Текст книги "Диктатор"

Автор книги: Сергей Снегов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 52 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

11

Фердинанд Ваксель продолжал свое неторопливое – и неотразимое – наступление в глубь Латании, а в Кортезии гремел скандал. Лидера оппозиции в сенате Леонарда Бернулли уличили в подозрительной связи с враждебными элементами. Некое «Общество сочувствующих промышленников» внесло в избирательный фонд сенатора пять миллионов диданов, он сам торжествующе объявил, что пользуется поддержкой этого общества, перечислил приношения от других организаций. Полиция проверила источники доходов сенатора и не обнаружила «Общества промышленников». Человек, назвавшийся его представителем, как в воду канул. Бернулли помнил фамилию, внешние приметы. Поиски полиции были безрезультатны – такого человека в Кортезии не существовало.

В сенате сам Амин Аментола обвинил Леонарда Бернулли в общении с подозрительными людьми и намекнул, что не удивится, если в деятельности сенатора вскроются факты, о каких сегодня никто не подозревает. Разъяренный сенатор обвинил президента в клевете. Глава государства, применяющий нечестные методы борьбы с политическими противниками, недостоин руководить великой страной. Я буду добиваться досрочного смещения Аментолы! – страстно кричал он. Сенат предписал расследовать неприятный инцидент и доложить о результатах.

Прищепа попросил срочного приема у Гамова. Гамов вызвал меня и Вудворта.

– Первая фаза игры прошла удачно, – докладывал Прищепа. – Сомнения в деятельности Бернулли посеяны. Аментола с радостью ухватился за информацию от Войтюка. Но дальше – осложнения. В честность Бернулли верят не только его друзья. Он один из немногих сенаторов, не запятнанных неблаговидными поступками. И он так горячо уверял в своей невиновности, что мысль о провокации показалась многим убедительной. Правда, в ней подозревают не нас, а самого Аментолу. У президента много противников. Они рады сделать и ему политическую пакость, как он – они все больше в том уверяются – сделал такую пакость сенатору. Пока результат нашей игры довольно неопределенный. Аментола ждет расследования и осторожничает. Вместо того, чтобы разбазаривать резервы по союзным странам, он стал их придерживать – ни им не посылает, ни Вакселю.

– Уже то хорошо, что он не усиливает Вакселя, – сказал Гамов. – Но если наступит кризис, Аментола без промедления перебросит накопленные резервы через океан. Надо все-таки постараться, чтобы он расплескал их по союзникам, у них ни при каком кризисе он подачки обратно не выдернет.

– Операция с Бернулли планировалась в несколько стадий, – заметил Вудворт. – И последней стадией было…

– Совершенно верно – похищение сенатора. Вы приступили к последней стадии, Прищепа?

– Бернулли уже похищен. Сейчас он в нейтральной стране. Через три дня я вас познакомлю в этом кабинете с ним – живым, невредимым и ошалевшим от ярости.

– Буду рад встретиться с бывшим моим приятелем, – сказал Вудворт. – Не уверен, что это доставит ему такую же радость.

– Я подготовил правительственное сообщение о том, что наш агент в Кортезии, сенатор Леонард Бернулли, попал под подозрение, – продолжал Прищепа. – И чтобы спасти жизнь этого ценного сотрудника, мы переправили его в Латанию, где он в настоящее время и находится. И второе сообщение – указ о награждении Бернулли, бывшего сенатора Кортезии, ныне консультанта министерства внешних сношений Латании, орденами и денежной премией. Вот эти два документа.

Гамов положил оба извещения в стол и задумался.

– Доказательны ли эти бумажки? Ведь написать можно все, что захочется. Будут ли за газетными строчками веские аргументы?

– Они уже есть. Можете полюбоваться.

