355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сергей Абрамов » Стоп-кран » Текст книги (страница 1)
Стоп-кран
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 01:05

Текст книги "Стоп-кран"


Автор книги: Сергей Абрамов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]

Сергей Александрович Абрамов
Стоп-кран

Паровоз закричал нечеловеческим голосом. То есть не паровоз, конечно, никакой, а тепловоз или электровоз, Ким не видел, что там впереди прицеплено, Ким увидел только, как качнулись вагоны туда-сюда, как брякнули они своими литаврами, как зацокали копытами по рельсам, по стыкам, а тетка на площадке последнего вагона выбросила вперед руку с желтым скрученным флажком: мол, привет всем горячий.

А вот фиг вам, а не привет, подумал Ким на бегу, на лету, в мощном тройном прыжке, с приземлением на той самой площадочке – прямиком в жаркие суконные объятия строгой тетки с флажком. Чтобы она обрадовалась сюрпризу мужского пола – так нет. Напротив – заорала столь же нечеловеческим голосом, что и паровоз:

– Куда лезешь, гад полоумный, металлист хренов, ноги бы тебе повыдергивать, поезд-то идет уже, не видишь, что ли? – и всю эту тираду – выкатывая круглые глаза, норовя врезать гостю по кумполу желтым флажком на крепком деревянном древке.

– Статья двести вторая у ка эрэсэфэсэр, – надменно, но быстро сказал Ким, отстраняясь, избегая удара.

– Чего? – не поняла тетка.

– Нанесение тяжких телесных повреждений. Три года с полной конфискацией, понятно? – И, сменив надменный тон на вполне доверительный, спросил шепоточком: – Возьмете в дорогу бедного студента? Позарез надо… – и показал, как позарез, по горлу ребром ладони скользнул плюс глянул на ладонь для убедительности: нет ли свежей крови?..

Крови не было, но тетка прониклась.

– Куда ехать-то, студент? – спросила.

– Куда?.. – надолго задумался Ким, глядя в открытую вагонную дверь, за коей проплывал не то Курский, не то Казанский, а может, и вовсе Киевский вокзал. – Куда?.. – повторил он, не зная, что и ответить, потому что и впрямь не знал, куда порулил из первопрестольной в полдень среди июня, какого лешего он сорвался с места, бросил несделанные дела, недолюбленных девиц, от практики институтской не отмотался, матери телеграмму не отбил… А-а, вот: может, к матери?.. Не-ет, не к ней, мать Кима только в августе ждет… Видать, сняла его с места подспудная черная силища, тайная могучая тяга, просто именуемая в народе шилом в одном месте.

Поэт-современник когда-то афоризмом разродился: мол, никогда не наскучит езда в Незнаемое, мол, днем и ночью идут поезда в Незнаемое. Вот вам и адрес, вот вам и пункт назначения. Хотите – районный центр, хотите – поселок городского типа.

Но Ким не стал травмировать тетку поэзией, Ким ответил уклончиво, но для слуха привычно:

– Куда глаза глядят…

Как и ожидалось, тетку ответ удовлетворил, она сунула ненужный флажок в кобуру, захлопнула вагонную дверь, с лязгом отрезав от Кима прошлый мир. Сказала:

– Ладно уж, возьму… Пойдем, посидишь у меня. Я пока билеты соберу.

Тут бы Киму и спросить естественно: а куда глаза глядят? В смысле: в какую такую даль, простите за высокий штиль, направил свои дальнобойные фары помянутый выше локомотив? До каких станций купили билеты теткины вагонные подопечные?.. Но спросить так – значит признать себя как раз гадом полоумным

– смотри первый теткин монолог! – которому не в культурном поезде ехать, а смирно лежать на узкой койке в больнице имени доктора Ганушкина. Какому здоровому такое помстится: поутру покидать в сумку близлежащие носильные вещи, нырнуть в метро, всплыть у неведомого вокзала, сигануть в первый отъезжающий поезд: куда отъезжающий, зачем отъезжающий?..

