Текст книги "Ряд волшебных изменений милого лица"

Автор книги: Сергей Абрамов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

– Баранки гну, – автоматически ответил Стасик, но, вспомнив, где находится, поднял лицо к окну аппаратной и крикнул невидимой из студии Манане: – Вырежи потом, ладно? – И продолжил: – А письма любимым актерам писала? На "Мосфильм" писала? На Шаболовку, на тогдашний телецентр, писала?

– Нет, конечно, – засмеялась Ленка. – Мне некогда было.

– А чем ты, интересно знать, занималась?

– В школе училась. В Щукинское готовилась.

– С первого захода попала?

– С первого.

– А те, кто пишет, на предварительном туре отваливают, как в море корабли. И ладушки: туда им и дорога! Может, писать перестанут, гра-фо-ма-ны... О чем мы здесь говорим, Ленка? Ты не хуже меня знаешь, как эти дураки и дуры – дур, правда, гораздо больше! – портят нам жизнь. Как они нас караулят, как звонят по ночам, как пишут – опять пишут! записочки. Взял бы автомат, выстроил бы всех и...

– Стоп! – прогремел в студии командирский бас Мананы. – Ну-ка, родненькие, подождите", я сейчас спущусь, разберемся...

Осветители вырубили свет. Стало значительно темнее и прохладнее.

Ленка встала из нагретого кресла, прошлась по жесткому коверону, расстеленному на подиуме перед молчащими камерами, остановилась перед Стасиком:

– Ты, брат, спятил?

– Сговорились вы все, да? – возмутился Стасик. – В чем я не прав, в чем?

– Ты забыл, где находишься?

– Я прекрасно помню, где нахожусь. Но я, прости меня, не понимаю, почему я должен говорить не то, что думаю, а то, что нужно Манане и ее начальству.

– Потому что ты в данный конкретный момент работаешь на Манану и ее начальство. – Тяжелая, с толстыми ногами-тумбами, Манана ходила по студии в мягких растоптанных тапочках, вот и подкралась неслышно, хотя не ставила перед собой такой цели. Скорее, она бы сейчас охотно выполнила недосказанное последнее желание Стасика – про автомат, только прицелилась бы как раз в Стасика с Ленкой, а вовсе не в тех телеабонентов, что вызвали к жизни описываемую передачу. – Стае, я тебя не узнаю.

– Сумасшедший, да?

– Нет, дорогой, ты не сумасшедший, ты хуже: ты провокатор. Ты зачем про автомат сказал? Ты хочешь, чтоб меня уволили? Ты говорил, что все бездарны, – я молчала. Ты говорил, что они дуры, – я не вмешивалась. Я все писала! Ты со мной не первый раз работаешь. Нам с тобой хорошо было: ты меня понимал, я тебя понимала. – Манана, родившаяся и выросшая в Москве, говорящая безо всякого намека на акцент, когда волновалась, строила фразы так, что они выглядели этаким подстрочником-переводом на русский. – Я тебя просила: Стасик, дорогой, поговори о работе актера, расскажи о том, какая она очень трудная, объясни, что слава – ерунда, тактично поговори, как с детьми, не обижай их. А ты что?

– А я, Мананочка, не Песталоцци и не Макаренко. У меня иная специальность. И когда я сижу на приемных в институте, я от бездарей не скрываю, что они бездари.

Подала голос Ленка:

– Стасик, не заносись, я слыхала, как ты заливаешь. "Девушка, вам надо подумать о другой профессии, вы молоды, вы красивы, у вас все впереди, а у нас в вузе слишком высокие требования..." Ну и так далее. Поешь, как соловушка, только в ушко не целуешь. Хотя, может, и целуешь. Потом... Да с таким подходом любая поверит, что ее стезя не театральная.

– Я так говорил? – удивился Стасик.

– Точно так.

– Тогда я тоже бездарь. И трус. Но больше трусом не буду. Не нравится, что я сказал, – стирай, Манана. Я в твоей передаче не участвую. Я врать не хочу. Пока! – И пошел из студии.

– Догони его, – быстро сказала Манана Ленке. – Мне он не нравится. Всегда такой нормальный, а сейчас... Догони, успокой. Я позвоню.

Ленка кивнула, чмокнула Манану в усы и помчалась за Стасиком, пока он не пропал, не растворился в бесконечных и запутанных, как лабиринт, коридорах телецентра.