Прищепа разложил на столе несколько фотографий. На одной Гамов, улыбаясь, обнимал смеющегося Бернулли. На другой два старых друга – Вудворт и Бернулли обменивались крепким рукопожатием. Была и общая фотография – Бернулли среди членов правительства Латании; и у всех были смеющиеся лица. Прищепа сказал:

– Чудеса фотомонтажа. Лица и фигуры скомпонованы из подлинных фотографий. Анализ негатива показал бы подлог, но в газетных снимках он совершенно невидим. Теперь просьба к вам, Вудворт. Вы учились вместе с Бернулли в университете, какое-то время приятельствовали. Для удачного завершения операции хорошо бы напечатать ваше интервью о прежней дружбе с Бернулли. И в нем сказать, что вы оба с юношеских лет – враги общественного строя Кортезии и дали тайную клятву с этим строем бороться. Вы для этого переехали в Латанию, а Бернулли подрывал Кортезию изнутри. Убедительно бы прозвучало…

– Не могу сказать, чтобы мне была приятна такая ложь… Хорошо, я напишу что-то вроде того, о чем вы просите.

Гамов сказал со вздохом:

– Не знаю, не знаю… Не один же Бернулли умный человек в Кортезии. Мы построили расчеты на том, что Кортезия переоценит свою мощь, разбазарит свои резервы и понадеется на распрю в нашем правительстве. Один обман, другой, третий… Можно ли построить большую политику на непрерывных обманах?

– Большую политику – нельзя, а большую стратегию – можно, – сказал я. – Военные действия основаны не только на силе, но и на том, чтобы перехитрить противника. Не понимаю, почему вы вдруг засомневались?

– Слишком уж гигантские ожидания строятся на таком небольшом камешке, как сенатор Бернулли. Нужно что-то еще, более крупное, более впечатляющее…

– Вы знаете, что нужно еще?

– Не знаю. Думаю. И вас всех прошу подумать. Аментола осторожничает с отправкой своих резервов союзникам, так вы сказали, Прищепа? Очень тревожный признак! Повторяю: успех нашего будущего наступления гарантирован только в том случае, если мощные резервы Кортезии будут разбрызганы по союзникам.

– Будем думать, – сказал я за всех.

На третий день мне позвонил Прищепа:

– Приходите в маленький кабинет. Наш заокеанский друг прибыл.

У Гамова уже находился Вудворт, вскоре пришел и Прищепа.

– Усыпленного пленника оживили, он приходит в себя, но еще не вполне соображает, что к чему, – сказал он. – И не верит, что похитили его мы. Он предполагает, что это козни Аментолы и что он еще где-то в Кортезии.

– Поверит, когда поглядит на меня. – Вудворт усмехнулся. Насмешливая улыбка на его аскетическом лице выглядела зловеще.

Похищенного сенатора ввели агенты Прищепы и сразу вышли.

– Добро пожаловать, сенатор, – доброжелательно произнес Гамов.

Бернулли растерянно оглядывался. На фотографиях он выглядел пристойно, а в жизни был форменным уродом – низкорослый, широкоплечий – туловище бочкой, с огромной головой, приличествующей великану, а не карлику. На широкощеком сером лице светили выцветающие глазки, проницательные до колючести, над ними нависали широкие полосы седеющих бровей, а все увенчивала копна сивых волос. Внешность была незаурядная. Он был лишь на два-три года старше Вудворта, но выглядел старше лет на двадцать.

Он уставился на Гамова, видимо, признал, что этот человек похож на диктатора Латании, чьи портреты часто появлялись в газетах Кортезии. Затем перевел взгляд на меня и Прищепу, но наши лица ничего ему не сказали. Поглядев на Вудворта, Бернулли передернулся.

– Джон, вы? – прохрипел он. – Значит, правда?

– Узнали все-таки! Сколько лет мы не виделись, Леонард? Четырнадцать? Должен констатировать, что вы очень постарели за этот срок. Нелегко быть лидером оппозиции при таком ярком президенте, как Амин Аментола. Он одним своим существованием обрекал вас на второзначность, дорогой Леонард.

Бернулли повернулся спиной к Вудворту.

– Чего от меня хотите? – спросил он Гамова. – Зачем похитили?

– Хочу познакомиться с таким замечательным политиком, как вы, – без тени насмешки сказал Гамов. – Поглядеть, как вы пожмете руку своему старому другу Джону Вудворту.

Ярость исказила уродливое лицо Бернулли.

– Даже если будете пытать меня, не пожму руки предателю!