Понятно: Ким промолчал. Всему свое время. Тетка пойдет с билетной сумой по вагону, а он, Ким, изучит маршрут, традиционно висящий под стеклом в коридоре. И все станет ясно, хотя вредное шило в известном месте никакой ясности от Кима не требовало: прыгнул невесть куда, едешь туда же – вот по логике и сойди глухой ночью в темноту и неизвестность…

Тетка провела Кима в казенное купе, усадила на диван напротив хитрого пульта с тумблерами, наказала:

– Сиди тихо. Я – счас…

И ушла. А Ким посидел-посидел, да и пошел-таки глянуть на маршрутный лист. Но – увы: под стеклом на стенке напротив красного рычага стоп-крана висела цветная фотография Красной площади и никаким маршрутом даже не пахло. Не судьба, довольно подумал Ким. Вернулся в теткино купе, зафутболил сумку с одеждой под полку, уставился в грязное окно. А там уже пригородом бежали буйные огороды, обширные картофельные поля, утлые домики под шиферными крышами – милое стандартное Подмосковье, родное до неузнаванья.

– Чай пить будешь? – спросила тетка, возникнув в двери. Не дожидаясь ответа, похватала стаканы в битых подстаканниках, ложками зазвенела. – Что, студент, денег совсем нету?

– Ну, разве трешка, – легко припомнил Ким.

– И как же ты с трешкой в такую даль?

В какую даль, подумал Ким? А вслух сказал:

– Добрые люди на что?

– Чтой-то мало я их встречала. Они, добрые, то полотенец сопрут, то за чай не заплотят, а то все купе заблюют, нелюди… – бухнула в сердцах стаканы на стол: – Пей, парень, я-то добрая пока. Булку с колбасой станешь?

– Стану.

– Колбаса московская, хорошая, по два девяносто. Я три батона взяла…

– Ким следил голодным глазом за пухлыми теткиными пальцами, которые крепко нож держали, крепко батон к столу прижимали, крепко ухватывали крахмальные колбасные ломти. – Дорога долгая… – положила на салфетку перед Кимом толстый хлебный кус с хорошей московской: – Ты ешь, ешь. Скоро напарницу разбужу – вот и поспать ляжешь, вот и запру тебя в купе – никто не словит, – мелко засмеялась: – Ах, дура-то! Кому ж здесь ловить? Поезд-то специальный.

– Это как?

Час от часу не легче: что за специальный поезд подвернулся Киму? Никак

– литерный, никак – особого назначения?

– Литерный. Особого назначения, – таинственно понизив голос, сказала тетка. И ускользнула от наскучившего казенного разговора – к простому, к домашнему: – Да звать тебя как, студент?

– Кимом.

– Кореец, что ли?

– Русский, тетенька, русский. Папанька в честь деда назвал. Расшифровывается: Коммунистический интернационал молодежи, по-нынешнему – комсомол.

– Бывает, – сочувственно сказала тетка. – А меня – Настасьей Петровной. Будем знакомы.

Самое время сделать маленькое отступление.

Ким принадлежал к неформальному сообществу людей, живущих непланово, с высокой колокольни плюющих на строгие расписания занятий, тренировок, свиданий, дней, ночей, недель, жизни, наконец. Людей, могущих сняться с обжитого гнезда, не высидев запланированного птенца, и улететь на юг или на север, где никто тебе не нужен и никто тебя не ждет, а здесь, в гнезде, ты как раз всем нужен, черт-те сколько народу ждет тебя сегодня, завтра, через три дня, а ты их всех чохом – побоку. Нехорошо.

Такие люди, казалось бы, срывают громадье наших планов, и если в песне придуманная сказка до сих пор не стала обещанной былью, то это – из-за них. Вечно и всюду вносят они сумятицу, непорядок, разлаживают налаженное, посторонним винтиком влезают в чужой крепко смазанный механизм, выпадая, естественно, из своего собственного. Который, замечу, отлично без них крутится…

Но кстати. Кому не знаком милый технический парадокс? Чините вы, к примеру, часы-будильник, все разобрали, все смазали, снова собрали, ан – лишняя гаечка, лишний шпенечек, лишняя пружинка… Куда их? А некуда вроде, да и зачем? Работают часы, тикают, будят. И вы успокаиваетесь. И только время от времени гвоздит вас подлая мысль: а вдруг с этим шпенечком, с этой гаечкой, с этой пружинкой они лучше работали бы, громче тикали, вернее будили?..