Манана, подбоченившись, действительно став похожей на бочку с ручками, неодобрительно смотрела им вслед. Быть может, прикидывала, кого пригласить на передачу вместо Стасика.

– Будем стирать, Манана? – через репродуктор спросили ее из аппаратной.

Манана повернулась к микрофону:

– Подождем пока. Подумаем... – Отошла в сторону, сказала вроде бы самой себе: – А вдруг именно такой передаче быть?.. Кто знает?.. Во всяком случае, не я...

Ленка догнала Стасика в холле перед лифтами.

– Пойдем вниз, кофе попьем, – предложила она.

Стасик глянул на часы: третий час уже, домой, как и предупредил Наталью, он не попадет.

– Лучше пообедаем.

– Уговорил.

От салата до компота полчаса пробежало. За эти полчаса у Стасика с Ленкой, посланной Политову в успокоение, состоялся разговор отнюдь не успокоительный.

Примерно такой:

– Допустим, Стае, ты прав, – сказала Ленка. – Сопли развешивать глупо и недостойно. Будем говорить правду, будем жить честно, ломать крылья мельниц. Красота! А как жить?

– Так и жить. Что, непонятно?

– Историю психа из Ламанчи помнишь?

– Надеюсь, "псих" – это неудачная гипербола, а, птица моя метафоричная?

– Парабола. Отвяжись... Помнишь или нет?

– Я пять сезонов играл этого, как ты изволила выразиться, "психа".

– И ничего не понял?

– В те годы я просто играл. Писали, что неплохо.

– Даже хорошо, кто спорит. Но ты сам говоришь: играл. А жить так нельзя.

– Я тебе напомнил Дон Кихота? Спасибо, птица, тронут. Но, увы, комплимента недостоин. Не заработал пока.

– А сегодня у Мананы?

– Что сегодня! Просто попытался честно сказать честную истину. Это не донкихотство. Это пародия на него.

– Кому нужна твоя истина? Именно эта, эта, я не имею в виду истину вообще.

– Птица, оказывается, есть истина вообще и истина в частности? Любопытно, любопытно... А что касается девочек и мальчиков, рвущихся в актеры ради мирской славы, так их надо крепко бить по рукам. Ради них самих. Ради истины вообще! Бить, а не уговаривать. Пардон за сравнение, но все эти телепередачи напоминают мне историю про некоего жалетеля, который рубил собаке хвост по частям – чтоб не так больно было, чтоб не сразу.

– Стасик, черт с ними, с юными маньяками. Я о тебе. Ты же превосходно умел идти на компромисс с истиной. Когда жизнь требовала. Заметь: я не говорю – против истины. Но на компромисс.

– Мне стыдно.

– И давно?

– Какая разница! Главное – стыдно. Я больше не буду.

– Не ломай комедию, ты не ребенок. Я серьезно. Ты что, решил вступить в ряды борцов за правду?

– Мне надоело непрерывно врать, птица. Театр для себя... Если хочешь, я устал.

– С каких пор, железный Стасик?

– Я не железный. Я гуттаперчевый. Это меня и губит. А так хочется быть железным! Как, знаешь, что? Как мой "жигуленок".

– Наташка сказала, что он сильно помят.

– Зато он летал, птица. И еще чуть-чуть плавал.

– Позавидовал "жигуленку"?

– В некоторой степени.

– Стасик, ты псих!

– Психи – люди вольные, бесконтрольные! Вот выправлю себе справку – и лови меня!.. Да, кстати, ты куда сейчас?

– Домой. Потом в театр. У меня "Ковалева из провинции".

– Оставь ключик.

– Ради бога! Но прости за наглость: как твоя Кошка сочетается с любовью к правде? Это театр для кого?

– Ах, птица ты моя мыслящая! Спасибо за информацию к размышлению. Я пораскину тем, что осталось у меня после полета над Москвой.

– Что осталось, то сдвинулось, – сказала Ленка вставая. – Ключ будет в почтовом ящике, как всегда. Чао!.. Да, тебя подвезти?

– Я теперь пешеход. Или не знала?

– Наталья сказала, но я, честно, не очень поверила. Надолго хватит?

– Посмотрим, – Стасик все сидел за пластиковым столом, снизу вверх глядел на Ленку хитрым голубым глазом, второй по обыкновению сощурил: утверждал, что так, в полтора глаза, ему собеседник понятнее.