– Вы уже сделали это. – Прищепа положил на стол фотографию, где Бернулли крепко стискивал руку улыбающемуся Вудворту.

Бернулли схватил фотографию, жадно ее рассматривал, потом прикрыл тяжелыми веками запавшие глаза – и несколько секунд размышлял.

– Неплохо. Что еще заготовили?

– Кое-что есть. – Прищепа разложил снимки.

Бернулли покачал головой.

– Фотограф – мастер, но для политики не годится. В этот вздор никто всерьез не поверит. Эксперты докажут, что для монтажа использованы старые снимки, где я совсем в другом окружении, разговариваю с другими людьми. Достаточно перелистать старые газеты.

– Предусмотрено, сенатор. На наших снимках не использовались фотографии из газет. Их делали наши агенты на ваших митингах. Ни один эксперт не докажет, что это монтаж, а не реальность.

Бернулли снова посмотрел на свое дружеское рукопожатие с Вудвортом и с отвращением швырнул фото на стол.

– Все-таки несолидно, – изрек он и даже изобразил на лице издевательскую усмешку. – Я был высокого мнения о вашей политике, Гамов. Мне думалось, она основывается на широких концепциях. Одно это решение разделаться с ненадежными союзниками, чтобы взвалить их содержание на Кортезию… Ни одной минуты не сомневался, что вы преследуете одну цель – ослабить Вакселя, поистрепать его армию, а потом нанести губительный удар. Аментола вас недооценивает, я понимал вашу силу. А вы фальсифицируете фотографии! – Сенатор вдруг впал во вдохновение, глаза его засверкали, голос из хрипловатого зазвучал металлом – так, наверно, этот карлик вещал с трибун, покоряя слушателей жарким красноречием. – Диктатор, я вам открою, какую страшную ошибку вы совершаете. Вы меня похитили во вред, а не на пользу себе. Аментолу не обманут ваши дурацкие фотографии. Он в этом открыто не признается, но про себя задумается и поймет, что я был прав, нападая на его политику, и политику эту нужно менять. Раз вы похитили меня, значит, вам страшны были мои требования, вот к чему он неминуемо придет. И тогда – и одного дидана не стоят ваши фотографии!

– У нас не только фотографии, – возразил ему Прищепа.

Бернулли стремительно повернулся к нему.

– Еще другой вздор придумали? Наградите меня публично орденом за секретную службу вашей стране? Найдете для этого актера, похожего на меня, будет на стерео выглядеть убедительно для идиотов. Выплатите мне единовременно внушительную сумму, это уж вовсе не сложно, простое объявление в газетах. И, конечно, назначите мне пожизненную пенсию, да такую, чтобы в Кортезии ахнули, – вот же какие были заслуги, что враги так щедро его одарили.

– О пенсии не думали, – признался Прищепа. – Спасибо за подсказку.

– Дешевка! – злорадно объявил Бернулли. – Политика для дебилов. Узнаю почерк моего университетского друга. Никогда не понимал, почему этого человека так высоко оценивали. Ординарнейшая личность! – Он говорил это, по-прежнему стоя спиной к Вудворту. – Для чего вы его взяли, диктатор? Вашему предшественнику Маруцзяну он подходил, у Аментолы он бы сделал карьеру, эти оба ему по росту. А вам зачем? Видите, как я вас высоко ставлю! Ничего крупней фальшивки с награждениями и фотографиями он вам не придумает. Сам предатель, дважды изменник – своей стране и своему покровителю Маруцзяну, – он просто неспособен подняться выше лжи и предательства.

– Вы считаете себя политиком более высокого ранга, чем Вудворт? – спросил Гамов.

Лицо Бернулли изобразило возмущение.

– Вы в этом сомневаетесь? Тогда зачем похитили меня? Зачем шельмуете наградами и радостными улыбками на фальшивых фотографиях? Вудворта никто не собирается похищать. И ни Маруцзян, принявший его первое предательство, ни вы, использовавший второе, ни Аментола, если Вудворт надумает стать трижды предателем, ни один из вас троих не наградит его так, как вы собираетесь награждать меня за одно то, что никого и ничто не предавал. Разница все-таки!

