Текст книги "Может собственных платонов... Юность Ломоносова"

Автор книги: Сергей Андреев-Кривич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава 7. ЧЕРЕЗ ГОРДОСТЬ СВОЮ ПЕРЕСТУПИТЬ НЕЛЕГКО

Раскрытая «Арифметика» лежала на перевернутой вверх дном кадке. Михайло сидел подле на толстом обрубке дерева.

Сарай, в котором Михайло читал «Арифметику», находился «на отставе», то есть отдельно от дома, в стороне.

Кто-то сзади кашлянул.

От неожиданности Михайло быстро обернулся и поспешно встал. Перед ним стояла мачеха. Погрузившись в чтение, он не заметил, как она вошла.

Ирина Семеновна прикрыла глаза веками, едва заметно, в угол рта, дернулись губы. Но спокойствия своего мачеха явно не хотела нарушать. Совсем ровно она сказала Михайле, направляясь в угол сарая:

– А ты не пугайся, Михайло, не пугайся. Вот кадку свою чуть было не свалил. Не на воровстве, чай, застигнут. Дело благое: света-учености ищешь. Не пугайся…

– Да уж как не испугаться… Шутка ли?..

Темный огонь так и полыхнул в недобрых глазах Ирины Семеновны. Однако она сдержалась.

Мачеха села. Михайло стоял.

– Сядь!

Он сел. Оба молчали. В сарай вошел петух и привел кур.

Увидев людей, он зло поскреб когтями о деревянный пол и далеко отбросил когтями воображаемую землю. Затем он поцелился одним глазом – для верности – поочередно на Михайлу и мачеху, нахально заворчал и вдруг, далеко выбросив голову, так пронзительно кукарекнул, что куры даже присели. Став на одну ногу, петух поднял хвост торчком и застыл как каменный. Немного попев, куры прикрыли глаза и присели на мягкие грудки.

Ирина Семеновна кивком показала на раскрытую «Арифметику».

– Даже в сарае ты предаешься, вникаешь. Приворот в науке есть, сила великая. Зашла я к тебе опять – тебя нет. И сундук не заперт. Открыла– книг в нем и нету. Ай жалость. Давно уж хотела в руках их подержать. Думала, может, пойму, чем они берут.

– А тут ты, матушка, как случилась? Ведь сарай-то этот от нас верста без малого. Гулять, видно, шла, ну и зашла? Проведать?

– Проведать. Отец в море, ты – один.

– И как ты сразу нашла? Ведь никому не сказывал.

– Свет не без добрых людей. Сказали, что ты к Петюшке, своему другу сердешному, в их сарай повадился. То у него в светелке сидишь, то вот где и в другом месте. Вон и сараем не побрезговал.

– Да. Вольготно тут. В стороне. Никто не мешает. И книги свои теперь у Петюшки храню. Понимаешь, матушка, кто-то заходил к нашему кузнецу да просил сделать ключ – как раз такой, как у замка, что дома у меня на сундучке. Кто бы это мог быть? А?

Игра сразу кончилась. Хмельной дурман ударил Ирине Семеновне в голову. Когда она шла сюда, то еще не совсем понимала, что, собственно, будет делать. Но теперь она решилась.

Мачеха поднялась в рост, мгновенно выпрямилась. Яркий красный платок сорвался с головы на плечи, открыл лицо этой еще не старой, высокой, красивой и сильной женщины.

– А-а-а! Ты что же, не пугаешься? Больно смел? Бесстрашный?

Она яростно двинулась вперед, отбрасывая в стороны душивший ее платок.

– А я тебе говорю: при тебе возьму! Понял?

Глаза у Михайлы сделались узкими. Он бешено заскрипел зубами и преградил мачехе дорогу.

На яростном лице Ирины Семеновны изобразилось презрение, и она рукой отстранила пасынка.

Михайло схватил мачеху за запястье.

Ирина Семеновна отдернула руку, отступила назад.

– Ты, ты!.. Что? На мать руку поднял?

Она задыхалась.

– А-а-а! Вон что!.. Да пусть тебе и роду… который от тебя пойдет… пусть… пусть до скончания времен…

Но проклятие не успело сорваться с мачехиных уст.