И Ленка вдруг спросила:

– Стасик, а ты не притворяешься?

– В чем?

– Да во всем. В пешеходстве, в правдолюбии, в рыцарстве своем малиновом.

– Не понял.

– А ты подумай. – В голосе Ленки, до того озабоченном, вдруг зазвучала нахальная насмешка, будто что-то поняла Ленка, до чего-то додумалась, до чего-то, никому неведомого, и легко ей стало, легко и весело. – И я подумаю. Еще раз чао! – И постучала каблучками по линолеуму, скрылась в телелабиринте.

– Какао, – ответил Стасик в никуда, помолчал, потом серьезно сказал себе: – Я подумаю...

Из автомата внизу он позвонил Кошке и договорился встретиться у Ленки в пять часов. Кошка, правда, спросила:

– Ты за мной не заедешь?

– Не на чем.

– Что случилось?

– Леденящая душу история. Встретимся – доложу. И отправился, как некогда писали стилисты-новеллисты, утюжить московские улицы.

Кто-то умный сказал: литература не может копировать жизнь. Литература отражает ее, но и дополняет; так сказать, реставрируя, обогащает. Придуманное ярче увиденного...

Наверно, это верно, простите за идиотский каламбур. Но что делать прозаику, если его герой вдруг попадает в абсолютно банальную ситуацию? Описывать – стыдно, коллеги по жанру упрекнут в отсутствии фантазии. Не описывать – нельзя, поскольку ситуация здорово "работает" на характер героя... Альтернатива ясна: описать, но как можно короче, буквально в несколько абзацев, как недавно, историю с подъемом из воды политовского "жигуля".

Было так. Шел Стасик в элегантных – сухих! – мокасинах по Красноармейской улице, засунув руки в тесные карманы вельветовых штанов, расстегнув до пупа рубашонку – по причине африканской жары чуть ли, как и Политов, не сошедшего с ума сентября. Шел он себе, насвистывал мелодийку из репертуара ансамбля "Дюран, Дюран", ни о чем не помышлял – весь в ожидании встречи с Кошкой – и вдруг в районе аптеки узрел двух юных граждан, возможно, тех, кто спрашивал у телеманан совета, как стать актером. Два будущих созидателя общества, похоже, ровесники Ксюхи или чуть помладше, выясняли отношения с девушкой того же возраста, выясняли громко, не обращая внимания на публику, и малоцензурные выражения сильно покоробили поющую в данный момент душу Стасика.

Претензии к подруге звучали примерно так:

– Что ж ты, трам-та-ра-рам-пам-пам, ушла вчера с этим та-ра-ри-ра-ру-ра-ра, повидла гадкая?

И вроде бы даже собирались врезать изменившей подруге в район глаза.

А народ шел мимо и делал вид, что эти трое из народа вышли, как поется в старой хорошей песне, и уже не имеют к нему никакого отношения. А посему любое вмешательство извне алогично.

А Стасик так не считал. Сегодня. Еще вчера он тоже прошел бы мимо, не задев молодежь отцовским советом, а вернее, даже проехал бы, не заметив конфликта, по причине высокой скорости отечественных легковых автомобилей. Но, повторяем, сегодня его что-то подтолкнуло к компании, и он, вынув на всякий случай руки из тесных карманов вельветовых штанов, сказал именно по-отечески:

– Поспокойнее нельзя, сынки? Люди кругом, дети... Вроде он не за девушку беспокоился, вроде он за окружающих детей волновался, за их несформировавшийся лексикон.

– Вали отсюда, старый! – на миг обернувшись, бросил Стасику один из ребяточек.

И определение "старый" весьма покоробило обидчивого Стасика.

Он резко взял парнишек за шиворота ковбойских рубашек – на первый взгляд фирмы "Рэнглер": не слабо одевались мальчики! – рванул на себя и резко сдвинул их крепкие лбы. Лбы стукнулись, как бильярдные шары, издав звонкий костяной звук. Парням, этого не ожидающим, стало больно, и один, извернувшись, ухитрился вмазать Стасику по скуле. Мухи не обидевший Стасик, не любящий вмешиваться в уличные конфликты, наблюдающий жизнь из окна личного авто, вдруг оказался в ее гуще и понял, что там, в гуще, тесно, там иногда даже бьют...