– Да, разница существенная! – согласился Гамов. Я видел, что сейчас он нанесет этому самоуверенному заносчивому карлику неотразимый удар. – И я очень рад, что разницу между вами и Вудвортом все понимают, как вы объявили. Тогда и все поймут, что именно такой человек, как вы, нужен такому человеку, как я. Вы правы, фотографии и награды – дешевка. Серьезные люди усомнятся. А ведь нам важно мнение серьезных людей, не так ли, сенатор? Но если я объявлю себя счастливым, что такой глубокий, такой во всех отношениях выдающийся человек, как вы, стал моим консультантом, моим помощником, моим – и такого слова не побоюсь – дружеским наставником? Не поверят ли тогда в ваше предательство самые верные ваши друзья? Не услышат ли они в похвалах вам, так щедро мной расточаемых, ваших собственных оценок самого себя? Не поймут ли они, что наконец оценили по достоинству все ваши удивительные способности, над которыми издевались в Кортезии? И что такое глубокое понимание вашего таланта само является убедительнейшим оправданием измены?

Думаю, только теперь Леонард Бернулли впервые по-серьезному осознал, что встретился с противником иного веса, чем были для него Амин Аментола и другие враги. Лицо, только что выражавшее сарказм и презрение, перекосилось. Он с трудом выдавил из себя:

– Вы этого не сделаете!

Гамов подошел вплотную к Бернулли. Как всегда, когда он встречал большое сопротивление, Гамовым овладевало бешенство. Он уже не говорил, а шипел:

– Сенатор, вы будете мне служить! Вы разгадали мои тайные планы – за это поплатитесь тем, что поможете претворить их в жизнь.

Леонард Бернулли не отвел глаз от бешеного лица Гамова.

– Позвольте дать вам один совет, диктатор.

– Говорите.

– Прикажите тайно меня расстрелять. Если я останусь в живых, я рано или поздно разоблачу ваши фальшивки и испорчу вам игру.

Гамов воротился на свое место и вызвал охрану.

– Спасибо за предупреждение. Постараюсь, чтобы разоблачение было поздно, а не рано, тогда оно не испортит игры. А пока вы нужны мне живым. Труп ваш бесполезен, а живым вы еще пригодитесь.

Охранники увели сенатора Леонарда Бернулли.

Гамов сидел за столом задумавшись. Вудворт, побледневший, еще не отошел от оскорблений, нанесенных ему бывшим другом. Прищепа осторожно заговорил:

– У меня новость. Арестованные Маруцзян и маршал Комлин дали показания о покушении на вас. Разрешите доложить?

Гамов раздраженно отмахнулся.

– Не к спеху. Покушение не удалось – это единственно важное. И Сербин, прикрывший меня от кинжала, выздоравливает. Будем опубликовывать фальшивки о Бернулли? Ваше мнение, Вудворт?

– У нас просто нет другого выхода, Гамов. Бернулли человек умный и злой, но преувеличивает не только свои дарования, но и то, что в его честность так уж все верят.

– Главное, чтобы Аментола поверил в его нечестность, – добавил я. – Прищепа собрал такой букет данных против Бернулли, что их трудно опровергнуть. Да и кто захочет опровергать? Не Аментола же.

Гамов весело проговорил:

– И Бернулли соглашается, что Аментола публично не усомнится, что его враг – изменник. Но он предупреждает, что наша хитрость не обманет президента, а заставит задуматься, верна ли его политика. Аментола уже в нерешительности, как держаться. Если он изменит своим обещаниям союзникам, вся наша операция с Бернулли станет пустышкой. Нужно что-то еще придумать – и поубедительней похищения сенатора.

Вудворт сказал, что у него нет никаких новых предложений. Я промолчал. У меня появилась одна идея. Но нужно было время, чтобы самому в ней утвердиться.

