Текст книги "Королева"
Автор книги: Салли Смит
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]
В третье десятилетие царствования Елизавета II уплотнила график своих зарубежных поездок – пятнадцать визитов в страны Содружества, включая довольно продолжительные путешествия по странам Тихоокеанского региона, призванные укрепить их связи с Британией, а также государственные визиты в семнадцать стран вне Содружества. Одним из самых значимых в их числе стал визит доброй воли во Францию в мае 1972 года, подготовивший почву для парламентской ратификации договора о вступлении Британии в Общий рынок, который Хит выторговал, обхаживая скептически настроенного Жоржа Помпиду.
Серьезную угрозу для поездки представляли опасения за жизнь дяди королевы, семидесятисемилетнего герцога Виндзорского, у которого началась терминальная стадия рака горла. В свое время его не пустили на свадьбу и коронацию Елизаветы II, однако затем королева протянула семидесятилетнему на тот момент герцогу оливковую ветвь мира (37), когда Виндзор приехал в Лондон делать операцию на глазах. Она поддерживала его, навестив дважды за время реабилитационного периода, и впервые с тех пор, как Виндзоры покинули Британию, увиделась с герцогиней. Два года спустя герцог с супругой вместе с остальными членами семьи открывали мемориальную доску в честь матери Виндзора, хотя на торжественный обед у королевы, как и на семейный ужин после похорон королевы Марии, их не пригласили. Однако в 1968 году (38) ее величество милостиво согласилась на просьбу герцога похоронить его и герцогиню в королевской фамильной усыпальнице в Фрогморе, в Виндзорском дворцовом парке, и выплачивать скромное довольствие герцогине, если она останется вдовой.
Когда в ноябре 1971 года врачи диагностировали рак и радиационная терапия не принесла результатов, королева предупредила Министерство иностранных дел о своем желании навестить дядю во время пятидневного государственного визита. В конфиденциальном циркуляре британский посол во Франции сэр Кристофер Сомс без обиняков изложил, как отразится состояние здоровья герцога на англо-французских отношениях. “Если герцог Виндзорский скончается 12, 13 или 14 мая либо утром 15 мая перед отъездом королевы в Париж, визит придется отменить, – писал Сомс. – Я должен подчеркнуть, что Помпиду придает важнейшее значение этой части визита, и боюсь, что отмена, даже по уважительной причине, его возмутит” (39).
Герцог продержался. После путешествия по Провансу и посещения скачек в Лоншане 18 мая королева, Филипп и принц Чарльз вместе с Мартином Чартерисом и Форчун Графтон прибыли в гости к Виндзорам в Нейи-сюр-Сен. Герцогиня, заметно нервничая, угостила их чаем в гостиной, а потом повела Елизавету II наверх, в комнату дяди Дэвида. Старый герцог проявил чудеса учтивости, с огромным трудом привстав, несмотря на капельницу, с кресла-каталки, чтобы поклониться племяннице и расцеловать ее в обе щеки. Он усох до тридцати восьми килограммов, однако нарядился в элегантный синий блейзер, не желая сдавать позиции записного франта. Они с королевой проговорили около четверти часа, и, когда она выходила, врач герцога, Джин Тин, увидела в ее глазах слезы.
В сопровождении свиты из тридцати шести человек (40) королева продолжила программу пребывания – каталась в открытом автомобиле с Помпиду, вечерами появлялась на банкетах в Версале и британском посольстве, меняя сверкающие диадемы. “Даже если руль в наших машинах с разных сторон, едем мы в одном направлении” (41), – заявила Елизавета II на ответном банкете в честь французского президента, предвосхищая эпоху более тесного сотрудничества Британии с Западной Европой.
