Текст книги "Озеро тьмы"

Автор книги: Рут Ренделл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Они с Леной были на вещевом рынке в Хэмпстеде, где можно купить или обменять поношенную одежду, на Флит-роуд, а потом пошли на автобусную остановку и на фонарном столбе увидели объявление, которое испугало Лену. Финн стал расспрашивать, что это за объявление, но миссис Гогарти повторяла одно-единственное слово: «Убийство, убийство». Финну этого было достаточно. Лена увидела одно из расклеенных полицией объявлений с просьбой сообщить любую информацию, которая поможет арестовать убийцу с Парламент-Хилл-филдс. Вне всякого сомнения, такие объявления расклеили во всем районе между станциями метро «Хэмпстед-Хит» и «Госпел-Оук».

– Что произошло? – прошептал Финн.

– Она кричала, что это сделали вы. «Он? – спросила я. – Твой милый мальчик?» Но это только слова. Слава богу, народу там было немного… Пришло такси, я остановила такси, но не знала, как посадить ее в машину. Всю дорогу мне пришлось ее держать. Она маленькая, но очень сильная – в таком состоянии.

– Где она теперь?

– Там. – Мисс Гогарти дрожала. – Подобралась, как тигр перед прыжком. Сказала, что это вы убили, а потом попросила не отсылать ее. Я поняла, что это значит, и обещала ей.

– Подождите минутку, – сказал Финн и зашел к себе в комнату. Из глубины книжного шкафа, из-за «Рассказов Вельзевула», он достал стеклянную баночку со шприцем и ампулами хлорпромазина. Ввести ей большую дозу, пятьдесят миллиграммов… или даже семьдесят пять? Друзей у Финна не было, но имелись знакомые, которые могли достать все, что угодно. Миссис Гогарти все еще стояла перед дверью Лены; ее лицо дрожало, а в уголках не совсем симметричных голубых глаз уже поблескивали слезы.

Финн открыл дверь, пересек крошечную кухню и остановился в дверном проеме отсека, который сам построил. Лена скорчилась в кресле, поджав под себя ноги и обхватив руками голову. Увидев Финна, она прыгнула – ринулась на него и вцепилась пальцами ему в шею.

Миссис Гогарти тихо вскрикнула, захлопнула дверь и сползла по ней, словно брошенная подушка. Финн покачнулся под мертвой хваткой матери. Потом просунул ладони под ее пальцы, которые стискивали его стальными зажимами, заставил опустить руки, отвернул от себя, одной рукой удерживая запястья, а другой обхватив за шею. Теперь Лена скрипела зубами и бессвязно бормотала: «Забери меня домой, я хочу домой». Финн не решился ее отпустить. Он знал, что мать снова бросится на него, поскольку не помнила ни себя, ни его, не понимала, где они.

– Давайте, – сказал он миссис Гогарти.

Она с опаской приблизилась и взяла шприц. Как-никак миссис Гогарти довольно часто наблюдала, как это делается, и делала эго сама. Финн мог бы воспользоваться смирительной рубашкой, но такие методы ему претили. Он держал мать, пока та не обмякла под действием лекарства, затем подхватил на руки и положил на кровать в крошечной спальне.

– Образец преданности, – пробормотала миссис Гогарти. – Истинный образец.

– Вы сами доберетесь домой?

Большое бледное лицо дрогнуло в кивке.

– Темнота вас не пугает?

– Темно уже с четырех, – сказала она и потрогала амулет, который носила на шее. Он защищал вовсе не от грабителей или от скользкого тротуара, которыми угрожала ей темнота.

Финн укрыл Лену и остался с нею на всю ночь. На рассвете он сделал ей еще один укол, и она лежала неподвижно, почти не дыша, как будто уже умерла. Финн не знал, что предпринял бы врач, но вызывать его он не собирался. Врач захотел бы увезти Лену, но Финн этого не может позволить; кроме того, врач будет с любопытством слушать ее бред насчет убийства.

Утром все началось снова. Фабриковать какие-либо доказательства, чтобы оправдать себя, было уже поздно. Лена не узнавала Финна. Он был не ее сыном, а дьяволом, убившим Куини, а после нее – еще сотню женщин. Она кричала так громко, что пришел жилец с нижнего этажа и пригрозил вызвать полицию, если это не прекратится.

Финн влил ей в горло теплое молоко с фенобарбиталом. Но лекарство подействовало не сразу, и он заставил ее проглотить бренди. Финн очень боялся, что переборщил и это ее убьет, но нужно было заставить ее замолчать. Они столько пережили вместе, он и она, сражаясь против всего мира, исследуя невидимое, овладевая необычными духовными средствами… Потом Лена в изнеможении заснула, а Финн сидел возле нее, с непроницаемым видом смотрел на это бледное, перекошенное лицо, держал ее большую руку с проступающими венами в своей широкой ладони – максимум, на что он был способен по части проявления нежности к живому существу.