12

Теперь каждую свободную минуту я возвращался мыслью к этой идее – рассматривал ее со всех сторон, оценивал ее эффективность. И все снова и снова вспоминал сцену у водолетчиков, когда Гамов призывал молодых парней умирать за родину. В чем была сила его призыва? Да именно в том, что он призывал их не к славе, не к наградам, не к почестям, а к величайшей человеческой жертве. Он знал главную цель, главную задачу человека – быть нужным. Мера нужности есть истинная мера собственной высоты. Так мать бесконечно нужна своему ребенку – в том и значение матери, величие ее творящей функции в человечестве. Так и отец нужен семье, так и дети нужны стареющим родителям. Нет, как часто путали собственную пользу с нужностью себя для других! Ибо пользу может принести любой, носитель пользы заменяем, а нужность незаменяема. Нельзя заменить отца, нельзя заменить мать, можно лишь воспользоваться пользой от других, мать и отец единственны. И Гамов, глядя в распахнутые глаза юнцов, самым высоким пониманием понял, чего от него ждут и на что он вправе рассчитывать. И он приписал им великую нужность для родины, одарил их величайшей честью: без вас, сказал он, мы не сможем. Мы готовим вас на грозный час – спасать нас всех, ибо только вы одни, только вы и никто другой способны нас спасти. Так будьте достойны самого священного – самих себя будьте достойны! Вот так он воззвал к ним, и они ответили на призыв восторгом и благодарностью. Ибо всей душой поняли, какая в них видится великая нужность, какой их одарили честью – и ликовали, что так огромно оценены!

Теперь и я знал, как поступать.

Я попросил у Гамова совещания с Вудвортом и Прищепой.

– Вы потребовали придумать что-то новое, гарантирующее успех игры с Войтюком, потому что похищение и лжеобвинение Бернулли может не дать такой гарантии, – так начал я. – Я предлагаю объявить меня изменником родины в пользу Кортезии и приговорить к смертной казни.

– Изменником? – вскричал Прищепа.

– К смертной казни? – еще громче крикнул никогда не повышающий голоса Вудворт.

– Изменником и к смертной казни, – повторил я.

Гамов не выговорил ни слова, только смотрел округлившимися глазами. И по его молчанию, по взгляду, полному напряженной мысли, я вдруг понял, что именно такого предложения – или чего-то близкого к нему – он и ожидал от меня. Он довольно спокойно произнес:

– Обоснуйте свою идею, Семипалов: она все же парадоксальна.

– Все очень просто и очень логично. Какая была главная задача операции с Войтюком? Уверить Аментолу, что разыгралась тайная борьба за власть между Гамовым и Семипаловым и что Аментоле надо делать ставку на Семипалова, ибо мир с Гамовым невозможен. И что сил у Гамова хватит отразить наступление на одном фронте, но удара со всех сторон, натиска на Латанию ее бывших союзников ему не преодолеть. В это Аментолу удалось убедить, но яростное сопротивление Бернулли заставило президента заколебаться. Мы объявили Бернулли своим агентом, но самого его не заставим публично признаться в предательстве – и это сохраняет почву для сомнений. Если же объявить всему миру, что я передавал Кортезии важнейшие государственные секреты, места для сомнений не останется. Таким образом достигнем двух успехов: подтвердим истинность сведений, которые передал Войтюк, и окончательно опорочим Бернулли, подвергавшего сомнению эти сведения.

– И ради этого вы соглашаетесь добровольно предать себя смертной казни? – Вудворт еще не отошел от потрясения.

– Соглашаюсь быть осужденным на смертную казнь, Вудворт. Не более того.

Гамов задумчиво проговорил:

– Логика в идее есть. И хорош повод – похищение Бернулли. Сенатор мог и услышать, что в нашем правительстве имеется высокопоставленный предатель, на которого делают ставку. И информировал нас об этом.

Я прервал его:

– Итак, суд и смертная казнь. Предлагаю публичное повешение, оно более впечатляюще. Кому поручим казнь – Гонсалесу, которого я не люблю, или моему душевному другу Павле Прищепе?

– Семипалов, иронизировать еще не пора. Раньше решим – принимаем ли ваше предложение о публичном обвинении?

– Очень дельное предложение, – спокойно сказал Прищепа.

– Принимаем, – почти с отвращением подтвердил Вудворт.

– И я согласен. Судья – Гонсалес. Тайну ему не раскрывать, он должен думать, что судит настоящего преступника. Но казнь выполнят специалисты Пустовойта. Пустовойта введем в тайну, без этого, Семипалов, вас просто повесят, а не инсценируют казнь.

