Текст книги "За день до послезавтра"

Автор книги: Сергей Анисимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Майор замолчал. Невозможность дать ответ на четко поставленный перед его группой вопрос – это было вовсе не самым страшным. В конце концов, на одной только дедукции, без единого результата экспертиз с применением всех тех заумных приборов, которые так любят показывать в сериале «Экспертиза места преступления», они «вытащили» из описаний и зарисовок картины очень многое. Идентифицировали класс оружия, идентифицировали его производителя. Невозможность дать что-то более этого никак, ни в малейшей степени не очерняла ни его, ни его людей. Гораздо хуже было то, что за всю многолетнюю карьеру профессионального военного майор впервые столкнулся с ситуацией, в которой его знания, его способность к анализу действительно играли роль в событиях. Фактически это было самым слабым местом в непробиваемой уверенности майора в своем профессионализме. Все годы до этого были наполнены просто симуляциями. Он читал, запрашивал документы, анализировал и на основе своего анализа делал выводы. Документы уходили «наверх», и через некоторое время стоящие выше его на служебной лестнице офицеры сообщали, что удовлетворены его работой. Но в том, что это имеет хоть какое-то значение для будущей войны, для перераспределения потоков бюджета в интересах ускорения принятия на вооружение новых образцов техники, способных парировать русские образцы, увеличения относительной доли закупок и тому подобного… На это можно было только надеяться, и в течение последних лет сначала капитан, а затем уже майор сильнейшей в современной Европе армии понемногу начал осознавать, что все это удивительным образом напоминает учебу. Ты много работаешь – но все это или бесполезно, или является вложением в будущее. Удовлетворение от самого процесса способны получать далеко не все. В последнее время ему стало чуть легче – события развивались все стремительнее и стремительнее, и цель всей его жизни, всей карьеры становилась все определеннее – это оказалось просто здорово. Впрочем, вероятнее было то, что новая должность и очередное звание просто открыли ему доступ к ранее недоступному фарватеру в потоке информации. Но в любом случае сегодня, первый раз за всю жизнь, все было по-настоящему. И при том что для хода истории эта мелочь – определение конкретного типа оружия убийства в первый же день, по первому же слою данных – не имеет и не может иметь значения… Это было важным. Даже не для расследования – для него самого.

– Данные экспертизы? Копоть, анализ формы и розы рассеивания фрагментов автомобиля? Возможный нагар на стенке набережной Шпрее за спиной стрелявшего?

– Не думаю, – лаконично отозвался майор. За его спиной уже переминался очередной советник-криминалист, готовый докладывать и отчитываться. Его нетерпение чувствовалось шеей, но прерываться майор не хотел – слишком важен для него был происходящий разговор. Если бы новости были сколько-нибудь ценными, вежливо ждать своей очереди в любом случае никто бы не стал.

– В конце концов, никто не ведет экспертизы на поле боя. Условно говоря, когда батальон переходит в контрнаступление и отбивает потерянный узел обороны, в отчете о ходе учений просто указывается, что условный противник обозначил успешное применение штурмовых гранатометов с боеприпасами в дымовом и термобарическом снаряжении. Что и позволило ему нейтрализовать бункер, являвшийся становым хребтом узла.

Тут он сумел даже улыбнуться.

– Позвольте мне уточнить, – руководящий директор полиции Эберт тоже не обращал никакого внимания на полицейского, стоящего за спиной армейского эксперта. Теперь, когда он произнес вводную фразу, его голос приобрел, как оказалось, неожиданный оттенок. В голосе вдруг отчетливо проявился интерес, которого не было заметно раньше. – То есть вы и ваша группа заключили, что не можете точно сказать, из какого гранатомета стреляли. Но при этом абсолютно точно уверены, что он русский. Так?

– Совершенно верно.