В воскресенье Лена кругами ходила по комнате и кончиками пальцев ощупывала стены, словно слепая, брала каждую безделушку, рассматривала и нюхала ее. Когда она спала, Финн перенес попугайчика вместе с клеткой к себе в комнату. Она убила бы птицу, свернула бы ей шею своими сильными руками, как это случилось в прошлый раз, а потом горевала бы из-за ее гибели. Финн каждый день давал Лене фенобарбитал, пока ее взгляд снова не стал сфокусированным и не остановился на нем, а с потрескавшихся и опухших губ не слетел почти нормальный голос.

– Не позволяй им забрать меня.

– Да ладно, – сказал Финн. – За кого ты меня принимаешь?

Лена плакала и не могла остановиться. Она проплакала несколько часов, раскачиваясь, закрывая лицо руками, кивая головой, – как будто безумие уходило из нее вместе со слезами.

Глава 10

– Троекратное ура трем мушкетерам! – Норман Тремлетт взмахнул бокалом, слегка расплескав свой джин с тоником.

Он произносил этот тост каждое Рождество на протяжении последних десяти лет и, вероятно, будет произносить всю оставшуюся жизнь, если ему представится такая возможность. Разумеется, он имел в виду себя, Мартина и Эдриана Воучерча. Эдриан улыбнулся Норману своей тонкой терпеливой и смиренной улыбкой и протянул тарелку с японскими рисовыми крекерами. Хотя крекеры подавались в качестве закуски к коктейлям столько, сколько Мартин (а значит, и Норман) себя помнил, Норман взволнованно называл их необыкновенной новинкой, по-шутовски пристально рассматривал и высказывал предположение, что на самом деле они сделаны из насекомых. Всем известно, что японцы едят насекомых. Когда его отец был в Токио в деловой поездке, его там угощали муравьями в шоколаде.

На вечеринках Норман всегда так себя вел. Никто не обращал внимания, потому что на самом деле он был очень добрым и благожелательным человеком. Они с Эдрианом и Мартином вместе учились в школе, и каждый впоследствии стал работать в отцовской фирме – в разных сферах. Норман был кредитным инспектором, а Эдриан – адвокатом. Норман не только шутил по поводу трех мушкетеров, но иногда называл их «триумвиратом». Это доставляло Мартину удовольствие, а сознание того, что самые близкие друзья одновременно являются его кредитным инспектором и его адвокатом, придавало уверенности в себе, и он нисколько не сомневался, что они чувствуют то же самое, поскольку он сам был их бухгалтером. Мартин вел финансовые дела Тремлетта и Воучерча, а когда он покупал свою квартиру, Норман провел предварительный опрос, а Эдриан составлял документы о передаче имущества.

Из троих друзей женат был только Эдриан. В этот раз благодаря Франческе Мартин чувствовал особую близость с ним, чего не случалось за последние годы. Эдриан женился на девушке из состоятельной семьи, и супруги жили в милом маленьком домике в Барнсбери. Они устраивали такие вечеринки, которые нравились Урбану, – не слишком много народу, причем все знакомые, приличные напитки, а не какая-нибудь дешевка, шведский стол, но еда настоящая, с переменой блюд. Ни громкой музыки, ни танцев, а гости собираются небольшими группами и беседуют. Мартин не мог отделаться от мысли, что у Тима, наверное, тоже будет рождественская вечеринка, причем совсем другая – полутьма, шум и поступки, о которых лучше не думать. Ненадолго оказавшись наедине с Эдрианом, Мартин не удержался:

– На следующую вечеринку, которую вы будете устраивать с Жюли, я хотел бы привести одну девушку.

– Это будет в марте, на день рождения Жюли. – На худом лице Эдриана появилось сосредоточенное выражение, верный признак удовольствия. – Это серьезно?

– Не то слово. – Мартин оглянулся. – Ей нужно получить развод, она хочет… – Он нарушал неписаное правило не говорить о делах во время таких встреч. – В общем, можно я приведу ее к тебе?

– Ты же знаешь, я сделаю все, что смогу, чтобы помочь тебе, Мартин, понимающе сказал Эдриан. – И… мои поздравления. Я ужасно рад.

Поздравления, похоже, были несколько преждевременными – знакомство длилось всего лишь месяц. Но Мартин не сомневался, был абсолютно уверен, что никто никогда не подойдет ему лучше Франчески. И если, прежде чем она будет принадлежать только ему, предстоит пережить развод, потоки грязи, раздел имущества и, возможно, ссоры с его родителями… что ж, так тому и быть. Он должен через все это пройти, все стерпеть, зная, что оно того стоит, что в конце пути его ждет Франческа.

