Текст книги "Скифы в остроконечных шапках (илл. В. Хвостова)"

Автор книги: Самуэлла Фингарет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

В бою ли, в скачке – зверь ни разу не расслабил своих напряженных мышц. Огненный глаз сверкал, клыки угрожали, хвост яростно колотил по выпрямленным лапам.

Золотая пантера была готова к прыжку.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ЩИТ «ЗОЛОТОЙ ПАНТЕРЫ»

Среди всех известных нам народов только скифы

обладают одним, но зато самым важным для человеческой

жизни искусством. Оно состоит в том, что ни одному врагу,

напавшему на их страну, они не дают спастись; и никто не

может их настичь, если только сами они не допустят этого.

Геродот – древнегреческий историк, прозванный «отцом истории». V век до нашей эры.

Скифы столько же сражаются посредством бегства, как и

посредством преследования.

Платон – древнегреческий философ. IV век до нашей эры.

Глава XI
ВСТРЕЧА В СТЕПИ

Всадник скакал по посевам, не разбирая дороги. Плеть со свистом резала воздух. Взмыленный конь мчался быстрее ветра. Увидев двух скифов, расположившихся с лепешками на траве, всадник крикнул: «Ловите своих коней! Спасайтесь!» Он крикнул по скифски, потому что сам был скиф из оседлых земледельцев, живших вблизи от Понта. Сидевшие на траве проводили всадника настороженным взглядом, но с места не двинулись.

Всадник на взмыленном, в розовой пене коне ворвался в селение и помчался среди домов.

– Сатархи идут! – крикнул он, не замедляя бега коня.

– Близко?

– Полдня перехода!

Всадник умчался, оставив после себя тот страх, что сметает людей, как ветер песчинки. Селение вмиг поднялось, и подъехавшему Арзаку пришлось остановить Белонога, чтобы пропустить повозки с детьми и пожитками, верховых и пеших с узлами в руках. Все спешили покинуть опасное место.

– Поворачивай в Ольвию, чужеземец! – закричали ему со всех сторон. Сатархи идут! Сатархи в полдня перехода!

Арзак махнул рукой на селение, давая понять, что его путь пролегает в той стороне и он не намерен менять дорогу.

– Тебе жизнь не мила или бандитов-сатархов не знаешь? Посевы вытопчут, скот угонят, кого схватят – на смерть уведут.

Сатархов Арзак знал. Даже у скифов, снимавших скальпы с убитых, сатархи считались жестокими. Это племя жило одним разбоем и мало чем отличалось от коварных прибрежных разбойников тавров. Всех, кого удавалось взять в плен, тавры приносили в жертву своей богине. Тела сбрасывали с утеса, а отрубленные головы выставляли на длинных шестах для охраны домов. Степные разбойники были опасны, но повернуть под защиту Ольвийских стен означало потерю двух дней. Можно ли было позволить такое?

«Проскочу, – решил Арзак. – Степь широка».

Но далеко проскакать не пришлось. То ли всадник ошибся, то ли сатархи знали неведомый никому путь. Арзак увидел облако пыли, взмывшее из-под края земли, прежде чем солнце перевалило за полдень. Он быстро свернул и укрылся в ложбине, зажав Белоногу ноздри, чтобы не вздумал заржать.

Сатархи промчались шумно, криком и гиканьем подбадривая себя на разбойный набег. Они пронеслись, и сделалось тихо. Вместе с пылью, осевшей вдали, миновала опасность. Когда разбойное племя вернется, Арзак будет уже далеко. Скоро его дорога свернет на север. Земли сатархов уведут их на юг.

«Вперед, мой конь, через поля и травы!» – как пела, бывало, Миррина своим чистым высоким голосом.

Белоног бежал резво. Под курткой Арзака на ремешке висел амфориск. «Успеешь-успеешь», – выстукивали в дорожной сумке двадцать семь камушков-дней.

Вперед, Белоног, вперед! Нет, подожди, замедли бег!

