Текст книги "Дочь пекаря"

Автор книги: Сара Маккой

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Реба помотала головой:

– В смысле – без вранья?

– Если я буду говорить то, что ты хочешь услышать, это будет вранье. Ах, мы пели и танцевали, умца-ца, чокались кружками с пивом, праздновали Рождество Христово, ждали, когда наши заснеженные альпийские домики посетит добрый Санта-Клаус. Вы этого ждете?

Да, да, этого она и ждала. Реба пальцами сжала переносицу. Элси дернула плечом:

– Извини. Таких воспоминаний у меня нет.

– А какие есть? Расскажите мне правду, – взмолилась Реба.

Элси облизнула верхнюю губу.

– Я помню, – проговорила она, – Рождества, когда недоставало еды. Помню, как отцовская пекарня держалась на стакане сахара в неделю. Холодные Рождества. Можно было замерзнуть насмерть. Пьяных солдат в шерстяных мундирах. Грязные следы сапог на снегу. Родственников, которые не могут повидать друг друга, и секреты, совсем не волшебные, такие, что и Санта-Клаус не поможет…

Двадцать один

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

24 января 1945 года

– Просыпайся, Тобиас, просыпайся. – Элси легонько, но настойчиво постучала в стенку.

Тобиас отодвинул доску, выполз наружу, зевая, и растянулся во весь рост на полу. В тайнике хватало места, чтобы маленький мальчик помещался сидя и лежа, согнув ноги, но Элси понимала, как приятно вытянуться. Поэтому в безопасные минуты она выпускала Тобиаса в комнату.

Родители уехали в Штайнхёринг пять дней назад, и Элси этим пользовалась. Какое-то время можно было не бояться каждого стука и скрипа. В воскресенье она так осмелела, что пристроила Тобиаса помогать ей в пекарне. Он на удивление умело делал брецели, скатывая и скручивая тесто именно так, как надо.

Пока Элси фыркала и шмыгала от утреннего холода, Тобиас влез в старые шерстяные чулки, доходившие ему до середины бедра. На голову он надел фетровый ночной колпак, как Элси в детстве на Масленицу. Виски с утра болели, но Элси улыбнулась.

– Пошли, малыш. – Она погладила его по колпаку. – Я уже растопила печь. Булочки кончились, вчерашних не осталось, так что придется печь свежие, а брецели на тебе.

Ей, младшей в семье, прежде не доводилось самой отвечать за всю пекарню. Теперь она одна на хозяйстве, смотрит за Тобиасом, и ей нравилось взрослеть и мудреть.

– Я знаю, что сейчас безбожнорано, но такова жизнь пекаря и его близких. – Она вздохнула. – Может, станешь поющим пекарем, когда вырастешь. – Она подмигнула ему. – Тебе будут платить вдвое больше – за сладкую булочку и за песенку.

Тобиас улыбнулся:

– Буду печь бабки с корицей.

– Отлично, – сказала Элси. – Великий Тобиас, пекарня «Поющая бабка». Это будет твой титул.

На вершине лестницы Элси проверила, скрывает ли ее тень Тобиаса. Каждую ночь она спускала шторы, но все равно боялась слежки гестапо. В кухне она придумала целую систему. Тобиас сидел на пекарском столе, под стол Элси поставила гигантский чугунный горшок для супов. Почуяв неладное, Элси свистела, и Тобиас прыгал в горшок и задвигал крышку. Помогал он ей только утром. За полчаса до открытия пекарни Тобиас возвращался в тайник и Элси накрепко запирала комнату.

По городу пошли слухи, что родители Элси уехали в Штайнхёринг с личным сопровождением. Никто не осмеливался спросить, что случилось. Слишком многие уже уехали из города в неизвестном направлении – удобнее не знать, куда и зачем. Люди, как обычно, покупали хлеб, не задавая лишних вопросов, несли его домой и уж там шептались вволю.

Элси стала закрывать пекарню на обед, чего папа никогда не делал. Никто не жаловался, что магазин закрыт с полудня до половины первого. В это время Элси сбивала поднявшийся дрожжевой хлеб и проведывала Тобиаса.