Из угла сарая уже давно смотрел на ярко-красный платок стоялый холмогорский бык. Когда же Ирина Семеновна двинулась вперед и ее платок пламенем взвился вверх, бык бешено уперся рогами в дверь хлева, задвижка не выдержала, сорвалась, дверь распахнулась – и бык выскочил.

В то же мгновение еще новая беда приключилась.

Открывшаяся наотмашь дверь ударила изо всей силы петуха прямо по хвосту. Сумасшедший петух гаркнул, от испуга полетел под потолок, ударился о доску, ударившись, он еще больше обезумел, еще раз по-сумасшедшему гаркнул и полетел к выходу. Куры издали оглушительный вопль, разом снялись с места и взвились за петухом.

Михайло невольно повернулся – и все увидел. Бык шел прямо на мачеху, нагнув могучую шею.

Ирина Семеновна ничего не видела, бык шел на нее со спины. И поняла она все только тогда, когда Михайло, успевший схватить обрубок дерева, служивший ему сиденьем, нанес быку удар по рогам. В это мгновение она обернулась, следя за Михайлой глазами. Если бы он не успел ударить быка, тот попал бы мачехе прямо в живот. Быстро набросив на глаза опешившему быку лежавший рядом армяк, Михайло налег изо всех сил плечом быку на лопатку, стараясь сдвинуть его с места и втолкнуть в стойло. Бык бешено замотал головой, стремясь освободиться от накинутого на голову армяка.

– Уходи, уходи, матушка!.. – закричал Михайло.

Ирина Семеновна стояла белая, как стена, но с места не двигалась.

– Уходи!..

Мачеха не двигалась.

Тогда Михайло так налег на быка, что тот подался. Когда Михайло закричал на него, бык взвыл зло и тоскливо и задом попятился в стойло. Схватив веревку, Михайло стал завязывать захлопнутую им дверь. Мачеха стояла, не двигаясь. На бочке лежала раскрытая книга. Михайло был в стороне.

Ирина Семеновна посмотрела на книгу, потом перевела глаза на Михайлу. Книги она не тронула. Вдруг ее посеревшие губы искривились:

– Изрядно, Михайло, изрядно. Ты за один раз спас и душу свою – от проклятия, и плоть свою – от погубления. На роду, видать, у тебя удача.

Мачеха кивком указала на книгу:

– Твое, Михайло, твое. Заслужил. Высотою духа христианского. Боле не притронусь.

Она повернулась и не торопясь вышла из сарая.

Михайло отдышался и подошел к двери. Он долго смотрел вслед мачехе.

Ирина Семеновна шла неспешно, не оглядываясь. Вот она скрылась за стоявшим у края деревни сараем.

«Через гордость свою переступить не смогла, а ведь через многое переступить может», – думал Михайло. И напророчил.

Глава 8. ЧТО ЗАДУМАЛИ УЧИТЕЛЯ МИХАЙЛЫ

Иван Афанасьевич Шубный отправился к Сабельникову.

– Семену Никитичу…

Сабельников стоял около хлева и обтесывал топором тесину. Работал он усердно, по лицу струился пот, повязанные узкой тряпицей длинные волосы взмокли и липли ко лбу и щекам, под обсевшей спину мокрой рубашкой ходили лопатки.

Сабельников обернулся:

– А… Соседу.

– Бог в помощь.

– Спасибо на добром слове.

– Тес-то готовишь для чего?

– Да вот задумал хоромы новые себе поставить. Что, так располагаю, всему семейству моему ютиться в одной избенке да в холодной к ней горнице? Дай выведу дом – двужильный[49]49
  Двужильный – двухэтажный (от жило – этаж).


[Закрыть], с вышкой. И топиться тот дом будет и вверху, и внизу, и горница-то в нем теплая, да и в светелке печь поставлю. Во! Печей-то и не сочтешь!

– Что-то тонковатую тесину обтесываешь для таких больших дел.

– Ну, эту пока для курятника. Прогнило там. Как бы лиса кур не потаскала. В избу войдем или тут посидим?

– Тут посидим. В избе-то у тебя, чай, народу. А мне с тобой покалякать. Да так, чтобы никто не слышал.

– Во как! Ну, ну.

Шубный и Сабельников сели на сложенные у стены бревна.