И сколько же таких незавинченных винтиков, незакрученных гаечек, пружинок без места раскидано по державе нашей обильной! Вставить бы их куда следует – вдруг все у нас лучше закрутится?..

Еще кстати. Кто, скажите, точно знает, где какому винтику точное место? Только Мастер. А где его взять, коли научный атеизм всерьез убедил нас, что никаких Мастеров в природе не существует? Что лишь Человек проходит, как хозяин необъятной Родины своей. Стало быть, некому подтвердить, как некому и опровергнуть, что винтик-Ким – из описываемого поезда винтик. В данное время из данного литерного поезда особого назначения. Вставили его таки. Некий Мастер вынул его из ладного институтского механизма и вставил в гремящий железнодорожный. И все здесь сейчас так закрутится, так засвистит-загрохочет, что только держись!..

Красиво про винтики придумано! Одно огорчает: не сегодня, не здесь, и, увы, не только придумано. Увы, три с лишним десятилетия Некий Мастер отвертки из рук не выпускал: вывинчивал – завинчивал, вывинчивал – завинчивал…

Ким бутерброд доел, чаем залил, заморил червяка благодаря доброй Настасье Петровне. Сама она сидела рядом на полке и тасовала билеты в кармашках сумки-раскладушки, раскладывала служебный пасьянс, что-то бубня неслышно, что-то ворча сердито.

– Не сходится? – спросил Ким.

– С чего бы это? – обрела внятность проводница. – У меня купейный, все чин-чином. Это в плацкартном или того хуже – общем глаз да глаз нужен…

Что-то все ж не сходилось: не в пасьянсе у Настасьи Петровны – у Кима в уме.

– Это как понимать? – полегоньку, подспудно двигался он к цели. – В поезде особого назначения – общие вагоны?! А как насчет теплушек? Сорок человек, восемь лошадей…

– Теплушек нет, – не приняла шутки Настасья Петровна, – не война. И общих не цепляли, не видела. Я вообще по составу не ходила. Бригадир пришел, сказал: сиди, не рыпайся. А чего рыпаться: своих дел хватает.

– Секретный, что ли, состав?

– Не знаю. Тебе-то что? Состав не секретный, зато ты в секрете, поскольку заяц. Я о тебе знаю и Таньке скажем, и все. Понял?

– Понял. А Танька – это кто?

– Ну, я это, – сказала Танька.

Она стояла на пороге купе – молодая, смазливая, кругленькая тут и там, опухшая от сна, патлатая и злая.

– Ты кого это подцепила, Настасья? – сварливо сказала злая Танька. – Тебе что, прошлого выговорешника мало, другого заждалась?

– Да это ж студент, Танька, – укоризненно объяснила Настасья Петровна.

– А хоть бы и так, ты на его рожу посмотри!

– А чем тебе его рожа не люба?

Тон разговора повышался, как в «тяжелом металле» – по октавам.

– Что рожа, что рожа? Он же хипарь, металлист, он же зарежет и скажет, что так и было!

Ким счел нужным вмешаться в живое обсуждение собственной подозрительной внешности. Вмешаться можно было только ором. Что Ким и сделал.

– А ну, цыц! – заорал он, конечно же, на тональность выше предыдущей реплики.

Поскольку поезд спешно отходил в Незнаемое и Ким еле-еле поспел на него, то и нам некогда было описать его. Кима, а не поезд. Напомним лишь, что металлистом его обозвала и сама Настасья – когда он сиганул ей в объятия. Возникает вопрос: почему такое однообразие?

А потому такое однообразие, что ростом и статью Ким удался, что волосы у него были длинные, прямые, схваченные на затылке в хвост узкой черной ленточкой, что правое ухо его, мочку самую, зажала позолоченная серьга-колечко, что одет он, несмотря на жару, в потертую кожанку с самодельными латунными заклепками на широких лацканах, что на темно-синей майке у него под курткой красовался побитый временем офицерский «Георгий», купленный по случаю стипендии у хмурого бомжа в пивной на Пушкинской.

Отсюда – выводы.

Итак:

– А ну, цыц! – заорал он на теток, и те враз притихли. – Пассажиров хотите собрать? – уже спокойно, поскольку настала тишина, поинтересовался Ким. – Сейчас прибегут… Настасья Петровна, где вы ее выкопали, такую сварливую?.. – и, опережая Танькину реплику: – Ты меня не бойся, красавица, я тебя если и поломаю, так только в объятиях. Пойдет?