Хотя тот прятался у нее в комнате уже месяц, разговаривать они стали лишь в последние дни. Впервые он сказал ей несколько слов как-то вечером, когда она предложила ему братвурст [50]50
  Свиную сардельку ( нем.).


[Закрыть].

– Нам нельзя свинину, – сказал он и отвернулся от тарелки.

Но у Элси не было другого мяса. Ни баранины, ни говядины, ни курицы, ни рыбы. Зима и война. Он что, забыл, что он тут спрятан? Это вам не отель «Романтика». Кабы не Тобиасовы локоточки, Элси съела бы сосиску сама. Но они так выпирали из любой одежды. Кое-где Тобиас чуть пополнел с Рождества, но в целом оставался очень тощ.

В последнюю неделю Тобиас стал похрипывать. Когда хрип прекращался, Элси пугалась, что холод наконец пробрался под тонкую кожицу и окончательно заморозил ребенка. Тобиасу надо окрепнуть, а разве окрепнешь на хлебе и зимних овощах? Она выросла рядом с евреями и понимала, как трудно ему согласиться, но ее раздражало, просто бесило, что даже сейчас, среди смерти и кровопролития, еврейские обычаи брали верх над его жизнью.

– Ешь. Бог учтет, в каком мы положении, – сказала она.

Он скрестил худые ручонки.

– Пожалуйста.

– Не могу.

Элси возмутилась и хотела уже затолкать мясо ему в рот, но заставлять его силой – нет, ни за что.

– Тобиас, если ты будешь есть одну репку, ты… – она потерла пульсирующие виски и посмотрела ему в лицо, – умрешь. А я не хочу, чтобы ты умер. Ты мой друг. Мне не все равно, что с тобой будет. Пожалуйста, съешь это. Хоть ради меня.

Тобиас сглотнул и прижал подбородок к груди.

Элси взяла вилкой кусочек сосиски.

– Пожалуйста.

Он прошептал молитву на иврите. Певуче, как Элси читала Фроста.

– Бог насытит меня, – сказал он.

Может, и насытит, подумала Элси, но человеческое тело – материя непрочная, оно готово предать наши искреннейшие стремления к бессмертию. Элси знала, что Бог прощает больше, чем религии, и любит сильнее законов. Еще бы Тобиаса убедить.

Он рассматривал разрезанную сосиску на тарелке.

– Мама однажды за обедом порезалась, нарезая мне эсик флейш [51]51
  Говядина или баранина в кисло-сладком соусе ( идиш).


[Закрыть], – сказал он. – Кровь пошла, остался шрам. Вот здесь, – он потер указательный палец. – Я стал ее жалеть, а она сказала, что отметины на нашей жизни – как ноты на странице. Они поют песню.

Элси положила вилку. Он впервые ей что-то рассказал, и выходит, он не просто мальчик Тобиас – у него есть народ, мать. Йозеф рассказывал ей о родителях Тобиаса, но те были какими-то призрачными. Как и Тобиас – до поры до времени.

– Где твоя семья? – спросила Элси.

Он пожал плечами:

– Где родители, не знаю. Сестра в лагере.

Она подумала о Гейзель, и в сердце кольнуло.

– Как зовут твою сестру?

– Циля.

– Старшая или младшая?

– Младшая. Ей пять лет, она любит голубые ленточки. Она плакала, когда их сняли.

– Кто снял?

– Солдаты. – Глаза стали как пыльные серебряные монеты. – Когда мы сошли с поезда. Сорвали с волос. Она плакала. Солдат ее ударил, и она упала на рельсы. – Его ладошки, как хрупкие птичьи гнезда, дрожали на коленях. – Я пытался пробиться к ней, хотел помочь. Толпа, крики, паровоз громко гудел. Она не слышала, как я зову.

– Тобиас, какой кошмар. – У Элси перехватило горло.

Он повернулся к ней, и его лицо немного смягчилось.

– Женщина отнесла ее в лагерь. Она там. Я один раз ее видел, когда пел. Она пришивает пуговицы. Но вообще-то любит ленты. – Он тускло улыбнулся. – Когда-нибудь я куплю ей новые.