И от всей души, до сих пор поющей нечто из репертуара ансамбля "Дюран, Дюран", Стасик рубанул парням ребром ладони по мощным шеям, рубанул по очереди, но практически не задержавшись, а ладошка у Стасика, отметим, была хорошо набита долгими тренировками.

Шеи не выдержали...

Чтоб не утомлять читателей подробностями уличного боевика, быстренько закруглимся. Невесть откуда взялась желто-синяя машина ПМГ, из оной неторопливо вышли трое в серых... чуть было по традиции не написал "шинелях", но вовремя вспомнил о температуре по Цельсию... рубашках с погонами, Стасик немедленно "слинял", избегая контакта с органами власти по одной причине: мог из-за протокольных подробностей опоздать к Кошке...

...Итак, как герой стихотворения С.Я.Маршака ("ищут пожарные, ищет милиция"), Стасик покинул поле битвы, остался неизвестным и лишь поймал на прощание томный взгляд, многообещающий, зазывный промельк глаз спасенной им незнакомки, которая тоже быстро сбежала с места происшествия: в ее планы явно не входило общение с передвижной милицейской группой, тут они со Стасиком были едины.

А скула болела, и, возможно, там намечался кое-какой синячок. Стасик поспешил к Ленке, чтоб посмотреть на себя в зеркало прежде, чем показаться Кошке. Если вы попросите одним словом описать его состояние после... э-э-э... легкой разминки, то можно уверенно ответить: удовлетворительное. Как в смысле физическом, так и в моральном.

А проще – Стасик был доволен собой...

Синяк на скуле виднелся, но не очень. Юный ковбой вмазал Стасику снизу, и, если не задирать голову, синяка можно и не заметить. Кошка и не заметила, бросилась Стасику на шею, обцеловала, будто и не было позавчерашней размолвки, не было непонятной холодности Стасика – для нее, для Кошки, непонятной, – в ответ на ее вполне объяснимые претензии. Для нее, для Кошки, объяснимые.

Совершив целовальный обряд, Кошка уселась в Ленкино рабочее кресло у письменного стола, положила ногу на ногу – зрелище не для слабонервных! закурила ментоловую сигаретку и спросила:

– Так почему ты без машины? Что стряслось?

Стасик рассказал. Ни одной подробности не упустил. Особенно напирал на выпадение сознания и наступившие затем необратимые изменения в психике. Это Стасик сам для Кошки диагноз поставил – про необратимые, никто ему, как вы знаете, сие не утверждал. Но раз все кругом, как заведенные, твердят: сошел с ума, спятил, сбрендил, с катушек слез, то любой на месте Стасика сделал бы единственный вывод и поделился бы им с близкой подружкой.

– Я абсолютно нормален, – заявил Стасик. Так, впрочем, считают все сумасшедшие. – А вокруг сомневаются. Жена сомневается. Ленка сомневается. Мананка сомневается.

– Кто такая Мананка? – подозрительно спросила ревнивая Кошка.

Жену она терпела постольку-поскольку, к Ленке относилась в общем-то с симпатией, но еще какие-то конкуренты – это уж чересчур!

– Режиссерша на телевидении, – объяснил Стасик.

– Что у тебя с ней?

– У меня с ней телепередача. – Стасик, когда надо, умел проявлять воловье терпение. – То есть, похоже, _была_ телепередача. Теперь Мананка меня попрет.

– За что?

– За правду...

И Стасик выдал на-гора еще один рассказ, суть коего мы уже знаем.

– Бе-едный, – протянула Кошка, аккуратно загасила в керамической пепельнице белый, в розовой помаде, сигаретный фильтр, протянула Стасику две длинные загорелые руки, на тонких запястьях легко звякнули один о другой золотые браслеты. – Иди сюда...

Кто устоял бы в подобной ситуации, скажите честно? Кто?! Только исполины духа, могучие укротители плоти, хранители извечных моральных устоев.

Стасик не был ни тем, ни другим, ни третьим, но устоял.

– Минуточку, – сказал он Кошке и сделал ладонью расхожий знак "стоп": поднял ладонь, отгородившись от Кошкиных притязаний. – Нам надо расставить кое-какие точки над кое-какими "i".

– Зачем? – торопливо спросила Кошка, уронив прекрасные руки на еще более прекрасные колени. Ей не хотелось ставить точки, ей хотелось иного, да еще она а-атлично помнила, чем закончился позавчера подобный "синтаксический" процесс.