– Почему? Может быть так, что новый вид оружия был произведен какой-то другой стороной? В том числе и «на основе», в развитие русских разработок, не доведенных до действующих образцов, известных разведкам государств – членов НАТО? Хотя бы теоретически? Скажем, Ираном? Китаем? Индией?

– Нет.

Офицер за спиной понял, что разговор не закончится в ближайшие минуты, и почти бесшумно ушел. Майор мысленно сказал ему «спасибо», руководитель же «экстренного штаба» не обратил на это вообще никакого внимания.

– Если взять мотор от «Мерседеса», шасси от «Фольксвагена» и корпус от найденной на свалке старой модели «Баварских Машиностроительных», то получившаяся в итоге машина будет все же не «Трабантом».

С секунду руководящий директор полиции глядел прямо перед собой, переваривая аналогию. Не то чтобы он не понял ее сразу, но с подобными «проекциями» он не сталкивался слишком уж давно. Пожалуй, со средних классов школы своего старшего внука. Учебники для учеников подобного возраста содержали много таких аналогий. Что ж, пожалуй, не просто так считается, что военные – это в большинстве мальчишки-переростки. А тому, что они играют в слишком дорогие и страшные игрушки, значение в наши дни придают далеко не все. Как и тому, что их игры обычно заканчиваются не кровавыми ссадинами, разбитыми носами и плачем, а пожарищами. Которые с такой скоростью охватывают тысячи квадратных километров, что с одобрением наблюдавшие за их играми обыватели просто не успевают понять, почему именно вдруг запылали их собственные привычные дома. И почему вдруг веселые и сильные ребята превратились в озлобленных, ненавидяще глядящих на всех вокруг инвалидов, ковыляющих между засыпанных обгоревшим мусором развалин. Развалин, тянущихся на многие километры во все стороны – сколько видит глаз.

– Как бы этот гибрид ни назвали, где бы его ни собрали, ездить относительно быстро и мягко он будет, лишь если его собирают инженеры со всех трех заводов, заблаговременно сведенные вместе для работы над общим проектом. Если чертежи шасси купят, кузова украдут, а мотора – подсмотрят, то собранный в единое целое автомобиль не проедет и десятка километров, будь он хоть целиком обвешан звездами «Мерседеса».

– Что?

Карл проморгался, изо всех сил пытаясь правильно понять вытащенную из услужливой оперативной памяти прослушанную фразу. Майор, оказывается, все это время внимательно смотрел прямо на своего собеседника, и у руководящего директора полиции вдруг создалось неприятное, некомфортное ощущение того, что тот знает, о чем он только что думал. Картинки из детства – непростого послевоенного детства немецкого ребенка. О том, что ему приходилось тогда видеть каждый день, не имеет представления даже не просто «современное молодое поколение», взятое целиком. Во все это наверняка в глубине души не верит даже вот этот стоящий перед ним человек: слишком молодой, чтобы видеть это самому, и слишком уверенный в себе, чтобы просто верить. Натренированный, умный, с памятью и лицом молодого Блюхера, каким его изображали на немногочисленных портретах донаполеоновской эпохи. Почти наверняка.

– Но ведь собрать такой гибридный, не похожий ни на что из известного вам гранатомет могли все же где угодно? Да, как эту машину, если мы примем такую аналогию. В конце концов, это не современный истребитель. Это всего лишь гранатомет – труба с примитивными прицельными приспособлениями и рукояткой со спусковым устройством. Иранцы строят атомную электростанцию и испытывают тактические ракеты. Китайцы самостоятельно изготовляют и запускают на орбиту спутники связи и «тайконавтов». Индусы и южноафриканцы владеют атомным оружием. Это не пример?