– Вот про что я хотел тебе рассказать. Был я третьево дни в Холмогорах, в канцелярии. Дело случилось. Ну вот, сижу я, стало быть, и дожидаюсь. Приказный[50]50
  Приказный – чиновник, канцелярский служащий.


[Закрыть] вышел, и никого в комнате нет. Прискучило это мне сидеть. Дай, думаю, похожу, ноги затекли. Пошел я, а на столе книга большая раскрытая лежит, исповедная книга по холмогорскому соборному приходу. Взглянул я по любопытству; переложил один лист, другой. И вот вижу – Ломоносовы. И там значится, что Василий Дорофеевич Ломоносов и законная его жена Ирина Семеновна были у исповеди. И тут же проставлено, что Михайло Ломоносов в сем году, тысяча семьсот двадцать восьмом, у исповеди не был. И написано, почему не был. По нерадению. Прямо так и написано. И думаю так, дело о Михайле пошло куда повыше. Там ему решение и будет. Коготок увяз – всей птице пропасть. Видел я ту запись два дня назад. Ты мне ничего не сказывал. Стало быть, ничего о ней не знаешь.

Сабельников молчал.

– Ты что же? – спросил его Шубный.

– За такие дела наказание немалое.

– Вот и я так думаю. И по-всякому дело повернуть можно. А как ты да я – мы учителя его, которые грамоте еще наставляли и потом наукам обучали, то нам его и остеречь. Вот и давай совет держать. Потому к тебе и пришел.

– По этому делу?

– Мало ли?

– Нет.

Ни к кому не обращаясь, Сабельников сказал:

– Ищет парень. Человеку в жизни к настоящему его месту приставать следует.

И сказав это, Сабельников задумался. Вот он дьячок местной церкви. И сколько уж лет. Ему теперь пятьдесят шесть. Так, значит, всю жизнь на том и провековал. А ведь когда в подьяческой и певческой школе при Холмогорском архиерейском доме учился, первым учеником был. Ему эти мысли в голову часто и раньше приходили. И когда сам себе говорил он: сыт мол, обут, одет, жена и дети не по миру ходят, – будто успокаивался. Но, однако, ненадолго: червь начинал точить ему сердце, и понимал он, что не только такая, как его, жизнь и бывает…

– Ищет-то он, ищет. Только не сорваться бы ему в искании. Так можно сорваться, что и костей потом не соберешь.

– Все может быть.

– Ты не поддакивай мне, а подумай. Как парню помочь да поостеречь его. Вот это дело, то, что Михайло на исповеди не был, можно повернуть по-всякому.

– По-всякому и можно.

Шубный начинал сердиться.

– Вроде балагуришь. О важном тебе пришел сказать. Беду от Михайлы отвести надо.

– А беды Михайле не будет.

– Это почему же?

– Михайло по весне болел и у исповеди быть не мог. Вовсе не по нерадению случилось это.

– Болел? Что-то не припомню. Какой такой болезнью?

– Обыкновенной.

Шубный понял:

– И значит, ходить не мог?

– Как же это ходить, ежели он как в огне горел?

– По соседству живу, – рассмеялся Шубный.

– Да и я недалеко. Как в Холмогорах я был, где нужно, о Михайлиной болезни и сказал. Делу и конец.

– У тебя. Семен Никитич, сколько душ? Всего семейства-то?

– Сам восьмой. А ты что?

– Просто так. Ежели от должности твоей тебя отрешат, что, думаю, делать будешь?

– Бог не без милости.

– И то.

Глава 9. СЕ ЕСТЬ ПЕТР

В прошлом году на исходе зимы собралась в одно из воскресений около деда Луки мишанинская и из соседней Денисовки молодежь, и стали его просить рассказать о царе Петре. Был здесь и Михайло.

Петр три раза бывал на Двине и Белом море. Деду Луке доводилось его видеть. Об этих встречах Лука Леонтьевич Ломоносов любил рассказывать. Особенно охотно вспоминал он об одной встрече с царем.

…Царей у нас до Петра не случалось, – начал дед Лука свой любимый рассказ о том, как еще в первый раз к ним на Двину и Белое море царь Петр приходил. – Видно, недосуг им был. Да и что на нас глядеть? Диковина какая?