– Вы верите в способность Пустовойта сохранять тайны?

– Больше, чем в самого себя. Пустовойт обеспечит вашу смертную казнь без смерти. И хорошо позаботится о вашей недолгой жизни после смерти. – Гамов разрешил себе улыбнуться. – Недолгой только в том смысле, что ваше послесмертное существование продлится лишь до начала нашего контрнаступления. Разгром маршала Вакселя проведете вы сами. Вы откроете жене тайну осуждения и казни?

Я уже имел готовый ответ.

– Ни в коем случае. Елена не способна что-либо скрывать. Если и не словами, то выражением лица она выдаст, что не предается горю. Нельзя рисковать таким опасным фактором, как настроение моей жены.

– Согласен. Сколько вам нужно времени до разоблачения?

– Хватит двадцати четырех часов.

– Отлично. Завтра днем вас арестуют. Желаю успеха!

Я ушел к себе. Почему Гамов без возражения принял мое самопожертвование, я понимал – он строил на нем нужный нам всем расчет. Но спокойствие Прищепы меня обидело. Мы были друзьями, он мог найти слова и потеплей хладнокровного согласия. Я поклонился всем без рукопожатий, мне трудно было пожать в эту минуту руку Прищепы.

Главным в предоставленных мне двадцати четырех часах была подготовка к новой обманной операции. Я вызвал Войтюка.

Он переменился в лице, когда посмотрел на меня. Настроение у меня и вправду было не из радостных. Самооплевывание, даже обманное, не принадлежит к числу дел, вызывающих во мне восторг.

– Что с вами, генерал? Вы нездоровы?

– Гораздо хуже, Войтюк. Нам грозит разоблачение.

С тайной радостью я увидел, что он перепугался до бледности. В этом человеке объединялись смелость и трусость, наглость и способность к искренней любви – к жене, а не родине, естественно. Впрочем, философы утверждают, что наглость есть выражение трусости, а предательство соседствует со способностью к любви. Так что с позиции философии характер Войтюка был сконструирован удовлетворительно.

– Как вас понимать, генерал?

– Вы уже слыхали о разоблачении сенатора Бернулли? Он был нашим агентом, о чем вы меня, между прочим, не информировали.

Войтюк напомнил, что он информирует своих хозяев о наших секретах, но что происходит в самой Кортезии, ему не сообщают.

– Верно. Вы могли этого не знать. Но разведка Аментолы дозналась, что Бернулли – изменник. Чтобы избавить его от казни, Прищепа вывез его тайно к нам. Скоро состоится спектакль его торжественного награждения за услуги нашей стране. Вы уверены, что Бернулли не знает о вас?

– Надеюсь на это.

– Не надейтесь. Вудворт, ваш недавний начальник, а также давний друг Бернулли, информировал меня о своем первом, после долгой разлуки, разговоре с сенатором. Тот сказал, что в нашей среде имеется какой-то предатель на высокой должности. Бернулли узнал это от приятеля-банкира, который перевел в один из банков Клура огромную сумму для этого высокооплачиваемого предателя.

– Владелец счета – анонимный! – Войтюк все больше бледнел. – Им будет трудно дознаться, что это вы.

– Трудно, но возможно. И еще один тревожный сигнал. Разговоры с Бернулли ведутся без меня. Формально я занимаюсь военной стратегией, а не политическими проходимцами. Но мой друг Прищепа вдруг перестал пожимать мне руку и старается со мной пореже встречаться. И Гамов в последние дни не вызывает к себе. Если это не признак беды, то не знаю, какие вообще у беды предварительные признаки.

– Очень тревожный знак! Что вы собираетесь предпринять?

– Хладнокровно ждать.

– Простите за вопрос… Чего ждать?

– Либо снятия подозрений, либо ареста. Третьего не дано.

Войтюк размышлял несколько секунд.

– А если я предложу вам третье?

– Что именно, Войтюк?

– Бегство в Кортезию.

– Вы считаете это возможным?

– Завтра буду знать.

– Почему завтра?