– Не я начал, птица моя скандальная. Мы расстались с тобой, не договорив или, как сказал поэт, "не долюбив, не докурив последней папиросы". – Если Стасик на минуточку становился пошляком, то, значит, он замыслил что-то серьезное и ему требовались какие-то отвлеченные фразы, чтобы не задумываться, чтобы сосредоточиться на главном: – Ты искала ясности, я верно понял?

– Стасик, прекрати нудить... Ну что ты нудишь и нудишь?

– А чего ты прошлый раз нудила?.. Нет, птица, понудим еще немножко. Понудим на тему нашей нетленной любви. Скажи: ты меня любишь?

– Очень, – быстро сказала Кошка. Вероятно, Кошка не слишком врала: она любила Стасика _по-своему_. А что Кошка вкладывала в понятие "любовь", никто объяснить не смог бы, даже она сама. Абстрактным оно для нее было, понятие это вечное и земное. Как бесконечность, например. Все мы знаем, что Вселенная – бесконечна. Знаем точно, верим Эйнштейну на слово, а представить себе бесконечность – плоскую лежачую восьмерочку в Эвклидовом трехмерном пространстве – тут нашего здравого смысла не хватает. Только и остается – верить...

Кошка верила в любовь, как в бесконечность: привычно и не задумываясь над глубоким смыслом темного понятия.

– Умница, – одобрил Стасик. – И я тебя тоже люблю.

Говоря эту фразу, Стасик малость хитрил. Он имел в виду любовь плотскую – раз, любовь к прекрасному – два, любовь к привычке – три, а все вместе, будучи сложенным, вполне укладывалось в классическое признание Стасика. Дешево и сердито.

– Так в чем же дело? – опасливо спросила Кошка. Она боялась Стасика, как мадам Грицацуева – бессмертного героя бессмертного романа. Когда Стасик начинал _говорить_, ни к чему хорошему это не приводило. Кошка сие поняла на собственном опыте. Пусть небольшом, но все же...

– Дело в следующем, – жестко начал Стасик. – Выслушай меня и запомни. Захочешь – сделай выводы. Сегодняшний сеанс выяснения отношений последний, больше мы ничего выяснять не станем. Просто будем жить, будем встречаться, будем любить друг друга – кто как умеет, – но ничего требовать друг от друга не стоит. Не получится. Я обещал уехать с тобой в Пицунду – не получится. Я обещал встречаться с тобой как минимум через день – не получится. Я обещал выводить тебя "в свет" – не получится... Пойми, я люблю тебя, прости за термин, избирательно: только здесь, у Ленки. За пределами ее квартиры, за дверью моей машины, которой, к слову, у меня теперь нет, ты исчезаешь. Пусть не из памяти, но из жизни. Там я люблю работу, жену, дочь, своих немногочисленных друзей. Там тебя нет. Ты здесь. И все... Ты хотела ясности – яснее некуда. Не обижайся на прямоту, мне надоело врать.

– Стасик! – Кошка прижала к матово просвечивающим щекам тонкие пальцы в фамильных бриллиантах и изумрудах. – Что такое ты говоришь, Стасик?

– То, что думаю.

– Ты сошел с ума!

– Наконец-то, – довольно сказал Стасик. – А я все жду и жду: когда же ты заметишь? Устал даже...

– От чего устал?

– Не от чего, а почему. Ждать устал.

– Кого ждать? Стасик знал по-бабски точную и расчетливую манеру Кошки нелепыми, не к месту, вопросами увести собеседника от опасной темы, заставить его разозлиться на _другое_, забыть о главном. Не на того напала!

– Ты мне зубы не заговаривай, птица. Ты мне ответь: поняла меня или еще разок болтануть? Я терпеливый, я могу и еще...

– Не надо, – быстро сказала Кошка. – Я все поняла.

– А коли так, прекрасно!

Стасик, как давеча Кошка, протянул к ней руки, пальцами пошевелил, подманивая, но Кошка резко поднялась, перебросила через плечо крохотную, плетенную из соломки сумочку на бессмысленном длинном ремешке.

– Ничего не прекрасно, – зло сказала она. – Ты, видимо, сам не понимаешь, что оскорбил меня, оскорбил глубоко и больно, до глубины души!