– Побежит прям, – менее мрачно сказала злая Танька, – разлетелась я к тебе в объятия, прям падаю… – а между тем вошла в купе, а между тем села рядом с Настасьей, а между тем протянула вполне приятным голосом: – Ох и выспалась я, Настасьюшка, ох спасибо, что не будила… Как тебя хоть зовут, металлист?

– Ким, – сказал Ким.

– Кореец, что ли?

Ким давно привык к «национальному» вопросу, поэтому объяснил вполне терпеливо:

– Русский. В честь деда. Сокращенно – Коммунистический интернационал молодежи.

– Хорошее имя, – все поняла Танька. – Политически выдержанное. Правда, из нафталина, но зато о ним – только в светлое будущее. Без остановок.

– Да я туда не спешу. Мне и здесь нормально.

– А чего ж на наш поезд сел?

– Он что, в светлое будущее намылился?

– Куда ж еще?.. Особым назначением, улица ему – самая зеленая… – потянулась всем телом, грудь напрягла, выпятила – мол, вон она я, лапочка какая… – Чайку бы я попила, а работать – ну совсем неохота…

– Балаболка, – незло сказала Настасья Петровна, плеснула Таньке заварки в чистый стакан. – Кипятку сама налей.

Та вздохнула тяжко, но встала – пошла к титану, А Ким скоренько спросил:

– Настасья Петровна, я ж говорил: я ведь и не взглянул, куда поезд… А куда поезд?

Настасья без улыбки смотрела на Кима.

– Русским же языком сказано: в светлое будущее.

– Это как это понимать? – обиженно и не без раздражения спросил Ким. Похоже: издеваются над ним бабы. Похоже: за дурачка держат.

А Настасья Петровна сложных переживаний студента попросту не заметила, сказала скучно:

– Станция такая есть. Новая. Туда сейчас ветку тянут: стройка века. Как дотянут, так и доедем. Литером.

Во-от оно что, понял Ким, название это, географический пункт, а вовсе не издевательство.

А почему бы и нет? Существуют же терявшие имя Набережные Челны. Существует уютный Ерофей Павлович. Существует неприличная аббревиатура Кемь… А сколько ж после семнадцатого года появилось новых названий, ни на что привычное не похожих, всяких там Индустриальных Побед или Кооперативных Рубежей, всяких там Больших Вагранок или Нью-Терриконов!.. Светлое Будущее на их фоне – прямо-таки поэма по благозвучию…

И уж Киму-то издеваться над мудреным имечком – грешно: о своем собственном помнить надо…

Другое дело, что не слышал он о такой стройке века: стальная магистраль «Москва – Светлое Будущее», в газетах о ней не читал, на институтских собраниях бурно не обсуждал. Ну и что с того? У нас строек века – как собак нерезаных. От БАМа до районного детсадика. В том смысле, что любая век тянется…

– А она далеко? – только и спросил Настасью.

– Далеко, – сказала она. – Отсюда не видно.

– В Сибири, что ли?

– Чего ты к женщине прицепился? – влезла в разговор Танька, вернувшаяся в купе. – Ну, не знает она. И никто не знает.

– Почему?

– Бригаду в состав экстренно собрали, без предупреждения. Кто не в рейсе, того и цапали. Я, например, с ночи. Приехала, а мне – сюрприз.

– А пассажиры? – Ким гнул свою линию.

– Что пассажиры?

– Они знают, куда едут?

– Может, и знают. А может, и нет. Спроси.

– Спрошу, – кивнул Ким. – Сейчас пойду и спрошу… – его пытливость границ, похоже, не ведала.

– Иди-иди, шнурки только погладь, – опять обозлилась Танька, да и Настасья Петровна с легким осуждением на Кима глянула: мол, скромнее надо быть, коли серьгу нацепил.

Ким был мальчик неглупый, сообразил, что своими пионерски наивными вопросами создал в женском ранимом обществе нервозную обстановку, грозящую последствиями. Последствий Ким не хотел, поскольку целиком зависел от милых дам – как в смысле ночлега, так и в смысле питания: про трешку он не соврал, столько и было у него в кармане джинсов, сами понимаете – особо не разгуляешься, надо и честь знать.