– Это общее заблуждение. Боеприпас к гранатомету, как и сам современный гранатомет, – сложнейшая конструкция, почти произведение искусства. Результат труда десятков конструкторских и испытательных групп. Вершина пирамиды, в основе которой лежит материаловедение и технология производства десятков деталей и узлов самой разной конструкции. Это годы и годы работы, миллионы и даже миллиарды евро. Именно поэтому собственного оружия такого класса никогда не будет ни у арабов, ни у мексиканцев, ни у румын. Полноценный штурмовой гранатомет пока создали только русские: наши собственные разработки не сумели догнать их даже за те 15 лет, в ходе которых они не делали вообще ничего. В то, что русские втайне, не проводя заказы по контрагентским производствам, без ставших известными нам испытаний смогли сделать новый, я поверить могу, пусть это и унижает меня как офицера разведки. В то, что это оружие могло бы с одного безошибочного выстрела перевернуть нашу страну с ног на голову – тоже. А вот в то, что они выбрали совершенно новую, не отработанную «в поле» модель для столь серьезного, не допускающего ошибок дела, вот в это уже нет.

– Значит?

Теперь руководящий директор полиции подался вперед. Наконец-то они дошли до дела.

– Оружие, едва-едва вывезенное за порог завода, принадлежащее к опытной партии, – это, несомненно, «полуфабрикат». Доводить его до состояния, пригодного к реальному применению в бою, – это годы. Значит, они не могли на него положиться, это просто невозможно. Это противоречит любому…

– Русские любят противоречить любой логике, – резко оборвал его начальник Sonderstab-1.Теперь их почти флегматично ведущийся диалог превратился во что-то, похожее на схватку двух теннисных мастеров, вырвавшихся к передней линии, к самой сетке.

– Да, но не в тех случаях, когда речь идет о стреляющем и летающем железе. В этом они удивительно адекватны. Признаюсь – на зависть многим. Почему вдруг так получается раз за разом, – об этом судить не мне: но это факт, который вдруг стало модно игнорировать. Об этом не принято говорить или принято говорить с презрительной усмешкой… Но нам есть чему поучиться у русских. И всегда было.

Руководящий директор полиции сидел не шевелясь. Вот так оно и бывает, что человек, которого ты походя определил для себя как самолюбивого сноба из вскормленного на стероидах поколения, вдруг оказывается действительно способным серьезно думать.

– Мы ударились в философию, – сухо заметил он. – При том, что время для этого самое неподходящее. Ваши заключения я принял к сведению, хотя логика мне отчасти так и не стала ясна. Каковы будут ваши выводы из всего этого?

– Я не должен делать выводы, – покачал головой майор. – Заключений достаточно вполне. Функция моих людей здесь не подразумевает…

– Как именно использовать мозги вас и ваших людей, решать буду я. – Эту фразу Карл Эберт произнес уже совсем скучным тоном. – В данный момент я приказываю вам сделать выводы из вводных о том, что оружие политического убийства русское, что оно относится к неизвестному вам типу, что оно было использовано в центре Берлина и что…

Договорить эту и так уже переусложненную фразу он не сумел: в дверь буквально ворвался оберкомиссар полиции. Выражение его лица было таким, что уловивший его отражение на лице своего собеседника майор развернулся на месте, продемонстрировав завидную живость.

– Взяли! – выпалил оберкомиссар, демонстрируя такое возбуждение, будто он только что лично проложил прямую дорогу к скрывшимся убийцам. С опозданием в несколько секунд в распахнутую дверь вбежали и вошли еще несколько полицейских в чинах от криминального советника до гаупткомиссара речной охранной полиции. Почти одновременно на столе руководящего директора полиции начал сигналить почему-то длительное время молчавший телефон, и происходящее в комнате тут же превратилось в выездную сессию сумасшедшего дома – как ее представляют в дешевых телевизионных комедиях.