– Сегодня ночью передам, что узнал от вас. Попрошу убежища для вас и для себя. Хотя не ставлю нас вровень, но все же и мне не хочется попадать в клещи Гонсалеса… Завтра мне ответят – возможна ли и какова, так сказать, техника бегства.

Этого мне как раз и хотелось – чтобы он поскорей передал информацию о моем возможном аресте.

– Согласен. Действуйте.

После ухода Войтюка я связался с Гамовым.

– Вы слышали наш разговор. Надо уменьшить отпущенный мне срок свободы. Хорошо бы арестовать меня за час до возвещения плана бегства.

– Вы не хотели бы узнать, каким образом вас спасут?

– Грубый ход. Хорош для политика, притворяющегося предателем, но не для настоящего предателя. Ведь пришлось бы сделать попытку реально бежать. Схватите потом Войтюка и узнаете, что он назвал «техникой бегства».

– Убедительно. Арестуем вас не днем, а утром.

Арестовали меня, когда я проводил заседание директоров военных заводов. Сам Прищепа явился брать меня под стражу. Среди конвойных я увидел и Семена Сербина, когда-то оскорбленного и прощенного Гамовым, а потом заслонившего Гамова от кинжала собственной грудью. На меня Сербин смотрел с ненавистью, словно я нанес ему непрощаемое оскорбление.

– В чем дело, полковник? – спросил я с возмущением. – Почему вы являетесь без предупреждения, да еще с дивизией охранников?

Он показал мне какую-то бумагу.

– Приказ диктатора арестовать вас, Семипалов.

– Да вы с ума сошли, Прищепа! Меня арестовать?

– Прочтите приказ о вашем аресте.

– Возмутительное недоразумение! Чей-то гнусный поклеп! – воскликнул я, прочитав приказ Гамова.

– Это вы объясните Черному суду. А пока следуйте за мной.

Собравшиеся в моем кабинете зашумели, переговаривались, переглядывались, то возмущенно, то удивленно. Конвойные отстранили всех, кто встал на дороге. Сербин грубо толкнул меня в плечо. Я обернулся.

– Сербин, есть мера всякой наглости!

Он зло засмеялся.

– Шире шаг! Торопись на казнь. Остановишься, еще наддам!

Это уже выходило за границы законного ареста! Я с укором посмотрел на Прищепу. Он прикрикнул на Сербина. Солдат отстал, но я чувствовал спиной его ненавидящий взгляд. У дворца стояла зарешеченная машина. Набежавшая толпа молча наблюдала, как меня усаживали в нее и как рядом разместился вооруженный конвой. В последний момент Прищепа отстранил Сербина, и тот сел во вторую – сопровождающую – машину.

Спустя десять минут я уже находился в одиночной камере. Дежурный офицер тюремного корпуса объяснил мне, что пища дважды в день, что бумагу и ручку для заявлений я могу получить у него, что крики, ругань и прочий шум воспрещены.

– Обещаю головой о стены не биться, – сердито заверил я.

Прищепа сухо добавил:

– Я вас арестовал, Семипалов, и на этом мои обязанности кончились. Отныне вы в ведении Черного суда. Можете вызвать прокурора, либо работников министерства Милосердия.

– Я требую встречи с Гамовым.

– Требовать от диктатора, чтобы он явился к вам, вы не можете. Но просить не возбраняется.

– Тогда передайте диктатору, что прошу свидания с ним.

Оставшись один, я сел на койку и засмеялся. Смех превращался в истерический хохот. Я только постарался, чтобы неожиданное веселье не прозвучало чрезмерно громко – по коридору, наверное, ходили тюремщики, им незачем задумываться, почему я хохочу. А смеялся я оттого, что осознал непредсказуемость своей судьбы. Все, что делал, я делал по своему свободному решению. Но мной, я видел это все ясней, командовала высшая сила, логика обстоятельств. Она, эта высшая логика, и принуждала меня принимать те неизбежные решения, которые становились свободными моими хотениями. Сказал бы кто-нибудь мне неделю назад, что я сам засажу себя в тюрьму и потребую над собой жестокого суда! Я бы вместо хохота выдал такому провидцу оплеуху. Но вот я в тюрьме, жажду суда и могу только хохотать, что так нежеланно поступить со мной потребовало мое собственное свободное желание.