– Сюда бы гитару, – вспомнив о чести, тактично перевел он тему, как стрелку перевел – если использовать желдортерминологию, – сыграл бы я вам и спел. Хотите – из Розенбаума, хотите – что-нибудь из «металла»…

– Ой, а где ж ее взять? – встрепенулась Танька.

И Настасья Петровна равнодушной не осталась.

– У Верки нет? Я ее видела перед посадкой, в девятом она, кажется…

– Я сбегаю!

Но чувство долга у Настасьи Петровны было сильнее, чем чувство прекрасного. Таньку она осадила коротко:

– Сначала чаем пассажиров обеспечим, а потом и музыку можно.

Вот и предлог, решил Ким, вот и повод. Встал, звякнул «Георгием».

– Я схожу, – заявил. – В девятом, говорите? У Верки?

– Только возвращайся, – уже ревниво сказала Танька. – Ты у Верки не сиди, не сиди. Если хочет, пусть сама сюда идет.

– Ясное дело, – подтвердил Ким, уже будучи в низком старте, уже срываясь с колодок. – Верка для нас – средство, «металл» – цель…

И с этими непонятными словами унесся по вагону, оставив двум приютившим его женщинам сладкие надежды и свою спортивную сумку как гарантию вышеупомянутых надежд.

Окно в коридоре было открыто. Ким высунулся, хлебнул горячего ветра, увидел: по длинной лысой насыпи дугой изгибался спецсостав, впереди трудился все-таки тепловоз, гордость отечественного тепловозостроения. Ким насчитал за ним шестнадцать вагонов, включая Настасьин и Танькин, и только на одном имелась надпись – «Ресторан», а все остальные катились инкогнито, без опознавательных маршрутных трафареток, и ни один шпион не смог бы определить конечную цель поезда особого назначения.

В тамбуре курили.

Лысый мужик в ковбойке и тренировочных штанах шмалял суровый «Беломор», седой ветеран – весь пиджак в значках победителя многочисленных соцсоревнований, куда там Ким с одиноким «Георгием»! – слюнил «Столичную» сигаретку, сбрасывая пепел в пустую пачку, а парень в белой майке с красной надписью «Вся власть Советам!» пыхтел короткой трубочкой, пускал дым столбом и вещал.

Вот что он вещал:

– …ать мне на ихние хлебные лозунги, пусть больше платят за такую паскудную работу, где надбавка за вредность, а то я могу и…

Это было все, что услыхал Ким с того момента, как открыл тяжелую дверь в тамбур, до той секунды, когда парень оборвал текст и все курящие разом обратили мрачные взоры на пришельца.

– Привет, – сказал пришелец. – Бог в помощь.

Ответа не последовало.

– Далеко путь держите, мужики? – не отставал пришелец.

– Ты откуда такой дурной взялся? – отбил вопрос седой ветеран.

– Из Москвы, – довольно точно ответил Ким. – А что?

– Что-то я тебя не помню при оформлении…

– Я позже оформлялся, – мгновенно среагировал Ким. – Спецназначением.

– От неформалов он, – уверенно сказал борец за Советскую власть. – Я слыхал: от них кого-то заявляли…

– Точно-точно, – подтвердил Ким. – Меня и заявляли.

– Докатились, блин, – со злостью брякнул лысый, плюнул на «беломорину», затер ее об ладонь и кинул в угол. – Уже, блин, патлатых оформляют, докатились. А может, он «голубой», а? Ты блин, на серьгу посмотри, Фесталыч…

Ветеран Фесталыч с сомнением смотрел на серьгу.

Ким размышлял: врезать лысому в челюсть или стерпеть ради конспирации?

А парень с трубкой веско сказал:

– Серьга – это положено. Это у них по инструкции.

Но лысого он не убедил.

– А я на твою инструкцию то-то и то-то, – довольно подробно объяснил лысый свои действия в отношении неведомой инструкции, шагнул к Киму и замахнулся:

– Ты куда прешься, ублюдок?

Сладострастно улыбаясь, Ким легко отбил руку лысого и вторым ударом рубанул его по предплечью. Лысый ойкнул и бухнулся на колени.

– Эй, парень, не надо, – испуганно сказал Фесталыч. – Ну, ошибся человек. Ты же без пропуска…

– Ладно, живи… – Ким вышел из стойки, расслабился.