Отбытие из Франции было обставлено очень зрелищно: королева доехала на автомобиле до Руана (42) в устье Сены, чтобы оттуда отплыть на яхте “Британия”. Особая романтика заключалась в том, что Руан – столица Нормандии, родины Вильгельма Завоевателя. “Ранним вечером Елизавета II поднялась на борт “Британии”, – вспоминает Мэри Сомс, жена британского посла. – На крышах толпились люди. По всему берегу почти до самого устья стояли машины с включенными фарами. Королева несколько часов не уходила с палубы, пока провожающие махали ей рукой” (43).
Дипломатический успех поездки не вызывал сомнений, Помпиду остался доволен. Британская воскресная газета “Observer” отмечала “явное потепление в политике после десяти лет прохлады” (44). Королева “покорила и очаровала всех своим шармом и простотой” (45), – писала “Le Figaro”, провозгласившая визит “началом новой эры французско-британского сотрудничества”. “После визита королевы можно считать, что Общий рынок у Британии в кармане” (46), – заявлял “Time”.
28 мая, всего десять дней спустя после отъезда королевы, скончался герцог Виндзорский. Елизавета II приказала Патрику Планкету организовать 5 июня, в понедельник, достойные, но не пышные похороны. Единственная загвоздка состояла в том, как быть с церемонией выноса знамени, выпадавшей на 3 июня. Отменять ежегодный парад по случаю дня рождения не стали, но волынщикам и барабанщикам Шотландской гвардии было поручено сыграть похоронную песнь в память о бывшем короле – этот компромиссный вариант предложил Чартерис. Тело герцога было в течение двух дней выставлено для прощания в виндзорской часовне Святого Георгия, где также состоялась получасовая служба, за которой последовало погребение в Фрогморе. Вели службу четыре сановных священнослужителя – архиепископ Кентерберийский, архиепископ Йоркский, модератор Шотландской церкви и настоятель Виндзора; присутствовали все взрослые члены королевской семьи за исключением единственного остающегося в живых брата покойного, занемогшего герцога Глостерского.
Семидесятипятилетнюю герцогиню поселили в Букингемском дворце, и во время первого ужина с королевой и принцем Чарльзом она “трещала без умолку” (47), словно забыв о смерти супруга. На следующий вечер в часовне Святого Георгия вдова то и дело повторяла: “Он отказался от всего ради такой малости” (48), показывая при этом на себя со “странной улыбкой”, как свидетельствует Чарльз. В день похорон ее накачали успокоительными, и, сидя на хорах вместе с королевой, она слабо ориентировалась в пространстве, поэтому ее величество “с материнским участием и заботой постоянно поглаживала ее руку и поддерживала под локоть” (49), – вспоминает Кларисса Иден.
В рождественском обращении того года Елизавета II упомянула серебряную свадьбу, которую они с Филиппом отпраздновали месяцем ранее, проведя параллель между семейной жизнью и гармоничными международными отношениями, для которых в равной степени необходимы терпимость и понимание. Основная задача состояла в том, чтобы успокоить страны Содружества в преддверии официального вступления Британии в Европейское экономическое сообщество (так теперь назывался Общий рынок) в 1973 году. “Новые связи не заменят отношений с Содружеством, – утверждала королева. – Старые друзья не останутся в стороне, Британия возьмет их с собой в Европу” (50). Цель присоединения к ЕЭС, добавила она, в том, чтобы “расширить международную семью государств”.
Рождественское обращение снималось теперь в обновленном формате, перейти на который Елизавету II побудил успех “Королевской семьи”. В 1969 году вместо обычного телевыступления она обратилась к народу в письменной форме, одновременно вместе с советниками, как выразился Филипп, “ломая голову, что бы такое придумать получше” (51). В результате Ричард Костон осовременил подход, предложив вместо статичной картинки, где королева зачитывала текст с телесуфлера, иллюстрировать речь кадрами событий уходящего года. В эту подборку вошли королевские зарубежные поездки, Елизавета II с детьми, эпизоды празднования серебряной свадьбы. Как и документальный фильм 1969 года, эта итоговая подборка подчеркивала семейное благополучие королевы и ее родных.В то же время британские таблоиды все агрессивнее охотились за сенсациями и жареными фактами, связанными с королевской семьей. Возглавляли эту тенденцию “The Sun” и “News of the World”, перекупленная в 1969 году австралийским издателем Рупертом Мердоком, закоренелым республиканцем, который считал монархию вершиной “пирамиды снобизма” (52). Австралия признавала главой государства королеву, однако единомышленники Мердока, разделяющие его стремление к республике, составляли около четверти населения страны. К ним принадлежало и пришедшее к власти в декабре 1972 года лейбористское правительство с премьер-министром Гофом Уитлемом. Мердок намеревался рассмотреть королевскую семью под микроскопом и немедленно обнародовать все оплошности, одновременно обеспечивая продажи газеты и подрывая устои монархии.