– Ах, ах, – подбросил дровишек в огонь Стасик. И огонь вспыхнул пожаром.

– Дурак! – крикнула Кошка. – Кретин! Ты еще пожалеешь! Не провожай меня! – И бросилась к двери. Там притормозила, добавила: – Я тебе не девка уличная!

И ушла. Так дверью саданула, что штукатурка об пол шмякнулась. Здоровый кусок, Ленка вычтет за ремонт.

– А с другой стороны, на чем бы я ее проводил? – задумчиво спросил себя Стасик, подходя к окну.

По улице внизу бежала Кошка, размахивая рукой проезжающему частнику-"волгарю", калымщику и хапуге. "Волгарь" притормозил и увез Кошку, чтобы заработать не учтенный финорганами рубль.

Странно, но Стасик не чувствовал ни огорчения, ни тем более раскаяния. Если уж говорить о каких-то его чувствах, то надо упомянуть облегчение. Будто камень с души свалился. И, следуя Кошкиной логике, глубоко ранил ее душу. Закон сохранения вещества. Или закон сообщающихся сосудов. Одно из двух...

Но пора идти домой. Пешком от "Аэропорта" – путь неблизкий. Пока дойдешь, мамуля свое радиоговорение завершит.

Ввалился в квартиру, сбросил запыленные ботиночки, прямо в уличном, в любимый свой халатик не переодеваясь, повалился на диван. Устал как собака. Сравнение взято из В.И.Даля, но, считал Стасик, требовало уточнений. Какая собака? Дворовая? Комнатная? Охотничья?.. Стасик устал, как борзой пес, с рассвета до полудня гнавший косого по долинам и по взгорьям.

Радиоточка, слышная из кухни, голосом мамули сообщила: "В торжественной обстановке представители лучших бригад стройки уложили первый кубометр бетона в русловую часть плотины". Потом – про тружеников села, потом – про соревнования по спортивному ориентированию, потом – про капризы погоды, милые капризы сентября в разных краях нашей необъятной страны. Мамулина трудовая вахта подходила к концу. В квартире плавала настоянная на дворовой пыли тишина.

– Есть кто дома? – громко спросил Стасик. В дверях гостиной неслышно, как кентервильское (или кентерберийское, Стасик точно не помнил) привидение, возникла, материализовалась, телетранспортировалась Ксюха.

– Чего тебе? – неуважительно спросило привидение.

– Интересуюсь, – нежно объяснил Стасик, ложась на бок, подтягивая под щеку декоративную строчевышитую подушечку, изделие народных умельцев. Будем ужинать или маму подождем?

– Экий ты стал благородный! – с деланным восхищением произнесла Ксюха. – Раньше ты не спрашивал – орал, как оглашенный: "Еды мне, еды!"

– Мало ли что раньше было! Раньше вон и погода в необъятной стране стабильно развивалась: летом – лето, зимой – зима. А сейчас? Слыхала, как мамуля по радио волновалась? В Закавказье снег выпал, а в Архангельске загорают. Непорядок... Ты садись, садись, поговори с отцом, родной все-таки, не исключаю – любимый.

– Любимый, потому что единственный. Не с кем сравнивать, – сказала Ксюха, усаживаясь напротив дивана в кресло, ноги под себя поджимая, сворачиваясь в клубок, что указывало на недюжинную пластику будущей актрисы, на гибкость членов, удивительную при таком росте.

– А хотелось бы сравнить? – Легкая переброска теннисного мячика через сетку, тонкий звон клинков, осторожный обмен ударами в перчатки.

– Не отказалась бы. Ради спортивного интереса.

– Порол я тебя мало, пока поперек лавки лежала.

– Папуля, поезд ушел, я теперь вдоль лавки не умещусь.

– И в кого ты такая наглая, птица?

– В тебя, в кого еще.

– Да, ты права, я бесстрашен и ловок. – Качества, далекие от понятия "наглость", но Стасика сейчас не очень заботила логика беседы. – Знаешь, я сегодня совершил небольшой подвиг. Я спас девушку из лап хулиганов.

– Как же тебе удалось?.. Ах да, я забыла, ты у нас теперь пехом топаешь!.. Подробности, папуля, подробности!