Элси представила себе его сестру: кудрявые каштановые хвостики и голубые ленточки, как у них с Гейзель в детстве.

– Они ей обязательно понравятся. – Ей трудно было дышать. Она сглотнула. – У меня тоже есть сестра. Гейзель. Она старше меня, у нее трое детей.

Один – твоего возраста. Юлиус.

Глаза мальчика расширились от любопытства.

– Вы с ним похожи, – продолжала Элси. – Он тоже любит петь.

Тобиас посмотрел в сторону и охватил тонкими пальчиками бритую голову, на которой уже кое-где пробивались темные пряди.

– Мне больше нельзя петь, – прошептал он. – Когда я пою, людям плохо.

Элси вспомнила, что говорил Йозеф: Тобиас пел для новоприбывших заключенных в лагере.

– Ты пел мне и спас меня, – напомнила она. Тобиас не поднял глаз.

Она взяла его ручонку в свою. Кожа у него была тонкая, как корочка хлеба.

– Когда-нибудь ты споешь для большой толпы. Люди будут аплодировать тебе стоя и бросать розы к твоим ногам.

В свете ночника глаза Тобиаса вспыхнули кроткой надеждой.

– Обещаешь? – сказала Элси.

– Как я могу обещать, если не знаю, что будет? – Я в тебя верю. Все будет, как ты скажешь.

Ему нужно верить во что-то. Ей тоже.

Он глубоко задумался. Затем посмотрел на нее решительно: – Обещаю.

– Спасибо. – Бояться времени не было: она наклонилась и поцеловала его в лоб.

Затем спустилась в кухню и аккуратно соскребла плесень с творожного сыра. Мама сберегала папин любимый сыр ему на завтрак, но родители уехали, и неизвестно, когда вернутся. Поэтому Элси сняла плесень и густо намазала сыр на булочку для Тобиаса. Съела холодную сосиску, которая улеглась в желудке тяжестью, словно камень на дне пруда.

Вдали залился трелью лесной жаворонок. Тобиас помог выгрести тесто на доску.

– Сделаем две партии, – сказала она. – Завтра побрызжем водой остаток и разогреем в печи. Никто не почувствует разницы. Я булочками займусь.

Она запустила руки в бархатистое пшеничное тесто. Густая масса облепила пальцы, забилась между драгоценностями кольца. На мамином золотом обручальном кольце нет щелей. У нее подходящее кольцо для пекаря. У Элси – нет. Оно сработано для кого-то другого – для певицы или жены банкира. Маникюр, запястья, надушенные лавандой. А у Элси руки сухие и потрескавшиеся, а с тех пор, как закрылся магазин Грюнов, пахнут только дрожжами. Элси скучала по цветочному мылу, французской туалетной воде, лимонным одеколонам. Пузырек розового шампуня, хранившийся в тайнике, не хотелось тратить на повседневное мытье; она подносила бутылочку к носу и воображала, как запах окутывает ее.

В кухне стало теплей. В печи горели терпкие дрова, и Элси принялась в знакомом, умиротворяющем ритме лепить булочки величиной с ладонь. Когда слепила дюжину, за окнами полутемной кухни засинело: близился рассвет. Только тогда она заметила, что в корзине для дров осталось лишь два небольших полешка. Она совсем позабыла о печке. Дрова мокли во дворе под снегом – чтобы ими топить, надо сначала просушить их на кухне. И если сейчас не принести дров, печь погаснет. А у Элси все руки в тесте. Тобиас поставил на печь воду для брецелей и как раз закатывал рукава свитера. Дрова прямо у заднего крыльца. Тобиас мог бы принести пару охапок. Еще ведь не рассвело. В такой час весь город спит.

– Тобиас, нам нужны дрова. – И она показала на дверь.

Он воззрился на нее.

Она подбодрила его улыбкой:

– Приоткрой сначала дверь на всякий случай. Он кивнул, приоткрыл дверь и посмотрел в щелку.

– Никого, – прошептал он.

Сердце Элси забилось чаще.

– Надень мои ботинки и – быстренько. – Она говорила уверенно, чтобы скрыть, как недостает ей уверенности.