В 1970-х, как, видимо, и следовало ожидать, британская пресса переключилась на молодое поколение королевской семьи – в частности, Анну и Чарльза. Окончив в 1970-м Кембридж, Чарльз, покорно следуя намеченному родителями плану, поступил через год в Военно-морской колледж в Дартмуте. В глазах прессы он стал отважным персонажем, получившим прозвище “крутой боец” (53). На заре своей военно-морской карьеры он познакомился с Камиллой Шэнд, симпатичной спортивной дебютанткой годом старше. У нее был “соблазнительный чарующий голос” (54), а главное, она умела развеселить принца Уэльского и помочь снять напряжение. Их тихий роман длился около полугода, до ухода Чарльза в долгий рейс. Оставшись одна, Камилла вышла замуж за Эндрю Паркер-Боулза, офицера Королевской конной гвардии, и Чарльз, узнав об этом, “почувствовал пустоту в душе” (55).
Эндрю Паркер-Боулз успел какое-то время повстречаться с принцессой Анной, однако, будучи католиком, не мог составить партию представительнице королевской семьи. К “изумлению и ужасу” (56) старшего брата, в мае 1973 года двадцатидвухлетняя Анна объявила о помолвке с двадцатичетырехлетним Марком Филлипсом, симпатичным капитаном сухопутных войск и заслуженным наездником, завоевавшим золотую медаль на Олимпиаде в Мехико в 1968 году. Они встретились на вечере в честь британской команды после игр, хотя оба признавали, что любовь вспыхнула не с первого взгляда. “Мы сами даже не вспомнили, что уже знакомились в 1968 году, нам об этом сказали другие” (57), – говорит Анна. Чарльз нашел Марка скучным и недалеким, однако проникся сочувствием, когда на будущего зятя обрушилась “корыстная и жестокая любовь” (58) прессы. Королева и Филипп сочли Марка вполне подходящей партией. Как и Тони Сноудон, он происходил из простой семьи, но с Анной его объединяло увлечение конным спортом, и в частности троеборьем.
Свадьба состоялась в среду 14 ноября, на двадцать пятый день рождения Чарльза, в Вестминстерском аббатстве, где собралось полторы тысячи гостей во главе с архиепископом Кентерберийским. Королева в ярко-синем пальто и платье смотрела с улыбкой, как Анна с мужем садятся в знаменитую Стеклянную карету, которая должна была доставить их обратно в Букингемский дворец на свадебный завтрак в кругу семьи. Традиционный выход молодоженов на балкон дворца сопровождался ликующими возгласами пятнадцатитысячной толпы.
День свадьбы был объявлен государственным выходным, поэтому вдоль пути следования процессии выстроились десятки тысяч пришедших посмотреть. Сотни миллионов зрителей в шестнадцати странах мира наблюдали церемонию по телевизору. Как и свадьба Елизаветы и Филиппа четвертью века ранее, пышное бракосочетание их дочери – кареты, военные оркестры, шестнадцать глашатаев с фанфарами, почетный караул – оживило Британию в нелегкие для нее времена.