Вот и достигла до нас весть: идет к вам царь Петр, русский государь, идет и скоро будет. С чем, думаем, идет царь? Не провинились ли? Не взыщет ли на чем? Цари-то со страхом ходят.

Уж потом узнали. Задумал он об то время свое дело: державу российскую на морях ставить. И приходил он к нам Белого моря смотреть, каково оно есть. Тридцать да еще с лишком годков тому уже.

Море наше Белое одно в то время было, по которому отпуск заморский российский совершался, по нему только корабли чужеземные к земле российской и плыли. Учрежден заморский торг был при Грозном еще царе.

В наших Холмогорах тому управа спервоначалу находилась, а потом, как Архангельский город состроили, там всему торгу место основалось. Царь приплыл от Вологды в июле, на семи стругах царский поезд прибыл, шел царь по Сухоне, Двине, Курополке нашей, мимо Курострова, и к Холмогорам приставал. Повидать его тогда мне не довелось. Рассказывали только мне после. Как царский струг приближился к городу, выстрел был из всех пушек, из тринадцати городовых, и мелкого оружья от обоих полков, что в Холмогорах у нас стояли; также и с государских судов из большого оружья. А как великий государь к пристани приходил, и тогда другой выстрел был из всего оружья и из судов государских. Егда великий государь на пристань выступил, тогда третий выстрел был. Вышед, великий государь изволил шествовать в карете в город Богоявленскими воротами. А бояре, и стольники, и все чиновные люди за великим государем шли пеши. Когда великий государь объявился из Спасских ворот, тогда в соборе звон был во вся. Когда же великий государь шествовал на городок к соборной церкви, тогда преосвященный Афанасий, архиепископ холмогорский и важеский, из соборной церкви на встретение великого государя изыде со святыми иконами и со всем освященным чином в облачении малом.

На завтра 29 июля в субботу великий государь с Холмогор со всеми своими стругами, во всяком благополучном здравии богом храним изволил шествовать к городу Архангельскому, и на отшествии государском стрельба была из большого оружья и обоих полков трикратно. А как мимо посада пошли, тогда звон был по всем церквам во вся колокола.

Ну, опять говорю, не был я в ту пору дома. Ни грома, стало быть, пушечного, ни звона во вся колокола не привелось услышать. И великого государя всея великия и малыя и белыя России самодержца видеть мне не довелось.

А как обратным ходом от Архангельска через Холмогоры шел на Москву в том годе царь, по осени уже то было, лист падал.

Пришел царь на Холмогоры к самой ночи.

Шествовал по Двине от Архангельска со присутствующими и боярами и сержантами и потешными солдатами; великий государь с боярами на малом дощаничке, а прочие на трех вологодских карбасах. С Холмогор великий государь отпустил многих бояр и других, что с ним приходили, на Москву сухим путем на телегах, и в каретах, и в колясках. А сам на утро на малом карбасе не со многими людьми в Вавчугу плыл как раз мимо нас по Курополке. К Бажениным, ради смотрения их пильной мельницы…

Осип и Федор Баженины, двинские посадские люди, далекие потомки Семена Баженина, вышедшего из Новгорода на Двину во времена Грозного, прославились при Петре.

Их отец Андрей Кириллович, родившийся в 1640 году, купец Гостиной сотни в Архангельске, был первым владельцем Вавчуги, названной так по речке, впадающей в Двину ниже Пинеги и вытекающей из восьми озер и болот, залегших между высокими холмами, почти горами, которые исстари назывались «осиновыми городищами» и «прислонами». В приобретенной Андреем Бажениным Вавчужской деревне с давнего времени, еще с XVI века, работала пильная мельница – «растирала», то есть пилила, лес. Сын Андрея Осип в 1680 году перестроил старинную мельницу, она стала действовать силой воды. Подобную же мельницу построил на другом берегу Вавчуги брат Осипа Федор. Братья Баженины растирали на своей мельнице лес и хлебные запасы мололи.

По-новому правившему Россией Петру стало известно о баженинской пильной мельнице. Он поощрил Бажениных и дал им 10 февраля 1693 года жалованную грамоту: «На тех мельницах хлебные запасы молоть и лес растирать и продавать на Холмогорах и у Архангельского города русским людям и иноземцам».