Отворилась дверь, и дежурный сообщил, что моя просьба о встрече диктатору передана, но он во встрече отказал.

Я лег на койку и приказал себе уснуть. Много дней я уже не высыпался по-хорошему. Я закрыл глаза, но сон не шел. Я вскочил и зашагал по камере – семь шагов от двери до наружной стены, семь шагов обратно. Я все больше чувствовал себя настоящим заключенным. Даже моим собственным решением – ходить либо лежать – командовала высшая сила: тюремная неотвратимость.

Вечером меня посетил Николай Пустовойт.

Он вошел, и просторная камера вдруг стала тесной, так заполнил он ее своим массивным телом. Если он тоже попадет в тюрьму, ему надо будет требовать другой камеры, в моей он не поместится. Он сел и горестно покачал головой. И я снова поразился как чему-то впервые увиденному, как мала его голова на мощных плечах, как коротки толстые пальцы на длинных руках и как чрезмерно велики нос и губы на маленьком – не в тело – лице.

– Андрей, зачем ты это? – простонал он и жалко покривился – так он выражал сочувствие. Между прочим, он никогда не был со мной на «ты».

– Вот уж не ожидал, чтобы ты!..

Меня охватил страх, что его не ввели в тайну моего ареста и что он не знает, какая ему отведена роль в спектакле моей казни.

– Разве вы, Пустовойт?.. – Мне не хотелось в такой момент переходить на «ты».

Он сообразил, что меня встревожило.

– Не волнуйся. Повесим по первому классу. Будешь на веревке крутиться и дергаться, но даже на секунду не прервешь дыхания. Вешать будем мешок, а не человека в мешке. Новая модель, испытаем ее надежность на тебе.

Он упорно не хотел восстанавливать прежнего «вы». Я не удержался от уточнения:

– А если надежность новой модели не на высоте?

– Почему не на высоте? Восемь лан над землей, чтобы даже издали в толпе хорошо видели повешенного. Разве мало? Нет, все гарантировано, у меня отличные конструкторы.

Я постарался говорить сколько мог вежливо:

– Рад, что в министерстве Милосердия работают выдающиеся инженерные силы. Я раньше почему-то думал, что процессы Милосердия больше нуждаются в юристах. Но юристы в деле милосердия – это, конечно, рутина… Механик милосердия, конструктор машинного прощения преступников, инженерное вызволение убийц и предателей… Звучит свежо и вдохновляюще!

До него, наконец, дошла ирония. Его прежняя область – бухгалтерия – относилась к профессиям, принципиально отвергающим насмешки. Он привык мыслить категориями арифметики, но на улыбку мою ответил смехом.

– Верно: милосердие и инженерная техника! Но ведь раньше и такого органа – министерства Милосердия – не было. Министерству Милосердия приходится создавать свою милосердную технологию.

Против этого я возразить не мог.

– А ваши инженеры милосердия?.. Тайну сохранят?

– Все проверены на умение молчать. Но я пришел не с тем, чтобы уверять тебя в их скромности, и даже не с тем, чтобы убеждать в безопасности казни… Это было условием твоего страшного самопоклепа…

– Тогда зачем вы стали чуть ли не оплакивать мою горькую участь?

– Ну, как же? Кто другой бы придумал, только не ты!.. Семипалов – изменник! Ну, Вудворт, ну, Бар, даже я… Но Семипалов!

Он сделал усилие, чтобы перейти от сетований к делу.

– Пришел выполнить три задания. А – газеты. Вот «Вестник Террора и Милосердия», также «Трибуна» – последние номера. Б – Гонсалес. Против открытого суда я категорически возражал. Я сказал Гамову: «Семипалов не терпит Гонсалеса, предстать перед этим выродком, – простите, Гамов, ведь он выродок, так я прямо сказал, – для Семипалова излишнее оскорбление. Можно объявить, что был суд, но из-за важных государственных секретов опубликовать стенограмму судебного разбирательства до окончания войны нельзя». Вот так я сказал Гамову, и он согласился. Надеюсь, я угадал твое желание?