Весь срок премьерства Хита экономику терзала инфляция и высокая безработица. Попытка пресечь требования о повышении зарплаты от влиятельного профсоюза шахтеров закончилась масштабной забастовкой; не оправдали себя и старания заморозить выплаты, цены, ренту и дивиденды в конце 1972 года. Разбушевавшийся осенью 1973 года кризис практически парализовал страну. В начале 1973 года ОПЕК, Организация стран – экспортеров нефти, подняла цены на нефть на 12%, а четвертая арабо-израильская война, разразившаяся в октябре, когда Египет и Сирия вторглись в Израиль, привела к прямому эмбарго на импорт нефти в Соединенные Штаты и Западную Европу. Поставки топлива сократились, цены выросли в четыре раза, шахтеры грозили новой забастовкой. 13 декабря Хит объявил о введении трехдневной рабочей недели и принудительных отключениях электроэнергии.
Королева решила, что о плачевной ситуации нельзя не упомянуть в рождественском обращении. Несмотря на сугубо личный характер этой речи, сочинявшейся без опоры на рекомендации правительства, Елизавета II попросила Мартина Чартериса уведомить Хита о своем намерении сказать в заключение “несколько слов” (59) о кризисе: “Я не могу в это Рождество обойти вниманием возникшие трудности, поскольку они глубоко затрагивают народ в целом и отдельных его представителей. Все мы по-разному, хотя и совершенно искренне, переживаем возникшие проблемы и по-разному смотрим на то, как их следует решать. Давайте, однако, помнить, что общее, объединяющее нас, сейчас гораздо важнее, чем разногласия”.
На ближайшей аудиенции Хит сообщил королеве, что о кризисе упоминать не следует. Елизавета II, не испугавшись его цензуры (60) (о которой прессе не сообщили), предприняла вторую попытку. Чартерис выслал Хиту отредактированный до единственного предложения вариант, который теперь предполагалось поставить в начало выступления: “Я не могу в это Рождество обойти вниманием трудности и тяготы, которые обрушились на многих из нас, поскольку они глубоко затрагивают народ в целом и отдельных его представителей”. Однако Хит снова зарубил порыв на корню, поручив своему личному секретарю передать ее величеству, что ей придется “ввиду исключительных обстоятельств” отказаться от любых упоминаний о кризисе. Королеве пришлось подчиниться.
В новом году шахтеры опять устроили забастовку, а трехдневная рабочая неделя навевала воспоминания о суровом послевоенном времени с карточками и застоем экономики. Электричество отключали, конторы освещались свечами, служащие мерзли в пальто за письменными столами. Пока Елизавета II c Филиппом путешествовали по тихоокеанским странам Содружества, Хит неожиданно объявил выборы 28 февраля. Королева прилетела обратно из Австралии, чтобы ей мог засвидетельствовать почтение либо Хит, либо снова Гарольд Вильсон.
Лейбористы получили триста одно место, консерваторы – двести девяносто семь, либералы – четырнадцать, и двадцать три места пришлось на разношерстные мелкие партии. Ни одна из основных партий не обладала теперь достаточным перевесом, чтобы беспрепятственно проводить желаемые законы. Тем не менее, не собираясь подавать 1 марта в отставку, Хит отправился в Букингемский дворец – известить королеву о намерении попытаться сформировать коалицию с лидером либералов Джереми Торпом.
До сих пор Елизавете II не приходилось иметь дело с “подвешенным парламентом”, и она действовала с оглядкой. “Королеве оставалось только дожидаться развития событий, – писал Роберт Армстронг. – Пока мистер Хит не подаст в отставку, она все равно не могла ничего предпринять” (61). Она выжидала четыре дня, пока Хит вел переговоры, однако в конце концов, в понедельник 4 марта, он сдался. В Букингемский дворец прибыл Вильсон, в возрасте пятидесяти восьми лет избранный премьером на второй срок, и, как он вспоминал, “мы тут же возобновили непринужденное сотрудничество” (62).