По правую руку Арзак разглядел три удаляющиеся точки. Он приставил ладонь к глазам, закрываясь от солнца. Двигались люди: всадник и двое пеших.

«Должно быть, сатарх гонит пленников, схваченных по пути». Проверяя догадку, Арзак подъехал ближе. Так и есть. Руки пеших скручены за спиной, идут они, спотыкаясь. Но что это» Их одежда – штаны и куртки, на головах остроконечные башлыки!

Скиф всегда помогает скифу. В беде скиф скифу преданный брат. Арзак выхватил из горита стрелу и лук и пустил Белонога вскачь. Оу! Не рассчитал, слишком велико оказалось расстояние. Стрела на излете ранила лошадь. Всадник остался цел. Пока он выбирался из-под упавшей лошади, Арзак успел домчаться и спрыгнуть на землю. Правой рукой он выхватил акинак, левой бросил пленникам нож. Он не смотрел в их сторону, и без того он знал, что произойдет. Один из пленников схватит зубами нож, зажмет между колен острием вверх, второй – перетрет о клинок свои путы и освободит товарища. Прием известный, не сегодня придуманный. Но что они медлят, даже голоса не подают? Его акинак успел три раза скреститься с мечом противника. Много ударов ему не выдержать, жеребенку не одолеть трехлетку-коня. Арзак побежал по кругу, увертываясь и петляя, как заяц. Сатарх нагонял. Арзак услыхал злое дыхание с присвистом, ощутил занесенный над головою меч… Ух! Пленники, наконец, очнулись. Бросились сатарху под ноги. Через первого сатарх перепрыгнул, второй его сбил, как ловко пущенная дубинка. Сатарх упал. Меч врезался в землю и зазвенел, отдавая земле свою смертоносную силу.

Все произошло так быстро, что, обернувшись, Арзак не сразу все понял, почему пленники катаются по земле. Но увидев, что руки у них еще связаны, а во рту торчит войлок, он догадался, что они пытаются удержать сатарха тяжестью собственных тел. Одним взмахом перерубил он путы на заведенных за спину руках и сразу приставил клинок к горлу поверженного. Это будет его первый скальп.

– Не убивай, пощади, Арзак, – прозвучал голос Филла.

Клинок замер. Арзак медленно повернул голову. Рядом с ним, потирая затекшие руки и очищая от войлока рот, стояли Ксанф и Филл. Трудно было поверить собственным глазам!

– Ксанф, Филл! Как вы здесь очутились? Почему в скифской одежде? Мне и в голову не пришло, что это вы!

– Не убивай, пощади, Арзак, – повторил Филл. – Свяжем его по рукам и ногам, и как решат боги.

– Он бы убил.

– Пусть. Он разбойник и варвар, Ты – художник. Не убивай.

Ксанф думал, как Филл. Он молча собрал обрывки ремней и затянул тугие узлы на руках и ногах сатарха.

– Теперь скорее отсюда, – сказал он справившись.

Арзак подобрал свой нож, Ксанф выдернул меч и все трое бросились к Белоногу.

Во время рукопашной схватки коня оставляли в стороне, чтобы противник не перерубил ему жилы.

– Смотрите, вот повезло! – крикнул Филл и поймал волочившийся повод. – Лошадка с испугу, должно быть, упала, царапина пустяковая. Приложим лист подорожника – мигом все заживет.

Речь шла о лошади сатарха. Она давно поднялась и спокойно щипала траву неподалеку от Белонога.

– Повезло. Лошадь крепкая, – сказал Арзак, подходя с Белоногом. – Без труда вас до Ольвии довезет. Только стороной езжайте, чтобы с страхами не столкнуться. Дважды от одной беды не спастись, это даже младенцы знают.

– Ты ничего не понял, – изумленно протянул Филл. – Ты ничего не понял или в своем медвежьем упрямстве не хочешь понять. – Филл схватил Арзака за куртку, мешая прыгнуть в седло.