Тобиас влез в ботинки, осторожно снял цепочку.

Помедлил.

– Быстрей!

Его дыхание паром растаяло в морозном воздухе, и он исчез, только снежок взвился.

Элси слишком сильно придавила тесто, сплющив его в лепешку. Посчитала булочки на противне: одна, две, три… шесть, семь, восемь… десять, одиннадцать, двенадцать. Посмотрела на дверь. Она принесла бы охапку секунд за десять. Элси попыталась продолжить счет, но сбилась и сунула булочки в печку. Угли вспыхнули ярко-оранжевым. Она подровняла булочки на противне и закрыла печку. Щеки и лоб горели. Тобиаса нет.

– Надо было пойти самой, – пробормотала она. Клейкие кусочки теста пристали к пальцам. Она не стала мыть руки и побежала к задней двери.

Тобиас встретил ее на пороге.

– Хватит? – Его руки дрожали под тяжестью пяти поленьев.

Элси ввела его в дом, и он свалил дрова у печки. Она вздохнула с облегчением. И тут раздался стук. Задняя дверь распахнулась. На пороге стояла фрау Раттельмюллер.

Двадцать два

Пограничная застава Эль-Пасо

Эль-Пасо, Техас

Монтана-авеню, 8935

26 ноября 2007 года

Полдюжины машин пограничной службы и полиции Эль-Пасо тряслись по берегу Рио-Гранде, по бетонной дорожке для велосипедистов, бегунов и гуляющих семей. Дорожка была пуста, только утки, заслышав автомобили, перебрались на тенистые берега канавы, да белая цапля перелетела в гнездо, укрытое в прибрежных зарослях.

Поступило сообщение от местного жителя: в запертом трейлере завелись обитатели. Обычно контрабандисты держали новеньких в убежищах день, два или три, а потом в сумерках отвозили в пустыню. Те проходили много миль, минуя в темноте погранпосты на шоссе. Контрабандисты подбирали выживших за шоссе и везли дальше на север.

Времени было мало. Или пограничники сейчас всех переловят, или упустят всю группу. Задерживать помогала полиция Эль-Пасо.

Автоколонну возглавляли Рики и Берт. Берт на пассажирском сиденье проверил оружие – стандартный немецкий полуавтоматический «H&K P2000». Потом сунул его в кобуру на поясе.

Рики заерзал. Хоть это и была стандартная оперативная процедура, от вида заряженного пистолета ему становилось не по себе. Он навидался людей, которые чуть что дергались и хватались за ствол, будто в них вселился дух легендарного шерифа Уайетта Эрпа [52]52
  Уайетт Берри Стэпп Эрп (1848–1929) – американский страж правопорядка с очень богатой и полной событий биографией; более всего известен благодаря участию в полуминутной перестрелке в Тумстоуне, Территория Аризоны. В перестрелке Уайетт Эрп и его братья убили трех ковбоев, и из всех участников только Уайетт Эрп не был ранен. За перестрелкой последовала месть ковбоев, гибель братьев Эрпа и его ответная вендетта.


[Закрыть]. Однако те, в кого они палили, – не гангстеры и бандиты, а фермеры и строители.

– Нам эти резиновые пули когда-нибудь выдадут? – поинтересовался Рики.

Резиновые пули оглушали жертву сильным ударом, но не ранили. Клиенты погранслужбы – не злоумышленники, цель – не убивать их, а в США не пропускать.

– А смысл? – пожал плечами Берт. – Если чувак на меня попрет, я его застрелю. Что мне, ждать, пока он швырнет мне подожженную майку в лицо? – Он подтянул ремни бронежилета. – Кэрол моя рожа нравится, – он усмехнулся, – и я к ней тоже привык.

Рики, руля одной рукой, поскреб щетину.

– Сейчас стало много женщин и детей. С ними пистолет не помощник, он их только пугает.

Берт ухмыльнулся:

– В том-то и дело! Напугать их так, чтобы другой раз не лезли. Не распускай сопли, Рик. Прямо не Америка, а кружок слезоточивых. Все всхлипывают: ах, права человека, права человека. А как насчет прав законопослушногочеловека? А? Им там хорошо философствовать, сидят в своем Нью-Хэмпшире и кушают рогалики с творогом. А нас тут… Блин! – Он подался вперед.