Лейбористы со своим крошечным перевесом могли поставить Елизавету II в затруднительное положение, если бы Вильсон попросил ее распустить парламент, чтобы на скорую руку провести повторные выборы в надежде увеличить количество мест для своей партии. Королева была вправе отклонить подобное предложение, если считала, что это повредит стране во времена экономической нестабильности, однако ей претило прибегать к столь редко используемой конституционной прерогативе. Вильсон, впрочем, не стал настаивать. Согласно Мартину Чартерису, когда премьер-министр заговорил о немедленных перевыборах, “королева <…> дала понять, что она этой перспективы не одобряет” (63). Лейбористы подождали до октября, и тогда повторные выборы дали им хороший рабочий перевес, добавив еще три места.
Вильсон удовлетворил требования шахтеров и отменил трехдневную рабочую неделю, однако трудности продолжались – промышленное производство стояло, инфляция держалась на уровне 15%. К середине 1970-х добрая половина взрослого населения Британии жила на государственное пособие. Тем не менее Вильсон как ни в чем не бывало продолжал продвигать целый ряд программ социального обеспечения. Кроме того, он пошел навстречу королеве, когда стремительный рост расходов вынудил ее снова просить увеличения выплат по цивильному листу до 1,4 миллиона фунтов в год.
20 марта 1974 года, когда Елизавета II с принцем Филиппом путешествовали с государственным визитом по Индонезии, принцессу Анну с мужем попытались похитить. Вооруженный злоумышленник по имени Иэн Болл блокировал своей машиной их “роллс-ройс” на Мэлл, когда сиятельная чета возвращалась в Букингемский дворец после благотворительного мероприятия. Открыв огонь, Болл ранил Джима Битона, единственного телохранителя Анны (пытаясь защитить свою подопечную, он получил три пули и позже был награжден Георгиевским крестом, высшей гражданской наградой за мужество в Британии), водителя, прохожего и полицейского. Однако на приказ Болла выйти из машины Анна закричала: “Черта с два!” (64) Болл попытался вытащить ее силой, но она отчаянно сопротивлялась, и муж тянул ее за другую руку обратно в салон, пока злоумышленника не схватила прибывшая полиция. О случившемся Анна рассказала Чарльзу по телефону “как о самом обычном своем дне. Ее храбрость и несгибаемость просто невероятны” (65). Королеву и принца Филиппа немедленно известили об инциденте, однако они не стали срывать график поездки и вернулись в Лондон 22 марта.
К тому времени Анна с Марком уже уехали на его “малую родину” в Грейт-Сомерфорд в Уилтшире, сажать памятное дерево в честь свадьбы, забыв и думать о вопиющем происшествии. “Что толку мусолить одно и то же? – рассуждала Анна. – Мы так быстро вернулись к своим делам, что совсем не вспоминаем о случившемся” (66). Затем супруги поселились в Оук-Гроув, доме с пятью спальнями на территории Королевской военной академии в Сандхерсте, где Марк работал преподавателем. Лошади по-прежнему оставались их главным увлечением, Анна и Марк вместе тренировались и участвовали в конных кроссах, производя впечатление вполне гармоничной и слаженной пары.
У самой королевы на конноспортивном поприще дела в 1974 году тоже складывались удачно, омрачившись лишь кончиной ее драгоценного Ореола, в память о котором она посадила (67) в паддоке, где он умер, лесной бук. К тому времени у нее насчитывалось около пятидесяти лошадей в тренинге и более двух десятков вышедших из скакового возраста. Неудовлетворенная переменными конноспортивными и коннозаводческими успехами 1960-х, в следующем десятилетии Елизавета II выработала более систематический подход к делу, официально назначив Генри Порчестера (впоследствии Карнарвона) первым скаковым управляющим, а сэра Майкла Освальда поставив во главе конного завода. “Генри был ближайшим другом королевы, его мнение всегда имело большой вес, – говорит заслуженный тренер Иэн Болдинг. – Однажды он сказал ей: “У вас маловато победителей. Подготовка совершенно не налажена”. И она ответила: “Так давайте я назначу вас управляющим. Вы отлично справитесь!” (68)
Племенная работа в Сандрингеме приобрела более сложный характер, поскольку теперь в нее вовлекались жеребцы, принадлежащие синдикатам, в которых у Елизаветы II имелись акции. Помимо собственных кобыл королевы эти производители покрывали (69) в год около сотни других, специально привезенных на случку. Освальд, проживающий рядом с заводом, стал штатным менеджером по племенной работе. Порчестер тем временем работал с тренерами, помогал решить, в каких скачках участвовать, давал советы по продаже и покупке чистокровок, консультировал по скрещиванию и представлял королеву на многочисленных скаковых состязаниях, присутствовать на которых ей мешали официальные обязанности.