Лысый вскочил, прижимая руку к груди, баюкая ее: грубовато Ким его, жестковато… Но с другой стороны: хаму – хамово?..

– Я задал вопрос, – сухо сказал Ким: – Далеко ли путь держите? Как надо отвечать?

– До конца, – по-прежнему испуганно отрапортовал Фесталыч.

– Я серьезно, – сказал Ким.

– А серьезно, блин, такие вопросы не задают, – пробурчал лысый, все еще баюкая руку. – Сел в поезд и – ехай. А мучают вопросы, так не садись… У-у, гад, руку поломал…

Ким понял, что номер здесь – дохлый, ничего путного он не выяснит. Эти стоят насмерть. То ли по дурости, то ли по ретивости. Будет лезть с вопросами – слетит смутный ореол «оформленного спецназначением». Слетит ореол – отлупят. Он хоть и не слабак, но трое на одного…

– Береги лапу, лысый, – сказал Ким, – она тебе там пригодится…

Открыл межвагонную дверь: опять ветром дохнуло, гарью полосы отчуждения, а еще оглушило на миг громом колес, лязганьем, бряканьем, скрежетом, стуком…

– Стоять! – заорал «За власть Советов!». – Без пропуска нельзя!

– Стоять! – пробасил металлист-ветеран. – Хода нет!

– Стоять! – гаркнул лысый, забыв о больной руке. – Поворачивай! После третьего звонка нельзя.

Он-то, лысый, – краем глаза углядел Ким! – и выхватил из кармана… что?.. не нож ли?.. похоже, что нож… щелкнул… чем?.. пружинным лезвием?.. А кто-то – то ли ветеран, то ли борец за Советы – свистнул за спиной Кима в страшный милицейский свисток, в гордый признак… или призрак?.. державной власти.

– Стоять!..

…А еще оглушило на миг громом колес, лязганьем, бряканьем, скрежетом, стуком, – но Ким уже в другом вагоне оказался и другую дверь за собой плотно закрыл.

В кинематографе это называется «монтажный стык».

В новом эпизоде тоже был тамбур, но – пустой. Тамбур-мажоры остались по ту сторону стыка. За мутным стеклом плыло – а точней расплывалось, растекалось сине-бело-зеленым пятном без формы, без содержания, вестимо, даже без контуров – до боли родное Подмосковье. Теоретически – оно.

Что за черт, глупо подумал Ким, такой бешеной скорости наш тепловоз развить не может, мы не в Японии… Ой, не в тот поезд я прыгнул, уже поумнее подумал Ким, лучше бы я вообще никуда не ездил, лучше б я на практику в театре остался… А с этим составом происходит какая-то хреновина, совсем умно подумал Ким, какая-то мистика, блин, наблюдается…

Тут он к месту употребил кулинарное ругательство лысого, знакомое, впрочем, любому школьнику.

Но – шутки побоку, надо было двигаться дальше.

Именно лысый-то и достал, как говорится, Кима. Не Настасья Петровна и Танька с их таинственно-спешными сборами и «хорошей московской» в товарном количестве. Ни сам спецсостав из шестнадцати вагонов без опознавательных знаков. Ни странный пейзаж за окном – так в глубокой древности снимали в кино «натуру», крутили перед камерой реквизиторский барабан с наклеенной пейзажной картинкой. Но здесь слишком быстро крутили: отвлеклись ребята или поддали накануне по-черному… Все это по отдельности и вместе могло достать кого угодно, но Кима достали лысый, ветеран и «За власть Советов!», достали, притормозили, заставили задуматься. И, если честно, испугаться.

Ким не терпел мистики. Ким вырос в махоньком среднерусском городке в неполной, как теперь это принято называть, семье. Неполной она была по мужской части. Папашка Кима бросил их с матерью, всего лишь месяца два потерпев загаженные пеленки и ночные вопли младенца, вольнолюбивый и нервный папашка подался на север или на восток – за большими бабками, то есть деньгами, за туманом и за запахом тайги, оставив сыну комсомольско-корейское имя, ну и, конечно, фамилию – она проста, не в ней дело. Мать, не будь дура, подала на развод и на алименты. Развод дали без задержки и навсегда, а алименты приходили нерегулярно и разных размеров: иногда трешник, иногда двадцатка. Если с туманом и тайгой у беглого папашки все было тип-топ, то с большими бабками, видать, ничего не выгорело.