– Ты думаешь, мы уехали, не простившись, потому что плохо воспитаны? Ты думаешь, мы ради игры приобрели скифское платье и, обрядившись в штаны, ждали тебя у дороги?

– Зачем вы все это сделали? – спросил ошеломленный Арзак.

– Для того, чтобы помочь тебе вызволить сестру. Вот для чего. Без нас – ты один, вместе – нас трое.

– Нет, – сказал Арзак. – Степь опасна.

– Правда твоя, плен мы уже испытали и без тебя бы погибли. Но будь справедлив. Ты мог бы заметить, что мы не трусы и бросились на сатарха, как только пришел момент. А если с ножом не справились, так потому что рты были забиты кляпами. Иди, прыгай в седло, скачи на своем Белоноге. Но знай, я побегу рядом, держась за его хвост, и буду бежать, пока хватит сил.

Филл посмотрел на Арзака яростным взглядом, и Арзак понял: сделает, как говорит.

– Ксанф, из вас двоих ты рассудительней, уговори Филла.

– Все решено, Арзак, – сказал Ксанф. – Мы обязаны тебе жизнью, понимаешь, жизнью. К тому же мы надеемся отыскать…

– Отыскать мою невесту с волосами пшеницы, – перебил друга Филл. Слышишь, Медведь, сам Ксанф сказал, что все решено.

Филл с места прыгнул на спину добытой в бою лошадки.

– Слезай, – сказал Арзак, сдавшись. – Мы с тобой поедем на Белоноге. Тавра отдадим Ксанфу.

Правильней было новую лошадку назвать Сатархом, но ведь сатархи мало чем отличались от тавров, а слово «тавр» было короче.

– Слушаюсь, предводитель! – Оттолкнувшись, Филл птицей перелетел в седло Белонога.

– Филл замечательный наездник, – сказал Ксанф в ответ на удивленный взгляд, каким Арзак проводил смелый прыжок. – Он и по-эллински – без седла, и по-скифски – в седле многих обскачет.

«Вперед, мой конь, через поля и травы», – запел Филл, как только тронулись в путь.

Он сидел за спиной Арзака, на самом краю седельной подушки и думал, что степь похожа на море и что в волнах травы, как настоящих волнах можно утонуть.

– В степи много табунов, – сказал Арзак, – скоро заарканим тебе собственного коня.

– Конечно, заарканим. А правда, Медведь, как будет прекрасно, если все, кто потерял друг друга, встретятся снова?

– Одатис называет меня Арзак-окс – «Добрый Медведь», – сказал Арзак вместо ответа и, помолчав, добавил: – Пой. Хорошая это песня про мчащегося коня.

Ни Филл, ни Арзак не знали, что в семи днях перехода на север тоже звучала песня Эллады.

Глава XII
ПЕСНЯ МИРРИНЫ

 
Спала ночная роса.
Прилетели жужжащие пчелы,
Стали кружить над цветком,
ароматный нектар собирая.
Выпей нектар, что подаст тебе
в амфоре брат твой.
Сладко ли, горько ли
счастье придет…
 

– пела Миррина.

Она начала петь, едва покинув ночную стоянку, кибитка тронулась в путь. Песня утонула в криках и воплях, в звоне и клекоте бубенцов. Но в кибитку из белого войлока песня проникла, и знакомый печальный напев обрадовал свернувшуюся в углу Одатис. Одатис села, прижавшись щекой к войлоку.

– Пой, пой еще, – прошептала она так тихо, что не услышала даже Гунда.

Миррина шла возле высоких, в рост человека, колес, удивляясь, что мысль о песне не пришла в голову раньше. Вот он способ, который она искала. Песня передаст девочке весть о настое. Слова этой песни были известны Одатис, она знала их смысл, и если твердить их все время, Одатис поймет.

«Выпей нектар, что подаст тебе в амфоре брат твой…»

Лишь бы Гунда не заподозрила хитрости. Если догадается, запретит петь на чужом языке, Миррина изменила мотив, с печального перешла на веселый, потом снова вернулась к печальному. Но наполнялся ли голос слезами, или звучал в нем смех, слова повторялись одни и те же: «Выпей нектар, что подаст тебе в амфоре брат твой. Сладко ли, горько ли – счастье придет».