Елизавета II поддерживала постоянную связь с двумя своими главными советчиками, разговаривая с Освальдом по два-три раза в неделю, а с Порчи почти каждый день. Порчестер принял стратегическое решение отправлять больше принадлежащих Елизавете II кобыл в Соединенные Штаты на случки, “для прилива новой крови” (70). В 1960-х королева посылала некоторых своих лошадей во Францию и несколько в Соединенные Штаты, однако к 1970-м уже стало ясно, что лучших производителей надо искать в Кентукки. Порчестер посоветовал королеве (71) переправить через Атлантику по крайней мере полдюжины кобыл, распределив их по нескольким племенным заводам, чтобы скрестить с такими чемпионами, как Нижинский. Родившихся жеребят предполагалось перевезти затем обратно и тренировать в Англии.
В 1974 году Елизавету II порадовала победами “легконогая кобылка” (72), рожденная от Хайлайт, прямого потомка Феолы (великой королевской чистокровки, которая не только выигрывала скачки в 1930-х, но и дала миру в последующие десятилетия целую плеяду победителей), и Гусара, жеребца, принадлежавшего отцу Порчестера, 6-му графу Карнарвону. Королева назвала кобылу Хайклер в честь племенного завода Карнарвонов. Завоевав для ее величества первый за восемнадцать лет титул в классической скачке на приз в тысячу гиней в Ньюмаркете, Хайклер отправилась в июне в Шантийи, чтобы участвовать в престижных скачках на приз Дианы, известных также как “Французские дубы”.
Шестнадцатого числа королева в сопровождении Генри Порчестера, его жены Джин, Майкла Освальда и Мартина Чартериса вылетела из Виндзорского замка во Францию, чтобы присутствовать на обеде перед большими скачками. Недавно избранный президент Франции Валери Жискар д’Эстен прислал большую корзину (73) красных роз, и Елизавета II с сопровождающими проехала в открытом автомобиле по ипподрому, за которым виднелся замок Конде. Из разговора с девушкой-конюхом в паддоке ее величество знала, что Хайклер “в боевом настроении” (74). Последние фарлонги заезда она просидела в королевской ложе со спокойной улыбкой, молитвенно сложив руки, тогда как Порчестер и Освальд кричали во все горло. “Я очень несдержанно себя веду на ипподроме, – говорит Порчестер. – Бурно болею, совсем не по-британски. Помню, что, войдя в раж, хлопнул королеву по спине, когда Хайклер выиграла приз Дианы” (75). До этого на французских классических скачках не завоевывал победу ни один монарх.
Толпа зрителей скандировала “Vive la Reine!” (76), и, когда Елизавета II стала спускаться к Хайклер, ее чуть не задавили – уцелеть помогли Порчестер, Освальд и несколько жандармов. Вечером королева пригласила всех сопровождающих, включая тренера Дика Херна и жокея-победителя Джо Мерсера, на ужин в Виндзорский замок с королевой-матерью, принцем Филиппом, принцессой Анной и Дики Маунтбеттеном. На почетном месте в центре стола красовался только что завоеванный золотой кубок. После этого Хайклер победила в скачках короля Георга VI и Бриллиантовых скачках королевы Елизаветы в Аскоте, принеся в итоге львиную долю призовых ста сорока тысяч фунтов, полученных ее хозяйкой в том году.