Впрочем, ни мать, ни Ким по нему не сохли: нет его, и фиг с ним. Мать работала на фабрике – там, конечно, фабрика имелась в родном городке, ну, к примеру, шишкомотальная или палочно-засовочная, – зарабатывала пристойно, на еду-питье хватало, на штаны с рубахой да на школьную форму – тоже, а однажды хватило и на билет в театр, где давала гастроль хорошая столичная труппа. Этот культпоход и определил дальнейшую судьбу Кима. Судьба его была прекрасна и светла. Он играл и ставил в театральном кружке Дома пионеров. Он играл и ставил в студии городского ДК имени Кого-То-Там. Он имел сто грамот и двести дипломов за убедительную игру. И как закономерный итог – три года назад поступил в суперэлитарный, суперпрестижный институт театральных звезд, но не на факультет звезд-актеров, как следовало ожидать, а на факультет звезд-режиссеров, ибо по характеру был лидером, что от режиссера и требуется. Кроме таланта, естественно.

Биография простого советского паренька начисто разбивает пошлые аргументы тех критиканов, которые считают, будто в литературу и искусство нашей социалистической родины можно протыриться только по блату или по наследству.

Кстати, принадлежность Кима к миру театра объяснит все уже приведенные и еще ожидаемые метафоры, эпитеты и сравнения, аллюзии и иллюзии, ловко прихваченные из данного мира.

Однако вернемся к мистике. Ким не терпел ее, потому что его воспитание было построено на реальных и даже приземленных понятиях и правилах. Чудес не бывает, учила его мать, манна с неба не падает, дензнаки на елках не растут, все надо делать самому: сначала пошевелить мозгами, а потом – руками. И все кругом так поступают, в чудеса не веря. Кто-то – лучше шевелит мозгами, а кто-то – руками, отсюда – результаты.

Ким стоял в пустом тамбуре и думал. Искал реальную зацепку для объяснения происходящего. Оно, происходящее, пока виделось некой большой Тайной, про которую никто из встреченных Кимом не знал и, похоже, знать не стремился. Встреча с компанией лысого тоже ничего не прояснила, но зацепку дала: тамбурмажоры делали дело. Они охраняли. Или сторожили. Или караулили. Короче – тащили и не пущали.

Правда, Ким не исключал, что сами опричники-охранники толком не ведали, кого и куда они должны не пущать, но и это вполне укладывалось в известные правила игры: шестерки, топтуны, статисты не посвящаются в суть дела, они – функциональны, они знают лишь свою функцию. А если никакой игры нет, если почудилась она будущему режиссеру, если они никого не охраняли, а просто-напросто курили, выйдя из тесного купе для некурящих? Будь они при деле, рванули бы сейчас за Кимом, догнали бы и отмутузили. А они не рванули. Остались в своем тамбуре. А вагон перед Кимом – не таинственный, не охраняемый, а самый обыкновенный. И умерь свои фантазии, парень, не возникай зря…

Так было бы славно, подумал Ким.

Но режиссерский глаз его, уже умеющий ловить нюансы в актерской игре – да и вообще в человеческом поведении! – вернул в память престранное волнение опричников, необъяснимый испуг от каратистских скоростей Кима и – сквозь дверное стекло! – застывшие, как при игре в «замри», фигуры, которым по роли, по режиссерской разводке нельзя перейти черту…

Какую черту?

А ту, образно выражаясь, что мелом на сцене рисуют плохим актерам, обозначая точные границы перемещений. Но Ким-то актер хороший, он эту черту даже не заметил. И оказался в другом вагоне, где быть ему не положено. И тамбур-мажорам не положено. Но они – там, а он – здесь. Судьба.

Если честно, ситуация все же попахивала мистикой. Не сумел Ким все объяснить, разложить по полочкам, развесить нужные ярлыки и бирки. Но в том-то и преимущество юного возраста, что можно, когда подопрет, легко выкинуть из логической цепи рассуждений пару-тройку звеньев – только потому, что они не очень к ней подходят: то ли формой, то ли размерами, то ли весом. Выкинул и пошел дальше. К цели.