– Ты поняла, дочка? – подняв голову, спросила Миррина по-скифски. Сколько раз за эти дни она кляла себя, что не обучила Одатис, подобно Арзаку, эллинскому языку. – Поняла?

– Поняла, мата, – донеслось сверху.

Бежавший возле кибитки Лохмат весело взвизгнул.

«Все ли поняла? Выпьет ли залпом горький настой, когда придет время?» В том, что Арзак добудет настой, Миррина не сомневалась.

– Все поняла, дочка, о чем в песне пелось?

– Молчи, не отвечай, девчонка, и ты замолчи, рабыня! – крикнула Гунда. – Без конца повторяю, чтобы молчали.

Царская жена сидела в проеме кибитки на стопке овечьих шкур. Ей было слышно каждое слово.

– Подойди, – приказала она замолчавшей Миррине.

Миррина приблизилась.

– Ты, верно, колдунья, – сказала Гунда. – Твое колдовское пение утешило девчонку. Все лежала, словно зверек, а тут распрямилась, всхлипывать перестала. Чем заворожила, колдунья?

Голос у царской жены был высокий и резкий. Слова она выговаривала отрывисто, вкладывая в каждое злость.

– Я не колдунья, – сказала Миррина.

– Как есть колдунья. Пес и то перестал скулить. Заколдуй и меня, колдунья, заговори на сердце кручину-тоску.

– Я не колдунья, – повторила Миррина. – Просто девчонка любит песни. Ты тоже их любишь, иначе зачем тебе понадобилась Одатис. Зачем тебе несмышленая Одатис, царица?

Ответа Миррина не дождалась, Гунда молчала, смотрела вдаль.

– Отпусти Одатис, царица, – сказала Миррина, – взамен забери меня. Я знаю много прекрасных песен, и если ты веришь, что души усопших способны петь, я буду в царстве теней петь для тебя неустанно. Смилуйся, отпусти Одатис. Она едва начала жить. Отпусти, заклинаю тебя твоими богами Папаем, Табити.

– Привет тебе, Гунда! Радуйся, ты идешь за царем! – закричали примчавшиеся дружинники. Акинаки взлетели вверх. Красные капли крови брызнули на траву. – Слава супруге царя! Слава Гунде! В жизни и смерти она рядом с Савлием! – прокричав, что положено, дружина подалась к вороной четверке, тащившей нарядную повозку, изукрашенную золотыми фигурными бляшками.

– Нет, – бросила сверху Гунда. – Я пойду за Савлием, девчонка пойдет за мной. Так я хочу. Другого разговора не будет.

Поймав по лучику солнца, блеснуло десять колец. Пухлые ладони оторвались от колен и ударили одна о другую.

– Коня для рабыни-гречанки, – приказала супруга царя.

Перед Мирриной тотчас очутилась пегая гривастая невысокая лошадка. Ездить верхом, в седле из двух кожаных подушек, скрепленных ремнями, Миррина умела не хуже любой скифской женщины.

– Благодарю, царица, ты добрее, чем кажешься, – сказала Миррина, взбираясь в седло.

Начерненные брови сдвинулись под золотым венцом.

– Глупая, думаешь, сбитые ноги твои пожалела? – с усмешкой сказала Гунда. – Как бы не так. Мне никого не жалко. А ты – рабыня, хуже лохматого пса, что бежит за кибиткой. Прикажу, и ты на четвереньках припустишься, да еще залаешь при этом.

Миррина прикрыла глаза, чтобы гнев не прорвался наружу. «Молчи, приказала она себе. – Вытерпи ради Одатис».

Гунда на гнев рабыни внимания не обратила.

– Я приказала тебе ехать рядом с собой, чтобы слушать сказки, сказала она как ни в чем не бывало. – Снизу слова плохо идут. Для того коня дала, чтобы слышать. Сказывай.