Как выяснилось, несколькими часами ранее двадцатилетний Дерек Йетер умудрился успешно уйти от накрывшего его в каком-то заплеванном баре патруля. Сведений об этом начальник «экстренного штаба» не получил, и теперь это привело его в незаметную со стороны ярость. Те из полицейских добившейся сейчас успеха «городской группы», кто думал, что результат все спишет, ошибались, но для просветительского курса сейчас был просто неподходящий момент. Это был тот самый минус работы большой команды, собранной из никогда не работавших вместе подразделений, – минус, который вполне можно было предугадать. Но сейчас они буквально захлебывались деталями. Завидев входящих в бар полицейских, парень проявил несомненное чутье, тут же бросившись во всегда открытую в этом заведении заднюю дверь. Та была прикрыта целой анфиладой тканевых и стеклярусных занавесок, и к моменту, когда среагировавшие всего с секундной задержкой полицейские выпутались из них, он уже ушел. Исчез из заднего двора, заваленного полусгнившими картонными коробками и пустыми алюминиевыми бочками из-под пива. Куда он делся, было неясно, но доклад «наверх» о том, что Йетер ушел, был «отсечен» на каком-то из промежуточных этапов, – в этом руководящему директору полиции еще предстояло разобраться. Пока ему было ясно только то, что именно произошедшее убедило многих в причастности молодого наркомана к убийству вице-канцлера. Никакой прямой связи между этими двумя «точками» не имелось, но так уж вышло, что погоня за случайно попавшим в сферу их интересов сопляком на целые часы увлекла значительную часть полиции города. При этом полиция умудрилась развить такую активность, что ее хватило бы на вскрытие целой резидентуры мусульманских террористов. Опять же – весь масштаб операции по поимке одного перетрусившего молодого человека стал понятен руководящему директору полиции только сейчас. Впрочем, после нескольких долгих секунд размышлений на фоне непрекращающихся монологов докладывающих Карл Эберт сообразил, что как раз в этом ничего особенного не имеется. В конце концов, вовсе не он руководил федеральной полицией – он был всего лишь начальником временной, созданной для выполнения одной задачи структуры. Но значение этой должности было столь велико, что когда он выдал указание представить конкретного человека с конкретными данными регистрации для допроса в интересах ведущегося расследования, это было принято с высочайшей мерой серьезности. В данном случае – излишней. И не вина полицейских, привыкших к самым настоящим преступникам, что «возможно причастный к…» молодой дурак повел себя именно так, как повел бы себя «тот самый» человек, действительно понимающий, что происходит. Тот самый террорист или активный пособник террористов.

Итак, на бар «диспетчер» или «разводящий» сводной кримгруппы был наведен показаниями кого-то из дружков Йетера. То, что этот молодой человек (такой же оболтус, как и сам Дерек) выказал похвальное благоразумие в разговоре с криминальным ассистентом, было нормально. Полицейский знал, что время дорого, и сразу описал ему все перспективы отказа в сотрудничестве по столь важному делу. Но Дерек Йетер оказался не лишен как интуиции, так и достаточно длинных ног и оставил полицейских ни с чем. Как уже говорилось, это окончательно убедило занятых непосредственно охотой офицеров и рядовых полицейских в том, что они заняты важнейшим делом: ловлей человека, который если и не стрелял в вице-канцлера сам, то вполне может вывести на тех, кто стрелял, или передавал оружие, или сдавал квартиру внаем – любой из этих и многих других вариантов. Понятное дело, через четверть часа после того, как недооцененный сначала парень исчез из бара (между прочим, бармена и официантку допрашивали до сих пор), микрорайон был перекрыт наглухо.

Скопище состоящих из одинаковых бледно-желтых домов кварталов выглядело так, будто там собираются снимать кино про лучшие годы Эриха Хонеккера. Каждый угол залит потеками мочи, перед каждой подворотней гора мусора, на окнах первых этажей – решетки и глухие жалюзи. Если быть здесь своим, то спрятаться здесь было вполне можно. Но полиция стянула в микрорайон столько сил, что местные жители наверняка были как минимум впечатлены. Все же это был не 1956 год, а 2013-й: полицейскую облаву в истинном значении этого слова никто проводить не стал. Но до момента, когда перед полицией встал вопрос о необходимости обыскивать каждую квартиру в каждом из этих воняющих мочой и кошками домов, полоса везения Йетера уже подошла к концу. В ужасе от происходящего, зажимая уши руками, чтобы не слышать призывы, передающиеся через усилители полицейских фургонов «контроля беспорядков», он покинул насиженное место в подвале одного из домов. Заваленное тряпками и старыми журналами, в какой-то степени даже действительно безопасное, оно наверняка было знакомо не только ему, но и большинству его близких приятелей. А то, к чему это может привести, теперь, после «близкого промаха» в баре, парень прекрасно понимал. В отличие от всего остального.