На дорожке у трейлеров, обнаруженных Рики две недели назад, стоял латиноамериканец. Берт включил мигалку. Парень побежал. Рики дал по тормозам возле прицепа. Из-под колес полетели фонтанчики песка.

– Да у нас тут бегун. – Берт выскочил наружу. – 10–33! [53]53
  Сообщаю о ЧП.


[Закрыть]– сказал он в рацию. – Уходит на юг по Рио. Легко найдете. Латиноамериканец в зеленой куртке.

– 10-4, это шеф Гарца. Посылаю за ним тачку. Мимо пронеслась патрульная машина.

– Вас понял, – сказал Берт. – Пошли глянем, что там у них.

Рики неохотно вынул пистолет из кобуры.

У трейлера стоял серый фургон без окон. Сам дом на замке, но с обоих окошек снят гипсокартон.

– Ай да Рик. – Берт надвинул кепку на лоб и вытащил стальную дубинку. – Тут, похоже, целое крысиное гнездо.

Пограничники и полицейские окружили трейлер. – В фургоне пусто, – крикнул один.

Берт и Рики направились к двери, за ними по пятам – остальные.

Рики постучал кулаком:

– Открывай! Abierto!

Не дожидаясь ответа, Берт рукояткой дубинки снес замок со ржавой двери. Шеф Гарца прикладом выломал дверь. Миг спустя они были внутри. Люди жались к стенам и толпились по углам.

–  Abajo, abajo! [54]54
  На пол, на пол! ( исп.)


[Закрыть]– скомандовал Рики, указывая на грязные матрацы.

Иммигранты повиновались и улеглись ничком, как сардины в банке.

– Руки вверх! – Берт стукнул дубинкой по стене. – Вверх, мать вашу!

–  Ponga sus manos, – перевел Рики.

Женщины взмахнули руками, как летучие супермены. Мужчины заложили руки за головы.

Агенты и офицеры согнали людей из соседней комнаты в большую.

– Еще кто есть? – спросил Берт.

– По-моему, все, – ответил шеф Гарца.

– Сколько их? – Рики окинул комнату, битком набитую народом, так что стало еще жарче. Он вспотел, форма липла к спине, как горячий воск.

– Двадцать пять. Может, тридцать. Не поймешь, – сказал Берт. – Чертова уйма. – Он сложил дубинку и сунул за пояс. – Как они сами-то выдерживают. – Он промокнул потный нос. – Нужник один, еды нет, тараканов куча, везде паутина «черных вдов». И ради чего? Отправим их обратно, там и то лучше. – Он вытащил рацию: – Эль-Пасо, как слышно? Нам тут автобус целый нужен!

Молодой человек в футболке осмелился поднять голову с матраца.

– Говоришь по-английски? – спросил Рики.

– Да.

– Откуда ты?

– Из Мексики, – быстро ответил тот.

Рики кивнул. Его родиной может быть Гватемала, Гондурас, да хоть Китай, – но все говорят, что из Мексики, надеются, что их отвезут и оставят в миле от границы. Рики знал эту игру.

– Сколько лет?

– Семнадцать.

– А семья где?

Юноша пожал плечами.

Девушка справа от него заплакала, и Рики заметил, что глаз у нее распух и заплыл.

Он опустился рядом:

– Что случилось, сеньорита?

Она всхлипнула и отвернулась.

– Берт, – сказал Рики через плечо, – нужна аптечка. Девчонке, кажется…

Парень в футболке неожиданно вскочил и выхватил нож. Дал Рики ногой в челюсть, рассек бронежилет агента справа и рванул к двери.

Стены закружились и с влажным треском разошлись. Рики привалился к гофрированной металлической стенке. Пришло детское воспоминание: как он ел теплый арбуз на заднем сиденье папиного пикапа. Родители собирали фрукты на полях Канутилло и продавали на обочинах Ай-10. Местный фермер за работу пустил их жить на своей земле и платил процент с продаж. Теперь Рики снова почувствовал арбузную сладость на языке, а за спиной была гофра трейлера. Он сплюнул. Семечки повисли в воздухе, поплыли черными пятнышками в розовом море.