Когда летом 1693 года Петр впервые побывал в Архангельске, он и захотел повидать баженинскую пильную мельницу.

Прошло несколько лет, и Баженины создали в Вавчуге кораблестроительную верфь, вскоре прославившуюся.

…Снарядил я карбасок, – продолжал свой рассказ дед Лука, – и поплыл тоже в Вавчугу. Авось, думаю, царя повидать удастся. Никогда не видал. Каков он? Такой ли, как все люди, или другой?

Пристал я к тому месту, где вода через пильную мельницу идет, а потом ручьем в Двину падает. Поднимаюсь на угор, на котором теперь наковальня большая баженинская стоит. Поменьше там нынешней тогда стояла. Тут прямой путь к палатам Федора Баженина. Прохожу мимо наковальни – двое высоченных парней молот в молот по ней бьют. Железо красное, из огня только, а наковальня, что в землю вросла, гудит и будто под молотами припадает. Парни так и секут. Не иначе для самого царя стараются.

Прошел я мимо наковальни и к дому баженинскому, что на белом тесаном камне поставлен, иду. Тут и случись мужичишко наш куростровский, что службу Бажениным служит. «Здравствуй, – говорю я ему, – земляк, дорогой, на многие лета». – «Здравствуй, коли не шутишь!» – отвечает он мне. «Скажи, – говорю я ему, – нельзя ли как мне на государя нашего Петра Алексеевича, всея Руси, одним хоть глазом поглядеть, сподобиться? Больно уж надобно. Только боюсь: сунусь, а стража топориками изрубит да бояре громов намечут. Пособи – не чужие ведь, земляки». А он как посмотрит на меня, будто ума решился я, и говорит: «С неба ты, что ли, Лука, свалился?» Я и отвечаю: «Нет. Зачем мне с неба валиться? С Курострова приплыл я, а государя своего всякий поглядеть может». – «Приставал ты под угором, чай?» – «Там. Где же иначе». – «И мимо наковальни шел?» – «Шел». – «И ничего тебе на ум не вспало?» – и смеется. «Вспало: вижу, парни, двое, по кузнечному делу ладно справляются. Аж толпа собралась и глазеет. Хорошо, думаю, работают». – «Вот и говорю, что с неба ты свалился», – и опять смеется. Тут осерчал я, за плечо его легонько тронул, а рука в то время у меня тяжелая была, не стар еще был. И говорю ему так: «Ты, милый человек, знаешь, это вот как петухи встренутся, так один на другого, будто ума решились, наскакивают и гогочут, а я тебе не петух, и ты мне как человек человеку отвечай!» А он руку мою снял, тоже не пустяшный малый был, царство ему небесное, и говорит: «Я тебе как человек человеку и отвечаю: прямым путем ты сюда с неба. Мимо государя шел и не признал». – «Как так – не признал? Что ты такое сказал? Креста на мне нет, что ли, государя не признать чтоб? Отец он нам всем!» – «На парней, что молотами стучат, хорошо смотрел?» Тут я и схватился: «Ай, ай, ай! Никак, там царь стоит да на работу и любуется?» – «А работа добрая?» – «Ничего не скажешь, понимаем в этих делах». – «Так вот, Лука, спасай тебя бог: тот, который, молот заведя, по наковальне отмахивает, вон всех выше он, тот царь и будет».

Наслышан я уже был, что царь никакой работой не брезгует, и на руле умеет стоять, и топор держать. Однако в затылке я себе почесал. Поглядел на царя, потом на земляка взор перевел и говорю: «Ведомо, мол, мне, что великий государь, царь и великий князь Петр Алексеевич всея Руси с кузнечным делом хорошо справляется. Слыхивал. Только вот что ты мне скажи, не чужой ты мне человек, зачем это великому государю, царю и великому князю Петру Алексеевичу всея Руси по наковальне молотом что есть мочи выколачивать? Кузнецов, что ль, у нас не стало? Недостача ли? Сколь хочешь. Выходит – тешится царь, силушка по жилушкам переливается. Не для дела. Пошто руки царские надрывает?»

А мужичишко-то наш, прими, господи, душу его в царство праведных, умственный человек был, любил про всякое думать да умом доходить. И говорит он мне таковые слова: «А ты угадай». А сам ухмыляется. Отвечаю ему: «Сам ты угадал ли?» – «Покуда не до конца. Думаю. Вот и ты умом раскинь».