«Дерек Йетер, мы знаем, что вы здесь… Дерек Йетер, прятаться бесполезно, выходите…» Фургоны встали на перекрестки улиц, прикрытые быстро развернутыми заграждениями, способными при необходимости рассечь не слишком агрессивную толпу на отдельные потоки или служить опорой для импровизированных блок-постов. Динамики на их крышах не умолкали ни на минуту, давя на нервы всех, на кого они были направлены. В домах кричали дети и сумасшедшие, люди выбегали на улицы и начинали бессвязно орать и прыгать, потрясая кулаками в сторону неподвижного пока строя полицейских. Потом особо активных начали хватать и валить на землю, – без излишней жестокости, но с достаточной мерой уверенности в важности предотвращения любого беспорядка на этой территории. Все это напуганный до предела Йетер и слышал, и даже видел. Последнее обстоятельство оказалось решающим – решив сменить наверняка известную каждому третьему наркоману в округе подвальную лежку на что-нибудь менее популярное, он попался на глаза полицейским из уже начинающих прочесывание дворов парных патрулей.

Слушая все это, руководящий директор полиции Эберт начал понемногу успокаиваться. Сделано все было действительно точно и весьма профессионально, почти в стиле, подошедшем бы для учебного курса. Каждая деталь поодиночке не значила много, но если оценить их все вместе, то становилось понятно, почему именно у не готового к такому повороту событий Йетера не выдержали нервы. Замеченный полицейскими в длинном дворе, относящемся к нескольким индивидуальным домам, он вновь бросился бежать со всех ног. Полицейские же (их имена были к этому времени упомянуты в докладе уже несколько раз) поступили точно так, как требовала от них инструкция. Один немедленно начал преследование, а второй наладил связь с диспетчером патрулей и сориентировал погоню, к которой тут же присоединилось минимум три десятка человек. Можно было без труда представить, что с этого момента и до той самой секунды, когда подвывающего от ожидания боли парня скрутили, в полицейском эфире стояло одно ликование. Йетер, надо отдать ему должное, пытался даже сопротивляться, – во всяком случае, именно так заявили те двое полицейских, которые навалились на него первыми, догнав наконец и прижав проклятого сопляка к грязному, густо покрытому собачьим дерьмом газону. Показания он начал давать почти сразу.

– Я и не сомневался, в общем, – радостно высказался по этому поводу криминальный советник, глядя на металлическую коробочку диктофона с настоящей, нешуточной нежностью. – Теперь все. Теперь только копать и копать.

Несмотря на то что в помещении было не жарко, вид у стоящих вплотную один к другому людей был распаренный – словно летом, когда вентиляторы перестают справляться с нагрузкой и обладатели высоких чинов начитают ценить кондиционеры в своих офисах больше, чем должностной оклад. И еще улыбки на лицах – как будто ими уже сделана большая часть дела. Но тут уже не смог удержаться и сам руководящий директор полиции, старый, злой и нелюбимый руководитель Sonderstab-1.Нелюбимый столь многими именно за свою сухость и въедливость и привычку воспринимать хорошо сделанную работу просто как что-то само собой разумеющееся. Теперь Карл Эберт начал улыбаться вместе со всеми – помимо собственной воли, просто не способный удержаться. Те два полуминутных отрывка, которые были прокручены перед всеми собравшимися, впечатлили его действительно серьезно. А ведь криминальный советник даже не слишком пытался их подбирать – просто тыкал в сенсорные кнопки электронного диктофона пальцами и пускал запись на полуслове.

«– …Я не знаю, почему он именно меня выбрал. Просто подошел в баре и сказал, что есть работа как раз для меня. Я спрашиваю: „Что делать надо?“ Он говорит: „Ничего особенного, просто посмотреть в паре мест, поискать нам кое-что“…

– Он так и сказал „нам“? Именно так?

Этот голос был сильным, но не грубым. Давить на рассказывающего его обладатель не собирался – стимулов для торопящегося Йетера было уже достаточно.

– Да. Я сразу решил, что он собирается украсть что-то. Когда он назвал, сколько заплатит, если сделаю, тогда я спрашиваю: „А что надо? Где смотреть?“ А он мне: „Не здесь“. Дескать, „не будь дураком“.

– Сколько он обещал заплатить?..»

И тут же, почти без перерыва, – второй кусок. Пленка не перематывалась, микрочип просто промотал вперед обороты собственного мини-диска: это заняло меньше времени, чем отжать кнопку.

«– …Нет, не знаю. Не поляк, пожалуй.

– Ты слышал много поляков?

– Конечно. Да, конечно, слышал. Здесь их много, прямо в нашем квартале. Когда они по-своему или даже по-немецки говорят, это сразу ясно, что поляки. А эти двое будто и похоже говорили, но не так. Точно не так. Я решил, что это или словаки какие-нибудь, или югославы, или русские.

– Почему русские?

– Ну, не знаю… Роста высокого и злые.

– В каком смысле?

– Говорили зло так, уверенно. Будто все им можно. Мне не нравилось, конечно, когда так при мне говорят, по-своему, но мне даже как-то было… Страшно, что ли. Вроде и глупость им нужна – зачем посреди зимы катер угонять, – но понятно, что если что не по ним, то или побьют, или еще хуже что-нибудь…»

Это было действительно здорово – что молодой дурак был пойман до того, как до него добрались его «работодатели». Более того, в глубине души руководящий директор полиции не был согласен с тем, что этого не случилось. Была в этом какая-то неправильность. Но каждый новый час общения с все более и более осваивающимся в обстановке Дереком Йетером позволял дополнить общую картину. Его допрос начался уже через минуты после ареста, на заднем сиденье автомобиля, на полной скорости и в сопровождении трех машин со спецсигналами несущегося в центр города. В этом отношении все было сделано почти идеально, и начальник «экстренного штаба» пообещал себе, что за одно это спишет догадливому гаупткомиссару какой-нибудь крупный грех. Теперь же парень уже чуть успокоился. Но и это было не страшно – судя по стилю его речи, он понял, что все может быть не так уж и плохо, если отвечать на вопросы быстро и точно, стараясь припомнить каждую деталь. Поэтому он продолжал говорить, и говорил так быстро и много, что прослушивающие записи или собственно ход допроса полицейские едва ли не жмурились от удовольствия. Все-таки он не был настоящим преступником: в противном случае он не был бы способен на настолько искреннее сотрудничество (пусть и замешенное на самом настоящем, глубоком страхе). Не был он также и настоящим наркоманом – тех каждый современный немец навидался достаточно много, чтобы понять, в чем разница; полицейскому же все было ясно еще лучше. Дерек Йетер был самой обыкновенной шпаной: «белый мусор», как говорят американцы. На бледном, покрытом бурыми и розовыми прыщами теле – многочисленные татуировки. Все вразнобой, без единства стиля, лишь бы побольше и пооригинальнее. Волосы грязные, глаза испуганные, речь почти развязная – но и это тоже признак засевшего глубоко внутри настоящего, до сих пор едва выносимого ужаса. Когда человек ощущает, что за ним по-настоящему, без шуток охотятся, это весьма заметно влияет на психику. Да, не слишком густо покрывающие локтевые сгибы следы от инъекций – но при этом очень неплохая память и отнюдь не деформированная личность. Если не считать деформацией эпизоды мелкого воровства по лавкам и автомобилям, мелкого мошенничества с кредитными картами отца и тому подобное, что наверняка имелось. На все это, как и на паршивый запах его немытого тела, как и на поминутно вставляемое в речь английское «фак!»,посменно допрашивающим Йетера полицейским было наплевать. Им нужна была информация, и они давили ее из молодого ублюдка, как пасту из тюбика. Сменяясь, меняя стили, чередуя ласковые обещания устроить его дальнейшую жизнь «по-человечески» и чашки свежесваренного автоматом за дверью кофе в картонных и пластиковых стаканчиках – со сметанием этого самого недопитого кофе со стола, когда в комнату для допросов врывался очередной обермейстер, требующий немедленно прекратить цацкаться с этой сволочью. Стучащий кулаком по столу и рычащий ему в лицо – только бы подстегнуть парня еще больше, заставить его оглушенный всем произошедшим за последние неполные сутки мозг выдать еще какую-нибудь деталь. «Кто, где, при каких обстоятельствах?» «Что было потом?» «А как вы договорились в отношении передачи денег, – собирались ли они проверить твою работу?»