– Видишь синяк? – Стасик с удовольствием задрал голову и показал небольшой, размером в пятак, кровоподтек. – След коварного удара... – И он в красочных подробностях, в отличие от автора, описал случай на Красноармейской улице, несколько, впрочем, приукрасив и свое поведение, и внешние данные спасенной.

Рассказал все и вдруг сообразил: а чего это, интересно, он делал на Красноармейской улице, в дальней дали от учреждений культуры? Вдруг да полюбопытствует Ксюха.

Но Ксюха пропустила мимо ушей географические подробности, Ксюху иное заинтересовало.

– Папуля, ты и впрямь заново родился! Ты же у нас зря на рожон не лезешь, ты же сам меня учил: неоправданный риск неоправдан, а значит, глуп. Не так ли?

– Во-первых, что считать неоправданным риском... Ты ухватила форму, но не поняла суть. Если бы там было двадцать хулиганов с винчестерами, я бы не полез в драку, я бы милицию вызвал – с танками и базуками. Но их было только двое. А с двумя, птица, ты знаешь, я справлюсь походя. Это физическая сторона дела. Теперь о морально-этической. Девушка беззащитна? Факт. Хотя, не исключаю, она чем-то провинилась перед собеседниками, но так оскорблять даму, прилюдно... Фи!.. Тем более, птица, пешеходы все-все! – шли мимо, старательно делая вид, что ни-че-го не происходит. Мне стало очень противно, очень, и я влез...

Теперь Стасик перевернулся на живот и задрал ноги на спинку дивана: гудели они поменьше, вполне активно шевелились.

– Ты растешь в моих глазах, папуля, – сказала Ксюха. – С ходу, без репетиций, войти в непоставленную драку – тут необходимо мужество.

– Я такой, – скромно согласился Стасик и, сочтя отвлекающую артподготовку законченной, перешел к делу, к тому, собственно, ради чего он и усадил Ксюху напротив, развлекал ее почем зря. – Ну-ка расскажи мне, птица, кто он такой?

– Ты о ком? – Ксюха сделала вид, что не поняла.

– Не прикидывайся дурочкой. Все-таки ты моя дочь... Я о твоем парне.

– Ну и выраженьице: мой парень... – Ксюха даже причмокнула в восхищении, а скорее всего, оттягивала ответ. – Еще скажи: суженый. Стиль ретро.

– К сути, птица, к сути.

– Кто-кто... Обыкновенный человек. Инженер...

– Ты поразительно немногословна! Я буду задавать тебе конкретные вопросы, а ты отвечай сжато и точно. Как на допросе... Профессия?

– Механик.

– Должность?

– Начальник цеха.

– Место работы?

– АЗЛК. Ну, где "Москвичи" делают.

– Знаю, не маленький... Возраст?

– Двадцать девять.

– И уже начальник цеха? Толково... Родители?

– Отец – полковник, мать – домохозяйка.

– Знакома?

– Удостоена.

– Впечатление?

– Люди как люди. Жить-то не с ними.

– Логично... Жилищные условия?

– У родителей или у него?

– Конечно, у него!

– Однокомнатная в Марьиной Роще.

– Не густо. Но близко. Любит?

– Говорит...

– Не врет?

– Надеюсь.

– А должна быть уверена! А ты?

– Тоже вроде бы...

– Как у вас все расплывчато, неконкретно: надеюсь, вроде бы... Решили уведомить государство о своих отношениях?

– Не спешим.

– Вот и не спешите, никто не подгоняет... Познакомь меня с ним при случае. Но именно при случае – не специально. Лады?

– Лады. Вопросов больше нет?

– Ксюха, процитирую тебя: жить ему не со мной. Ты выбирала, тебе и отвечать. Согласна?

– Папуля, а ты так изменился, так изменился... – Ксюха даже задохнулась от полноты чувств.

– Как? – Стасик помог ей, подтолкнул к точному ответу. Но Ксюха "не подтолкнулась".

– Как не знаю что! – выдохнула наконец нечто невразумительное.

– Небольшой словарный запас – беда для актрисы, – скорбно констатировал Стасик. – Хоть к лучшему изменился?

– Похоже на то... Только останься таким, ладно?

– Слушай, может, я и вправду... того... изменился? Все кругом – в один голос... Может, каждый человек в сорок лет просто обязан попасть в аварию и перенести кратковременное эпилептиформное расстройство сознания? Ты не согласна?

– Я-то согласна. – Тон у Ксюхи стал чуть пожестче, какие-то металлические нотки в нем появились. – Но если это твоя новая роль...