Французский триумф состоялся как раз накануне скачек в Аскоте, которые в те дни представляли собой гораздо более пышное мероприятие, чем сейчас. Порядка шестидесяти гостей приглашались в замок на целую неделю. “Ко мне приставили лакея и каждый день выдавали программу с предложениями досуга на выбор, – вспоминает человек, посещавший скачки в двадцатилетнем с небольшим возрасте. – На обед и на сами скачки я должен был являться в визитке, а на ужин вечером – при полном параде. Опаздывать не полагалось, за этим, как и за тем, чтобы мы были правильно одеты, следили лакеи” (77).
Утро королева, как правило, проводила в ложе, тогда как ее знакомые выбирали более активные виды досуга – прогулки верхом, теннис, плавание и упражнения на деревянном тренажере Филиппа для поло (установленном в специальной ограде около крытого плавательного бассейна). Остальные оставались в замке читать, складывать пазлы или играть в скраббл. Иногда королева приглашала нескольких молодых гостей-мужчин прокатиться с ней часок верхом до обеда, на который она являлась свежая и собранная, хотя на переодевание после прогулки отводилось всего полчаса. Вторая половина дня всегда посвящалась скачкам. В среду вечером устраивался большой торжественный ужин на сто пятьдесят персон в палате Ватерлоо, еще на один вечер планировался визит в ближайший театр с последующим ужином. Кроме того, как и во время ужинов с ночевкой, королева показывала гостям библиотеку и собрание предметов искусства. Патрик Планкет расписывал программу по минутам.
В начале 1975 года у большого друга и непревзойденного импресарио королевы диагностировали неоперабельный рак печени. В середине марта Планкета положили в больницу короля Эдуарда VII, однако через несколько дней он потребовал выпустить его на важный прием в Букингемском дворце, заявив: “Мне нужно переодеться во фрак и прицепить награды” (78). Накачав морфином, его отвезли во дворец, где он облачился в вечерний костюм и приступил к объявлению гостей. В больницу Планкет вернулся в два часа ночи. Утром он обнаружил на своем подносе с завтраком письмо от королевы, гласившее: “Патрик, я безмерно благодарна вам за прошлый вечер. Искренне ваша, Елизавета R.” (79).
Патрик Планкет скончался десять дней спустя, в Пасхальное воскресенье, в возрасте пятидесяти одного года. Королева почтила его заслуги траурной церемонией в Королевской часовне Сент-Джеймсcкого дворца под скорбные мелодии в исполнении хора мальчиков. В последний путь его провожали малым кругом – только родные и Елизавета II с Филиппом. Кроме того, королевская чета присутствовала на поминальной службе в Гвардейской часовне на другой стороне Сент-Джеймсcкого парка, где Филипп зачитал отрывок из Библии. Аннабель Голдсмит, оглянувшись на королеву, увидела “глубочайшую скорбь в ее глазах” (80).
Как свидетельствует брат Планкета Шон, королева посодействовала также появлению некролога в “The Times”. “Она определенно приложила руку, – утверждает Шон. – Текст был очень светлый, с цитатой, стопроцентно относившейся к его службе при дворе” (81). Однако никаких соболезнований ее величество, по обыкновению, не отправила. “Мы, наверное, и не ожидали ничего такого, – говорит Шон Планкет. – Мы знали, что она горюет не меньше нашего. Ей не нужно было доказывать это на бумаге”. Один из своих самых любимых шедевров, морской пейзаж кисти английского художника XIX века Ричарда Паркса Бонингтона, Планкет завещал подарить королеве. Его братья преподнесли картину (82) Елизавете II в ее кабинете в Букингемском дворце и получили в ответ теплое благодарственное письмо.
Этим признательность королевы не ограничилась – в честь Планкета на холме над Долинными садами в Большом Виндзорском парке была выстроена белая беседка, мемориальная доска на которой гласит: “В память о Патрике Планкете, за верную службу королевской семье”. Павильон был выстроен на средства его родных и друзей, включая Елизавету II, Филиппа и королеву-мать. Ее величество принимала живое участие как в архитектурном, так и ландшафтном дизайне. “Я ведь точно говорила садовнику, что мне не нравятся пестролистные хосты, – делилась она с Шоном Планкетом во время инспекционного осмотра. – Понятия не имею, почему он их в итоге посадил” (83). Поскольку мемориал находится в нескольких минутах от Смитовой площадки, куда королева часто наведывается смотреть поло, она периодически приходит посидеть в раздумьях на скамейке в павильоне.
Смерть Планкета означала не только потерю доверенного лица, вместе с ним из придворной жизни исчезло озорство. Мероприятия стали более приземленными, списки гостей – менее рискованными. Некоторые полагают даже (84), что, останься Планкет в живых, он смог бы присмотреть за принцессой Уэльской Дианой. Через год после его кончины кто-то спросил королеву: “Вы не думали, кем заменить Патрика Планкета?” – “Его нам никто не заменит” (85), – ответила она.
...
Она подтвердила клятву пожизненного служения, принесенную в день своего совершеннолетия, “в зеленой юности, когда мои суждения были еще незрелыми. Однако я не вычеркну оттуда ни единого слова”.
Королева в шляпе, украшенной двадцатью пятью колокольчиками из ткани, приветствует отмечающих Серебряный юбилей ее царствования. Июнь 1977 года. Getty Images
Глава двенадцатая Тепло любви
Кончина Патрика Планкета стала для королевы первой крупной потерей после случившейся двадцать три года назад смерти отца, и она черпала силы в своей “глубочайшей религиозности” (1) (как охарактеризовал эту черту один из ее давних друзей), взращенной в детстве и укрепленной помазанием в 1953 году.
Как глава Англиканской церкви, монарх выступает защитником веры – официальной религии страны, закрепленной законом и исповедуемой по зову сердца. Однако, переезжая в Шотландию, королева переходит в лоно Шотландской церкви, самоуправляющейся и не признающей государственного вмешательства. Это не значит, что, пересекая границу, она отрекается от англиканства, скорее наоборот, хотя ни один англиканский епископ ни разу не приезжал с проповедями в Балморал.
Елизавета II всегда “считала королевский сан священным” (2), по свидетельству бывшего архиепископа Кентерберийского Джорджа Кэри. Религия для нее – обязанность “не в смысле бремени, а в смысле радостного служения” (3) подданным. Вера органично встроена в повседневный ритм королевы. “У нее ровные отношения с Господом, – утверждает Кэри. – Вера помогает безропотно принимать повороты судьбы, поскольку строится на жизненной философии, согласно которой все предопределено” (4).
По воскресеньям она неизменно молится в церкви – будь то крошечная часовня в Лаврентийских горах Квебека или деревянная хижина на реке Эссекибо в Гайане, до которой приходится два часа плыть на лодке. Однако ее величество “не кичится своей религиозностью” (5), – утверждает каноник Джон Эндрю, часто наблюдавший королеву в 1960-х, когда помогал архиепископу Кентерберийскому Майклу Рэмзи. В отпуске она посещает богослужения в приходской церкви Сандрингема и в церкви Крейти у въезда в Балморал.
Причащается королева три-четыре раза в год – на Рождество, Пасху, Пятидесятницу и, бывает, по особым случаям – “таков старинный англиканский уклад, в котором ее воспитали” (6), – поясняет Джон Эндрю. Королева любит простые традиционные церковные гимны и короткие, без лишнего мудрствования, проповеди. Джордж Кэри считает ее религиозность умеренной: “Королева дорожит англиканством. В Сандрингеме молится по “Книге общественного богослужения” 1662 года. Не одобряет современные службы, но в открытую об этом не распространяется. Из версий Библии предпочитает старую, короля Якова. Она ценит красоту английского языка в библейских текстах, впитывает их всем существом” (7). Библию короля Якова Елизавета II называет “шедевром английской прозы” (8).