Парень выдавал одну деталь за другой – он действительно был вовсе не дураком. В других обстоятельствах он мог бы к своим 20 годам стать не вызывающим омерзение пополам с жалостью куском прямоходящего «человеческого материала», а кем-то, более напоминающим настоящего немца, какие всегда были основой и надеждой страны. Но, как уже говорилось, на жалость у крим-группы не было времени: давление «сверху» все более нарастало, и изловленный с такими усилиями мелкий порученец никак не мог заменить настоящих, благополучно растворившихся во взбудораженной городской среде террористов. Имевшееся у них оружие само по себе являлось угрозой – а оно именно имелось: никаких следов или деталей гранатомета не было найдено и при повторном, сколь возможно тщательном осмотре дна Шпрее и сливного канала. Мысли о том, как и против кого они применят его в следующий раз, приводили каждого нормального человека во вполне объяснимый ужас. Замахнувшихся так высоко и сделавших свою работу столь профессионально террористов, как бы их ни именовали (а термины для этого употреблялись уже самые разные), надо было идентифицировать и нейтрализовать как можно быстрее. И при всем этом – не сорваться в не ограничиваемую законом операцию в русском или сербском стиле: с врывающимися в подозрительные дома группами полицейских в бронежилетах и с изготовленным к стрельбе оружием, со случайной стрельбой по случайным или потом оказывающимся невиноватыми людям. Без всего такого, что характеризует «полицейские режимы» и о чем все больше и больше в наши дни рассказывает обывателю телевидение и радио.

«– Выслушай эту запись и скажи: так ли говорили эти люди, как это будет звучать сейчас. Готов?

– Да.

Щелчок кнопки, потом два диктора начинают размеренно и с отличной модуляцией наговаривать текст на каком-то славянском языке. Потом снова щелчок.

– Похоже?

– Н-не знаю… Немного, может быть. Это словацкий?

– Нет.

– Там, тогда, – у них в словах очень много „Ш“ было. Все время так, „Ш, ш, ш…“ Как в португальском, только все-таки немного меньше.

– Ты знаешь португальский?

Этот голос был другим; он принадлежал человеку, которому было лет на десять меньше, чем первому допрашивающему.

– Нет, что вы. Я просто так сказал. Какой это был язык?

– Неважно. Прослушай эту запись. Скажешь нам, если на этот раз будет похоже. Готов?..»