А как пошел?

Точнее всего: играючи. Ким же без пяти минут режиссер, мир для него – театр, а непонятный мир, соответственно, – театр абсурда. И пусть все остальные ведать не ведают, что они – актеры в театре Кима, что они не живут, а лицедействуют. Киму на это начхать: пусть думают, что живут. Его театр начинался не с вешалки, а с чего угодно, с вагонного тамбура, например…

Ким легко открыл дверь из тамбура в вагонный коридор и… замер – оторопев, остолбенев, одеревенев, опупев. Выбирайте любое понравившееся деепричастие, соответствующее образу.

И было от чего опупеть!

Вагона Ким не увидел. То есть вагон, конечно, имелся как таковой – что-то ведь ехало по рельсам, покачивалось, погромыхивало! – но ни купе, ни, извините, туалетов, ни даже титана с кипятком в нем не было. Только крыша, пол, стены и окна в них. Занавески на окнах. Ковер на полу – не обычная дорожка, а настоящий ковер, с разводами и зигзагами. А на ковре – длинный многоногий стол, за коим сидело человек десять-двенадцать Больших Начальников, перед каждым лежал блокнот и карандаш, стояла бутылка целебного боржома и стакан, и все Большие Начальники внимательно слушали Самого Большого, который сей стол ненавязчиво возглавлял. Славная, заметим, мизансцена. Неожиданная для Кима.

Так, вероятно, было за секунду до его появления. А в саму секунду появления все присутствующие удивленно повернули умные головы к Киму, а Самый Большой Начальник прервал речь и вежливо сказал:

– Заходите, товарищ. Ждем.

Почему Ким решил, что перед ним именно Большие Начальники?

Причин несколько. Во-первых, вагон. Простые советские граждане в таких вагонах не путешествуют, им, простым, полку подавай, бельишко посуше, вид из окна. Во-вторых, простые советские граждане в таких вагонах не заседают, они вообще в вагонах не заседают. В-третьих, дуракам известно, что Большие Начальники даже в сильную жару не снимают пиджаков и тем более галстуков. Эти не сняли. А на дворе – как и в вагоне – стояла приличная времени жара.

Не аргумент, скажете вы. Никакой не начальник Ким, скажете вы, тоже потеет – не в пиджаке, так в кожанке своей металлизированной. Все так, подмечено верно, но причины-то одни и те же. И современный студент-неформал, и Большие Начальники пуще всего на свете страшатся развеять придуманные и взлелеянные ими образы. По-заграничному – имиджи. У неформала – свой, у формалов (простите за новообразование) – свой. Другое дело, что у Кима этот страх со временем пропадет, а у этих… у этих он навсегда…

Ну и тон, конечно, соответствующий – в-четвертых:

– Заходите, товарищ. Ждем.

Все-таки реакция у Кима была отменной, актерски отточенной. Замешательство – считанные доли секунды, и тут же мгновенная группировка – скромная поза, мягкая улыбка, вежливый ответ:

– Прошу прощения. Задержался в райкоме.

И, похоже, не попал с репликой.

– Э-э, в каком райкоме? – осторожно спросил Самый Большой Начальник.

– В своем, – импровизируя, спасая положение, подпустил туману Ким, – в родном, в единственном, в каком же еще… – и добил их чистой правдой: – Еле-еле на поезд успел. На последнюю площадку прыгал.

– А-а, – с некоторым облегчением протянул Самый Большой, – во-от почему-у вы из вагона сопровождения появились… Ваша фамилия, простите…

– Без фамилии, – мило улыбаясь, сказал Ким. – Не заработал пока. Просто Ким… – и быстро добавил: – Имя такое. Не корейское. Аббревиатура: Коммунистический интернационал молодежи. В честь деда, первого комсомольца-интернационалиста.

– Эт-то хорошо, – кивнул Самый Большой Начальник, совсем уже успокоившийся. Комсомольское имя полностью притупило его профессиональную бдительность. – Присаживайтесь. Включайтесь. Мы тут обсуждаем весьма серьезный вопрос.

– Не сомневаюсь, – подтвердил Ким, скромно усаживаясь в дальнем от Самого Большого конце стола рядом с Большим Начальником в шевиотовом пиджаке и напротив Большого Начальника в импортном твиде.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю