов. Впрочем, бросил очень давно.

– И вся любовь, – пробормотал Миша.

Он спустился вниз, подошел к камню. С западной стороны к «монументу» была прикручена металлическая табличка с дежурной надписью: «Здесь будет установлен памятник жертвам политических репрессий». Миша кивнул. Да, когда-то они хотели установить памятник, когда-то они считали это важным. Те же самые люди…

Он бросил палку на землю, выпрямился, прижал пальцы к вискам, втянул воздух.

И стал слушать.

* * *

Да, их тут очень много – тысячи. Возможно, и десятки тысяч. Самые разные люди, самых разных возрастов, профессий, социального положения. Люди, оказавшиеся не в то время не в том месте.

Покоятся?

Нет. Мечутся, ищут приют, ищут справедливости.

Выстрелы?

Много выстрелов. Одиночные и целые очереди. Крики, ругань, смех, мольбы о пощаде. Ощущение веселого карнавала постоянно сменяется кошмаром, а потом снова возвращается смех. Впрочем, всюду страх, отвратительный запах страха. Наверно, собаки чувствуют то же самое, когда видят перед собой испуганного человека, и не мудрено, что некоторые из них бросаются на носителя такого запаха с открытой пастью. Из-за этой вони хочется рвать глотку…

Здесь нельзя пить пиво. Здесь нельзя просто гулять. Здесь нельзя ничего строить. Черт бы их всех побрал, идиотов!..

– Вот и я им о том же твержу сколько лет, – раздалось у Михаила за спиной. Парень вздрогнул, но не испугался. Он был внутренне готов к чему-то подобному.

Миша повернулся на голос. На краю поляны стоял дядя Петя. Аккордеона с ним не было, зато неизменная тельняшка выглядывала из-за камуфляжной куртки.

– Прости, браток, – сказал Петр, – увидел тебя, решил пойти следом. Не помешаю?

Михаил отрицательно покачал головой.

Дядя Петя подошел ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки. Миша не спешил с рукопожатием, решив предоставить право выбора своему собеседнику. Захочет Петя общаться на другом уровне – ради бога, нет – и пожалуйста.

Мужчина в тельняшке между тем вынул из внутреннего кармана куртки папироску, неторопливо начал ее готовить к употреблению.

– Я много лет твержу, – продолжил он свою речь, – что здесь ничего нельзя делать. Что зря вы тут квартиры свои покупаете, зря строите планы. Все полетит к чертовой матери.

– И как они? – спросил Миша, глядя на памятник.

– Никто не слушает. Люди слишком долго жили плохо и одинаково, и теперь они стали прагматичными. Мечты о полетах в космос умерли, остались житейские планы – получить диплом, купить угол, завести потомство. Стихи никто не пишет, все больше по экономическим докладам специалисты пошли. Таких, как я, палками гонят, по матушке посылают, крутят пальцами у виска. Я ж для них юродивый, что с меня возьмешь?..

Дядя Петя усмехнулся. Впрочем, подвижные морщины на лице выдавали обиду.

– А вот вас приятно было здесь встретить, добрый человек, – сказал он, закуривая.

– Отчего же?

– Вы другой. Вы вот сюда пришли, значит, это для вас важно. Никто ведь сюда не звал, никто не заставлял. Сами же?

Миша кивнул.

– Что-то слышно?

– Есть немного.

Теперь уже кивнул дядя Петя. Разговор почему-то не клеился, и возможно, что виной тому было это место. Оба собеседника чувствовали местную энергетику, и им ничего не нужно было друг другу объяснять.

– Вы тоже слышите? – решился все-таки спросить Миша.

– Немного. Гораздо меньше вашего.

– Откуда вы знаете, сколько слышу я?

– Догадываюсь. Понимаете, Миша, я если чего-то не чувствую, я это додумываю. И я до сих пор не ошибался. Вот единственное, что меня убивает, – Максимку с Оленькой не углядел. Мог бы тормознуть парня во дворе, придержать немного за руку…

– Сгорел бы кто-нибудь другой.

Скулы дяди Пети дрогнули.

– Да, здесь вы правы. Но, знаете, если бы сгорел Семенов, ей-богу, я бы так не убивался. Не по-христиански, я понимаю, но уж такой вот я циник, и лечить меня поздно.

– Я вас лечить не собираюсь, – улыбнулся Михаил и протянул ему руку. Дядя Петя с радостью принял рукопожатие.

– Что вас связывает с этим местом? – спросил молодой человек, кивая на памятник.

– У меня здесь дед. Да-да, не удивляйтесь. Конечно, документов нет, свидетелей нет, никто точно не знает, что здесь под ногами – скотомогильник или кладбище английских шпионов, но я точно знаю, что где-то здесь, под каким-нибудь деревом лежит мой дед.

Миша не стал спрашивать о причинах такой уверенности. Он ему верил. Иногда не важно, откуда ты что-то знаешь. Ты просто знаешь, «и идите все в жопу».

– В тридцатых он преподавал литературу в местном техническом университете. Сами понимаете, преподавать литературу во времена оные было занятием не для слабонервных, но он ухитрялся доносить до своих студентов какие-то нетривиальные мысли. Это было большой глупостью, потому что некоторые особо благодарные студенты, которым он чего-то недодал, в один прекрасный день подсуетились. Деда взяли, впаяли десятку с высылкой и без права переписки, но то ли в какой-то неразберихе, то ли деду еще чего-то повесили уже в процессе допросов, однако статью изменили. Отец видел, как его увозили и куда его увозили. Машина ушла на запад, вот сюда. Не думаю, что старого преподавателя литературы пересадили на комфортный лимузин и отвезли на пляж.

Дядя Петя вздохнул. Миша был немного подавлен. Подобных историй по роду деятельности ему пришлось узнать множество, но эта, рассказанная в таком месте, почему-то произвела на него впечатление. Миша почти воочию увидел, как изможденного старика выпихивают из машины, ставят на краю оврага и всаживают пулю в затылок.

Какая-то бредятина. Какая-то глупость и мерзость…

– Да, я тоже это вижу временами, – отозвался дядя Петя и посмотрел на часы. – Уже темнеет, и лучше бы нам здесь не оставаться. Я, честно сказать, из робкого десятка. А вы?

– Пока не знаю. И узнавать не хочется. Ладно, идемте.

Миша бросил последний взгляд на окружающий ландшафт. В голове немного шумело, в желудке урчало, но скоро все пройдет.

Они покинули поляну, поднялись на пригорок, стали спускаться вниз, к городу. Дядя Петя шел на шаг позади, все так же дымил своей отвратительной папироской.

– Завтра ребят будут хоронить, – сказал он. – Вы придете?

– Обязательно, – не оборачиваясь ответил Миша. – Во сколько?

– Прощание во дворе в час, потом на кладбище. Черт, не знаю, как я это выдержу…

Дядя Петя стал вытирать глаза.

– Не плачьте. Это еще не самое страшное, что с вами может произойти.

Дядя Петя остановился. Михаил тоже придержал шаг, обернулся.

– Что-то не так?

– А я надеялся, что ошибаюсь. Вы что-то чувствуете?

Миша пожал плечами. Рассказать ему сейчас, испугать, чтобы он уносил свою задницу из этого района? Или посмотреть, как эти «прагматичные люди» осуществляют свои мечты?

Внезапно перед глазами возникло лицо профессора Саакяна. Эта сволочь всегда появляется в самые неподходящие моменты. Как будто он на самом деле знает, когда нужно появляться.

«Да-да, мой юный друг! – смеялся магистр. – Не мешайте им, позвольте им насладиться! И тогда мы с вами по-настоящему подружимся».

– Да, я чувствую, – ответил Миша. – Деталей не вижу, но направление могу указать.

– С деталями я могу помочь.

– Даже так?

Петр кивнул.

– Хорошо. Тогда завтра вечером после похорон пообщаемся.

– Договорились.

И они снова стали спускаться вниз.

Занятия с Василием Дрелем сегодня прошли так себе. Васька бубнил что-то себе под нос, пытаясь рассуждать о традициях политического сыска в Российской империи второй половины девятнадцатого века, а Миша думал о своем, стоя у окна и глядя в хорошо освещенный мощными фонарями двор. Он думал, что занятия эти не принесут никакой пользы ни этому парню, ни самому Михаилу. Совершенно бесполезная трата времени.

Устав слушать, Миша повернулся к своему абитуриенту:

– Василий, ты поступать собираешься на самом деле?

Вася умолк, опустил глаза.

– Зачем я здесь? – спросил Миша. – Чтобы твои родители думали, что ты взрослеешь?

Вася молчал.

– Ты знал ребят, сгоревших в лифте?

Дрель со вздохом кивнул.

– Ты огорчен их гибелью?

– Конечно.

Миша больше не стал задавать вопросов, снова отвернулся к окну. Там внизу, на бортике песочницы, сидел дядя Петя со своим аккордеоном, наигрывал самому себе какую-то мелодию. Наверняка что-нибудь нафталинно-советское.

Миша улыбнулся.

За неделю до Большого Взрыва

К полудню 30 октября на Тополиной, 13, собрался, кажется, весь район. Во всяком случае, последний раз аналогичное столпотворение было зафиксировано на праздновании юбилея местного металлургического комбината. Тогда на центральном стадионе выступали «Би-2», Лев Лещенко, Екатерина Шаврина, «Лесоповал», «Дискотека „Авария“» и даже какой-то вторичный состав «Бони М», – словом, было представлено меню, способное вызвать громкую и долгую отрыжку у музыкальных гурманов, но вполне успешно «схаванное» и усвоенное гуляющим народом.

Сейчас повод был иным, но народу было не меньше, чем на Центральном стадионе. Толпы людей тянулись к дому со стороны остановки, автобусы парковались на дорожке возле гаражей, жители соседних домов сгруппировались по периметру двора. Возле второго подъезда, в котором и произошла трагедия, маячили телекамеры и девушки с микрофонами, два микроавтобуса местных телекомпаний бесцеремонно въехали на детскую площадку.

Десятки людей, забыв о плохих приметах, наблюдали за происходящим из окон.

– Пара тысяч уже есть, – сказал Михаил, наблюдавший за приготовлениями издалека, стоя вместе с Петром возле площадки мусорных контейнеров.

– Точно, – согласился дядя Петя. – Смерть, наверно, привлекает больше, чем жизнь.

Миша отрицательно покачал головой, и на этом разговор забуксовал.

Двери подъезда утопали в цветах. Букеты и венки были расставлены вдоль предполагаемого маршрута выноса тел. Легковые автомобили уже выстраивались в колонну, готовую отправиться в путь на кладбище. Мрачная торжественность витала в воздухе, печальный шепот и какие-то тихие нелепые смешки шелестели над головами, осенняя погода тоже оплакивала погибших, выжимая на головы мокрый от слез платочек. Впрочем, зонтов почти не было.

– Странно, – отметил дядя Петя. Миша промолчал.

Максима и Олю привезли ближе к часу дня на автобусе. Толпа стала подбираться ближе. Деловитые парни из похоронной конторы вынесли из автобуса четыре табурета, а следом – два гроба.

Толпа ахнула.

У Михаила сжалось сердце.

Одним из наблюдателей процессии был человек на инвалидной коляске, сидевший на кухне в квартире на третьем этаже. Сегодня случилось то, что он обычно встречал с нездоровым воодушевлением – то, что его встряхивало и напоминало о том, что он сам еще жив, несмотря на все трещины, сломанные кости, отсутствующие органы, малоподвижные ноги и высыхающие мозги. Поди ж ты – старая рухлядь, а пережил молодых да резвых! Радоваться бы, как обычно!

Но сегодня старик плакал. Беззвучно, сжав губы, не замечая ручейка слез, стекающего по небритым щекам. Комок застрял в горле, хотелось плакать громко, но пока не получалось.

Когда два гроба выгрузили из автобуса и поставили на табуреты, старик откатился от окна, взял в руки бокал, доверху наполненный коньяком, и выпил его без остатка. Его немощное тело готово было загнуться от сквозняка, но на триста граммов коньяка оно реагировало как на лекарство.

«Ты стал сентиментальным, – думал старик, теребя в руке пустой бокал. – Довольно странно для человека, который… а-а, ладно».

Он не планировал сегодня заниматься самокопанием. Он поставил бокал на стол, вернулся к окну в кухне и стал смотреть. Минут через пять снова обнаружил, что плачет.

Уже навзрыд и в голос.

Кажется, у него получилось.

На этой траурной церемонии Миша испытал настоящее потрясение. Причем потрясло его совсем не то, что потрясло всех остальных.

Да, у него сжималось сердце при виде двух гробов, обитых красной материей. Он едва сдерживал слезы, когда слышал, как воет мать Ольги, как глухо стонет ее отец, которого поддерживали под руки двое мужчин. От красивых молодых людей, мечтавших о счастье, остались лишь пепел и кости.

Но не это убило Михаила более всего в тот «день черных зонтов» 30 октября. В тот день он увидел Чудовище. И похолодел от ужаса.

Оно стояло в стороне от основной массы зевак, прислонившись к дереву. Оно имело облик юноши, худого, бледного и со страшными кругами под глазами, словно нарисованными гримером фильма ужасов. Он был одет в черные брюки и черную рубашку, как завсегдатай похоронных процессий. Парень был явно нездоров, он, похоже, физически чувствовал себя отвратительно, и Миша даже с расстояния в пятьдесят метров слышал его запах – омерзительная смесь табачного дыма, зубной пасты, какой-то травы и спирта. Очень болезненный запах.

В этом существе не было сострадания. Парень смотрел на происходящее отстраненно и, пожалуй, даже немного свысока, как смотрели римские патриции на сосущих наложниц. Миша мог безошибочно сказать, что парень пришел сюда на запах смерти, как собака. Вот его-то чужая смерть точно порадовала.

И еще – вокруг существа витал серый ореол. Такие штуки Миша видел впервые и никак трактовать это не мог. По крайней мере сейчас.

Он взял за локоть дядю Петю.

– Кто это?

Петр проследил за его взглядом.

– А, этот… Что с ним?

– Он ужасен. Что это за парень?

Дядя Петя ответил не сразу, очевидно, подбирая адекватные формулировки. Это далось ему с трудом.

– Ты прав, это очень странный парень. Он живет здесь, кажется, его зовут Костя. Рос без отца, воспитывался матерью. Знает несколько языков, прочитал много всяких разных книг, но всю жизнь одинок. Боюсь ошибиться, но мне кажется, что он все еще девственник… и серьезно озлоблен из-за этого на весь белый свет.

Миша покачал головой и хлопнул Петра по плечу.

– Пять баллов, дядя Петя.

– Пасиб. Просто я давно здесь живу.

Миша еще несколько секунд смотрел на Константина Самохвалова, изучал его и пытался хоть что-нибудь прочитать. И тут случилось страшное…

Костя скосил на него взгляд. Сначала бегло – глянул и отвернулся, – потом заинтересовался и вскоре уже не мигая изучал Михаила.

«О черт!» – мысленно завопил Миша и быстро отвернулся.