Комната взорвалась криками.

– Ложись! – закричал парню Берт. – Брось нож, а то стреляю!

Девушка завизжала.

Раздался выстрел. Затопали ботинки.

Среди семечек возникло лицо Берта.

– Рик, живой? Кивни, если слышишь.

Рики кивнул. С трудом проморгался. Розовый туман рассеялся, и он понял, что лежит на спине и смотрит в рябой потолок.

– «Скорая» уже едет, – сказал голос.

– Мне… мне «скорая»… не нужна. – Рики попытался встать, но не смог; комната катилась, как арбуз с горки.

– Приедет минут через пять, – сказал тот же голос.

– Я говорю, – Рики привстал и схватил Берта за рукав, – я в порядке.

Берт похлопал его по дрожащей руке:

– Ты-то в порядке, а вот он нет.

Девушка рыдала.

–  Lo siento. Tuvimos que hacerlo para nuestra familia. Mi hermano. Por favor. Señor, señor, señor [55]55
  Зд.:Простите нас. Мы же ради семьи. Мой брат. Умоляю вас. Господи, господи, господи ( исп.).


[Закрыть], – закричала она и попыталась уцепиться за Рики.

Пограничник заломил ей руку за спину, поставил на ноги и увел.

– У пацана в штанах триста граммов кокаина, – сказал Берт. – Сообразил, что его по-любому повинтят. Чуть было… – Он вытер пот с шеи. – Я его в ногу, остановить хотел. «Скорая» уже едет.

Рики провел рукой по лицу. Кровь. Берт помог ему сесть.

– Он тебе в лицо заехал. – Кадык у Берта дрогнул.

– Адски больно. – Рики судорожно вздохнул. Между глазниц и в затылке пульсировала жгучая боль.

Полицейские и пограничники выводили людей.

– Агент Мозли, – позвал шеф Гарца. – Парень с сестричкой, похоже, наркокурьеры. «Койот» говорит, что не знал. Когда выяснил, дал ей в глаз.

– Его поймали?

– Угу. Зовут Карл Бауэр. Что смешно, даже не латинос. Из Небраски. Приводы уже были. Приехал в Мексику наживаться на переброске. Один чумазый сказал, тут каждый по четыре штуки баксов забашлял за попытку.

– А тот парень на Рио?

– Не-а, – ответил Гарца. – Местный. Проверили. Легальный.

– Черт, – Берт покачал головой, – вылитый мексиканец. А чего ж побежал-то?

– Потому что мы за ним погнались, – сказал Рики.

– Карл прятался в соседнем трейлере. Сказал там женщине с ребенком, что даст десять тысяч, если не будут рыпаться. Пацан так перепугался, аж в штаны написал. Только он за дверь, мать вызвала 911, – пояснил Гарца.

– Вот тупица, – сказал Берт. – Это ж она нам то укрытие сдала.

Рики вспомнил хмурую женщину и ее сынишку на трехколесном велосипеде: «Пока! Пока-пока!» Она ведь тоже мексиканка. Может, тоже считает, что законы нужны, даже если не очень понятно зачем. Лучше быть на стороне властей, чем против них.

И все же, когда приехала «скорая» и стала светить на его лоб фонариками, Рики подумал, что можно бы и по-другому – без ненужных страданий и нелепых смертей. Чтоб и родине служить, и совесть не мучила.

– У вас приличная ссадина и сотрясение, – сказал врач. Жвачка во рту только усугубляла его испанский акцент. – Еще повезло. Говорят, он вам чуть шею не сломал. Голову с плеч мог снести. – Он протянул Рики две таблетки тайленола. – Отдыхайте и постарайтесь недельку не биться головой. Дома есть кому за вами приглядеть?

Рики не ответил. Проглотил таблетки не запивая. Они царапнули горло.

Он винил во всем Ребу. А может, дело не в ней. Может, в нем. Он требует принять решение, а сам? Чтоб быть честным с ней, надо сначала перестать врать себе.