Пошел я к реке, по пути на царя поближе поглядел, сел в карбасок и поплыл к Курострову домой. И, прости, господи, мою душу грешную, думаю это я себе: все-таки балуется просто царь. Двадцать ему годков с одним. Дело молодое, перегорит. И что это такое земляк сказал: «угадай»?

В яствах сахарных, винах сладких ли у царей недостача? Покой да сон труд да заботу когда не побеждали? Надоест. В хоромы каменные сядет да на перинах пуховых сладко задремлет. А вышло не то. Всю жизнь на том продержался, на своем простоял. И не понял я тогда: глаза незрячие открывает людям царь. Увидал, значит, он: сон да покой в царстве, с места ничто не идет. Нужно поднимать жизнь. Петр с самого низу и взял и снизу и доверху все прошел делом-то своим. А не боясь черной работы, делал ее по любви и понимал: царским примером хоть кого проймет.

Тридцать годов и еще с лишком минуло. Государя Петра Алексеевича уже нет. Молоды вы, а я давно живу. Видел, что было до Петра, вижу, что им сделалось. Непохоже. И на многих боях был и по-другому державу устроил, морей и земель вон какую громадину прибавил. И имя русское другим сделал. Жизнь Петрова надо всей нашей землей прошумела, его дело все проняло.

В избу вошел сосед Луки Леонтьевича.

– О, ребят-то сколько вокруг тебя собралось, дедушка! Про старину им рассказываешь?

– Про нее. Про то, как государь Петр Алексеевич к нам приходил.

– И про Вавчугу, наверно?

– Про Вавчугу.

– Дедушка Лука, – спросил Михайло, – вот ты говоришь дело Петрово все на нашей земле проняло. А как и в чем к нему мужику приставать?

Дед Лука вздохнул:

– И кто это тебя, Михайло, такие мудреные вопросы учил задавать?

– Да ты же.

В разговор вмешался сосед Луки Леонтьевича:

– Прежде всего: государя Петра Алексеевича в живых боле нет.

– А дело-то его осталось?

– Осталось. Только дело прочней людей живет. Это раз. А еще: люди бывают разные. Есть бояре, есть дворяне, купечество живет, ну и наш брат мужик тоже по земле ходит. Мужик-то, может, и не ниже умом вышел, да вот… Ну, значит, Михайло, в своем мужику и приставать.

– Да… – протянул дед Лука.

– А что для мужика свое?

Дед Лука почесал в затылке и сказал:

– Митрич, ответь-ка ты. А то, знаешь, я уже говорил, говорил.

– Что для мужика свое? А что для каждого, что сможет взять, то и его. А еще вот что тебе скажу, Михайло: тот, кто наверху сидит, тот до своего-то пускать охотник не большой. Наверху-то послаще.

– Дедушка, – вмешался в разговор самый молодой слушатель, востроглазый парнишка лет двенадцати, – слыхать слыхал, а видать не видал. Каковы они-то, бояре да дворяне?

– Да люди как люди. И не отличишь. Только мужик трудами берет, а у них того нету.

– А как же вот в писании, к примеру, сказано, что без трудов нельзя? Они что, не понимают?

– Ишь ты – писание читаешь! Коли поймут, от того злее становятся. Ну, и, видно, не только что дел на земле, что трудов.

– А по правде такая жизнь?

– В одной сказке сказывается: взял мужик суму, пошел правды искать. Искал-искал да и притомился мужик, искавши. Может, прошел недалеко и не достиг той земли, где мужицкое счастье живет. Правда мужицкая не простая, да и мужицкие пути короткие.

– Мужицкие пути короткие? – спросил Михайло. – А кто их мерил?

– Было кому…

Гости Луки Леонтьевича стали подниматься и, поблагодарив старика, начали расходиться. Дед и Михайло остались вдвоем.

– А вот ежели я не только что перед знатными господами или какими земными владетелями, но даже перед самим богом всевышним дураком быть не хочу?

Дед Лука постучал о пол посохом, вскинул потом глаза на Михайлу, подумал.

– Давно уже тебе говорил: жить надо не начерно, а набело. Вот и оглядывайся да жизнь свою ищи.