– Ксюха, у меня к тебе просьба: быстро пойди к черту, – слабым голосом попросил Стасик.

Она нагнулась, чмокнула отца в щеку, потерлась носом о невысокую жесткую щетинку, пробившуюся к вечеру.

– А зовут его знаешь как?.. – И, не дожидаясь встречного вопроса, сообщила: – Стасик, вот как! – Легко вскинулась и упорхнула из комнаты в кухню, чем-то там загремела, воду из крана пустила, захлопала дверцами шкафчиков.

– Пти-ца... – раздельно выговорил Стасик. Он был явно доволен разговором. – Какая мне разница, как его зовут?..

Это он себе сказал, а не Ксюхе. Ксюха ужин готовила: Наталья вот-вот должна была появиться.

Ночь была с ливнями, и трава в росе.

Стасик с утра ушел в театр на репетицию "Утиной охоты", за завтраком был по-прежнему нежен и куртуазен. Наталье ручку поцеловал, щечку не обошел, сообщил, что после спектакля – сразу домой, чтоб, значит, ждала и верила сердцу вопреки.

От постоянного пещерного страха перед Небывалым, Неведомым, Неизвестным у Натальи все время болела голова. Она приняла очередные две таблетки анальгина, в который раз за минувшие дни позвонила Ленке, проконсультировалась с ней и собралась в поход. У нее вне графика случился отгул: Стасика она ждала к ужину, а днем решила сходить в поликлинику, попасть на прием к психоневрологу, поделиться с ним, с незнакомым, сомнениями, не дожидаясь приезда друга Игоря из города-курорта Сочи.

Просто врачу, так сказать, врачу-инкогнито, Наталья не доверилась. У Ленки нашелся знакомый, а у того – еще один, а уж там – некое близко знакомое медсветило, чуть ли не профессор, специалист по пограничным состояниям: то есть по таким, когда клиент еще не псих, но уже – не того... Светило принимало в платной поликлинике на Житной улице. Наталья, не страдающая транспортофобией, добралась туда на метро и, отсидев минут тридцать в стыдливо молчащей очереди, вошла в кабинет.

Светило было седовато, интеллигентно на вид, с округлым животом, заметным даже под свободно парящим халатом.

– Здравствуйте, – вежливо сказала Наталья. – Я от Ирины Юльевны по поводу мужа.

Светило посмотрело в настольный блокнот, нашло там, видимо, Ирину Юльевну и неизвестного мужа, предложило благосклонно:

– Присаживайтесь. Ну, и что у вас с мужем?

Наталья завела канитель про аварию, про выпадение сознания, про инспектора Спичкина, про врача "Скорой помощи". Светило слушало внимательно – повышенное внимание входит в прямые обязанности психоневролога – и согласно качало головой, время от времени вставляя нечто вроде:

– Так-так... Ага... Понятно... Ну-ну... Да-да...

Когда Наталья закончила сбивчивый рассказ, светило спросило:

– Что же вы хотите?.. Эпилептиформное расстройство сознания собственно, еще не болезнь... Говоря непрофессионально: расстроилось и настроилось. И может сто лет не расстраиваться, ваш муж напрочь забудет об этом случае.

– А последствия? – задала коварный вопрос Наталья.

– Есть последствия? – заинтересовалось светило. – Ну-ка, ну-ка...

– Он стал совсем другим.

– Говорите-говорите. Каким?

– Он стал каким-то... вежливым, нежным, благодарит меня все время, ручки целует... – Наталья всхлипнула от жалости к себе и к Стасику, отлично понимая при сем, что светило – в полном недоумении, что оно уже сомневается в ее, Натальином, разуме. В самом деле: приходит к психиатру дура и жалуется, что муж ей "спасибо" говорит и ручки целует. А не повязать ли дуру и не отправить ли ее в соответствующую клинику?

– Простите, – нервно сказало светило, – я не очень понимаю: что вас не устраивает в поведении мужа?

– Все, все не устраивает! – запричитала Наталья, с ужасом осознавая собственное словесное бессилие. – Раньше занудой был, орал на меня с дочкой, то ему не так, то ему не то, а вот мне звонили, что он на телевидении свое мнение начал высказывать прямо в камеру, а моей подруге и вообще сказал, что ему ужас как врать надоело...