– Что ж, царица, слушай… Я расскажу… Есть много хороших и поучительных историй. В них действуют эллины, но события происходят на берегах Понта… Земли тебе хорошо известны, – сбивчиво начала Миррина. Трудно было прийти в себя после перенесенного оскорбления. Но вскоре голос окреп и сделался ровным. Зазвучал рассказ о делах стародавних и чудесных.

– Слушай, царица, про царя Атаманта и про все, что случилось. Женой Атаманта была Нефела – женщина-«облако», и было у царской четы двое детей – сын по имени Фрикс и маленькая дочь Гелла. Супруги жили счастливо, но потом Нефела-облако удалилась на небо и Атамант женился второй раз. В жены он взял женщину злую, злее не было во все Элладе, и мачеха стала преследовать Фрикса и Геллу. То не велит их кормить, то перед царем оклевещет. Вскоре и вовсе из дома прогнала. Пришлось бедным сиротам жить среди пастухов и в игры играть с овцами, да баранами, да собаками, овец сторожившими.

– Невидаль, – перебила Гунда. – Я тоже среди овец росла.

– Был ли в твоем стаде баран с золотым руном?

– Золотую шкуру видеть не приходилось.

– А Фриксе и Гелле пришлось: все руно, до последней шерстинки, чистым золотом переливалось. Полюбили сироты златорунного барана, и баран к ним привязался, всюду за ними ходил. Куда Фрикс с Геллой – туда и он. И вот однажды, когда никого из пастухов не оказалось рядом, баран вдруг заговорил. «Фрикс и Гелла, – сказал он человечьим голосом. – По просьбе Нефелы я спустился с золотых облаков, чтобы спасти вас от злой мачехи. Злодейка ищет вашей смерти, уже посланы слуги убийцы». – «Что же нам делать?» – в страхе вскричали дети. «Скорее садитесь ко мне на спину. Ты, Фрикс, держись за рога, а ты, маленькая Гелла, садись позади брата и крепко обхвати его за шею». Слышишь, что я говорю. Одатис, доверься во всем своему брату, он непременно вызволит тебя из беды.

– Какая Одатис? Ты, рабыня, сказывай, да не заговаривайся.

– Прости, царица, спутала имена. Геллой звали маленькую сестренку Фрикса. И повела эта Гелла себя неправильно. Сначала все шло ладно. Дети послушались златорунного, сели верхом, и баран помчался по горам и долинам, пока не достиг синего моря. Но и здесь посланец Нефелы привал не устроил, с разбега бросился в синие волны и поплыл. Заиграли волны, запенились. Любо им царских детей качать. Только руки у Геллы вдруг онемели. «Ах, устала я, братец, держаться». – «Потерпи немного, маленькая сестренка». – «Нет больше сил». – «Смотри, видна уже Азия. Еще немного, и мы у цели». – «Прощай, милый брат». Слабые руки разжались, девочка скрылась в синих волнах. С той поры синее море стали звать Геллеспонтом [Геллеспонт – древнее название пролива Дарданеллы]. Море Геллы значит это слово на языке эллинов.

– Девчонка утонула, с мальчонкой что сталось?

– Фрикс спасся, царица. Златорунный вынес его на берег.

– Кончилась, что ли, история?

– Истории не кончаются. Из одной вытекает другая, как из речки ручей.

– Все равно, в дугой раз доскажешь. Вон опять ошалевшие дружинники несутся пыль поднимать да вопить.

– Слава тебе, супруга Савлия! Радуйся! Радуйся! Оу-о!

– Царь! Царь! – завопили и запрыгали гадатели в шкурах мехом наружу. Подняли трезвон привязанные к рукам бубенцы.

– Оу! – затянул растянувшийся по степи змей с чешуйками из кибиток и всадников не виделось им конца.

– У-у! – подхватил пролетавший над степью ветер.

– У-у-у! – закачалась трава.

– Радуйся, Гунда! Ты уходишь вместе с царем!