В два часа ночи парень превратился уже почти в зомби. Его речь становилась все более и более неразборчивой, а в туалет он просился уже каждые 15–20 минут, не реже. Кофе в нем было не меньше, чем в старших офицерах Sonderstab-1, но, отпущенный в камеру, он уснул мгновенно, даже не отвернувшись от двухсотваттной лампы, раскаляющей небьющийся плафон в двух метрах над его головой. А вот они себе такую роскошь позволить не могли. В течение последнего часа руководящий директор полиции имел короткий разговор с личным порученцем федерального канцлера. Было даже несколько странно, что госпожа Меркель не начала лично стимулировать следствие ранее, но в крепости ее нервов никто до сих пор, в общем, не сомневался. Вера в профессионализм подчиненных – это очень редкое для современного политика качество, и его нельзя было не ценить. Весь разговор был выдержан в весьма корректных выражениях: в его ходе «выражалась озабоченность» и «выражалась уверенность». Вероятнее всего, канцлер позвонила не лично как раз потому, что не хотела слишком сильно воздействовать на руководство «экстренного штаба», не хотела слишком прямо показывать, под каким давлением они находятся. Но ситуация была неординарная, и большой возможности маневра у канцлера не имелось: это тоже было понятно. Отсутствие хотя бы части ожидаемых показателей ее активности – даже формальных ее проявлений – в столь критический момент могло привести к весьма серьезным политическим последствиям. Даже Карл Эберт вспомнил о судьбе Лайлы Фрейвальдс – шведского министра иностранных дел, уехавшей в театр после сообщения о гибели сотен (как позже оказалось – тысяч) шведских граждан в цунами 2005 года. Вспомнил из оставшихся в памяти фрагментов телевизионных передач и газетных заметок. А ведь он вовсе не был профессиональным политиком! Наверняка канцлеру было сейчас не легче, чем ему и остальным: усталым, не имеющим ни малейшего шанса на сон в ближайшие сутки, непрерывно выслушивающим выжимки из того бреда, который несли к операторам телефонов «острой связи» бдительные граждане Берлина и сумасшедшие. Или и то, и другое вместе: бдительные сумасшедшие граждане. Закончив разговор с участливым чиновником, руководящий директор полиции подумал, что сможет чуть облегчить бремя на плечах канцлера относительно оптимистичным докладом: следствие значительно продвинулось вперед, после упорного преследования выслежен и схвачен пособник убийц. Да, тот самый, идентифицированный в самом начале расследования и до сих пор не названный. Забавно, что этот конкретный пункт был чистой профанацией, поскольку в радионовостях имя Дерека Йетера звучало каждые пять минут – кто-то из его благожелательных соседей передал журналистам содержание передававшихся по громкоговорителям «персонализированных» обращений к смирно сидящему тогда в подвале парню. Да, он активно дает показания, которые внушают надежду на успех разыскных мероприятий. Да, так можно и передать канцлеру. Вместе со словами сочувствия и благодарности за поддержку. Спасибо.

Теперь Карл чувствовал себя гораздо менее уверенно. То ощущение висящего в пределах досягаемости рук успеха, которое все они испытывали какие-то часы назад, – теперь оно куда-то делось. Все было по-прежнему относительно неплохо: записи допросов крепко спящего «пособника» продолжали расшифровываться и оцениваться, и то и дело на столы руководителей групп и подразделений ложились новые данные. Психологические портреты как самого Йетера, так и тех людей, которые его наняли, были готовы («изваяны», как почему-то называлось это на профессиональном языке) и чего-то почти наверняка стоили. Десятки людей продолжали прочесывать набережные и травяные откосы юго-восточного рукава сливного канала в поисках следов выхода из воды боевых пловцов или чего-то в этом роде. От последнего не ожидалось никаких результатов, но так было надо: их отсутствие также добавляло какой-то маленький фактик в копилку следствия. Другие десятки копались в базах данных авиакомпаний, собственно германских и зарубежных автоперевозочных фирм, железнодорожных компаний и отчетов портовых и таможенных служб. Что-то могло дать и это, но потребное для получения любой имеющей значение информации из подобного источника требовало времени, измеряемого не в часах, а в неделях.