Акинаки вспороли воздух, и дружина умчалась к вороной четверке, спеша занять место около Савлия. Но ни один из дружинников не посмел обогнать или подъехать близко к коренастому широкоплечему всаднику, вросшему в кожаное седло горделиво выступавшего серого скакуна. Неожиданно всадник сам повернулся к отцовской дружине. Едва заметным движением повода он заставил коня описать половину круга и, приподнявшись в седле, крикнул негромко, властно:

– Царь! Савлий!

– Савлий! – завопила в ответ дружина и снова умчалась в степь. Только комья земли брызнули из-под копыт.

Возле царской повозке сделалось пусто.

– Отец, – сказал Иданфирс, нагнувшись над навощенным телом. – Я поклялся богиней огня Табити, самой нерушимой из всех наших клятв, что твое последнее кочевание свершится, как должно. Я выполню клятву. Не гневайся и не насылай беду на народ из-за того, что воины покинут твою повозку и я сам окажусь вдали.

Тьмы войска явились, чтобы отнять у нас степи, небо и ветер, и глаза мои заливает ярость. Бой будет смертным. Знай и прости своих воинов за то, что они оставят тебя. Но не окажется сын вдалеке, когда отец уходит под землю. И когда ты, отец, будешь спускаться в жилище Вечности, я буду рядом и провожу тебя, как должно.

С этого дня змей, ползший за царской повозкой уменьшился. Чешуйки его поредели, но не умолкли крики и звон.

– Оу-о! – гудело по-прежнему за вороной четверкой.

– Савлий! Савлий! – вопила дружина. – Радуйся, Гунда! Оу-о! Радуйся! Ты идешь вслед за царем!

– Царь! Царь! – вызванивали бубенцы на жезлах гадателей.

Заслыша шум приближающейся повозки, в кочевьях вытаскивали из котлов с ручками-оберегами куски проваренного в пряностях мяса и разливали в чаши вино. Для Савлия наполнялся оправленный в золото дорогой ритон, к навощенным губам подносились лепешки, сыр-иппака, перья зеленого молодого лука.

Когда пир кончался и царь отправлялся в путь, кочевья, как раньше, пустели. На месте оставались лишь женщины с ребятишками да дряхлые старики. Мужчины, даже подростки, уезжали все до единого. Только дороги их расходились надвое. Мальчонки, не носившие кипий, отправлялись за Савлием. Остальные, с утроенным запасом стрел в грите у пояса, уезжали в другую сторону, чтобы, составив отряды, пополнить войско. У скифов армии не было. Все скифы-мужчины становились воинами, когда приходила война.

Поредел хвост кибиток и всадников, тянувшийся за четверкой черных, как ночь, лошадей. Из воинов, кроме отряда дружинников Савлия, никого не осталось. Днем дружина сновала растревоженным роем и испускала громкие вопли, ночью с еще большим усердием сторожила кибитку жены своего царя и другое его имущество, сложенное в большую шестиколесную кибитку.

И по-прежнему рядом с черной четверкой, прямо держась в седле, ехал широкоплечий всадник в остроконечной шапке, с гривной на шее, с браслетами на обнаженных ниже локтя руках. Конь под всадником был другой, хоть и серый, но не мышиного цвета, как раньше.

– Трус, – прошептала женщина, убранная как на пир.

Она сидела в проеме белой кибитки. Пухлые пальцы впились в колени. Черные без блеска глаза через головы всадников уставились в ненавистную спину, затянутую в простую, без шитья и меховой опушки, куртку.

– Все воины биться ушли, один сын старшей жены остался. Трус и есть. Эй, рабыня! – крикнула Гунда, не поворачивая головы. – Хватит петь-распевать. Сказывай дальше свои истории.

– Как угодно, царица, – откликнулась Миррина. Но прежде, чем подъехать, она довела до конца свою песню.

«Выпей нектар, что подаст тебе в амфоре брат твой. Сладко ли, горько ли – счастье придет».