В пятницу вечером Рассел должен был отвезти Линдси в Кембридж на поезде, забрав девочку из яслей. Мартин собирался заехать за Франческой в магазин. Он несколько раз задавал себе вопрос, зачем поставил под сомнение ее слова, что родители Рассела живут в Кембридже. Разумеется, она должна знать, где живут ее свекор со свекровью. Наверное, Франческа подумала, что он сомневается в ней, считает, что она солгала. Позвонив ей в магазин, Мартин извинился, сказал, что понятия не имеет, откуда он взял, что родители Рассела живут в Оксфорде, и не хочет, чтобы она думала, что он подозревает ее в обмане. Франческа лишь рассмеялась в ответ и заверила его, что нисколько не расстроилась и уже обо всем забыла.

После Рождества становилось все холоднее и холоднее; выпавший снег сначала подтаял, потом замерз. Мистер Кохрейн – в меховой шапке, делавшей его похожим на Брежнева без очков, – пришел довольно поздно, без двадцати пяти девять, и мрачно сообщил, что поскользнулся на льду, упал и, наверное, сломал руку. Но поскольку он встретил почтальона и теперь в правой руке держал письмо, а в левой – свой чемоданчик, то Мартин решил, что уборщик несколько преувеличивает. Из шерстяного шарфа мистер Кохрейн сделал петлю для поддержки поврежденной руки. Он не упоминал о своей невестке, а на вопрос Мартина о ее самочувствии ответил одним словом: «Ужасно!» Потом с неудовольствием проинспектировал квартиру, проведя кончиками пальцев по пыльным поверхностям, и пробурчал, что некоторые совершенно не в состоянии позаботиться о себе. Мартин никак не отреагировал. Он читал письмо.

Уважаемый мистер Урбан!

С прискорбием сообщаю вам, что 11 декабря умер мой отец. Накануне вечером он выглядел вполне здоровым и бодрым, а утром, в девять часов, помощница по дому нашла его мертвым в кресле. Очевидно, он просматривал почту, и рядом с ним нашли ваш чек. Я теряюсь в догадках, почему вы прислали моему отцу чек на сумму, которая представляется мне огромной, но я возвращаю его вам с извинениями, что не сделала этого раньше.

С уважением,

Джудит Льюис.

Мартин пришел в ужас. Неужели он своей добротой убил бедного мистера Дипдена? Очень похоже. Мистеру Дипдену исполнилось семьдесят четыре, а его сердце могло быть не очень здоровым, и хотя он знал об обещанных деньгах, чек в письме – совсем не то же, что надежда, сомнение и ожидание. Мартин представил, как он вскрывает письмо, достает из конверта коротенькую, в одну строку, записку, потом чек, и его старое, изношенное сердце внезапно… интересно, что на самом деле происходит при сердечном приступе?.. В общем, его сердце слабеет и останавливается, не в силах справиться с шоком от этого чудесного, невероятного события; тело опускается в кресло, чек выпадает из безжизненной руки и летит на пол…

– Вы должны аккуратно ходить по этому льду, Мартин. – Голос мистера Кохрейна перекрывал гул пылесоса. – Нужно следить за каждым шагом. Это очень опасно – посмотрите на мою руку. Полагаю, я что-то сломал или вывихнул, так что не удивляйтесь, Мартин, если на следующей неделе я не приду.

Смерть мистера Дипдена не давала Урбану покоя почти весь день. Клиент, подающий надежды певец в стиле кантри, пригласил его на ланч, однако Мартин не получил никакого удовольствия и, кажется, был не очень убедителен, когда за кофе пытался объяснить, почему затраты на оборудование музыкальной студии в доме певца в Хэмпстеде не облагаются налогом, а затраты на устройство бассейна облагаются. У него перед глазами все время был мистер Дипден, которого Мартин представлял маленьким, скрюченным и дряхлым, – вот он читает сумму на чеке, а потом чувствует, как боль распространяется по руке и груди…

Может, не нужно делать то, что он делает или пытается сделать? Может, он воображает себя богом, не обладая ни божественным опытом, ни мудростью? Пока что своей филантропией он довел до бессонницы и нервного срыва пожилую женщину, а также уморил старика. Конечно, есть еще и Сума Бхавнани, но Мартин прекрасно понимал, что мальчик может умереть на операционном столе. Хотя его план был совсем простым – обеспечить домами нескольких несчастных, которые особенно сильно пострадали от нехватки жилья в Лондоне. Он написал письмо с соболезнованиями Джудит Льюис и почувствовал некоторое облегчение – хотя не исключено, что причиной улучшившегося настроения была приближающаяся встреча с Франческой, до которой оставался всего час. В конце концов, сердечный приступ у мистера Дипдена мог случиться независимо от того, присылал ему Мартин чек или нет. Лет ему уже было много, за семьдесят, и многие почитают такой уход – внезапный, посреди повседневных занятий за благо…

Магазин «Блумерс» пламенел красным светом, а его витрина была заставлена горшками с розовыми цикламенами. Франческа вышла к нему в платье из розового бархата. Должно быть, она только что переоделась после ухода другой девушки специально для него. Если Мартину что-то и не нравилось во Франческе, так это ее одежда. Женщина предпочитала джинсы, юбки с оборками и косым подолом, бесформенные туники, «антикварные» блузки, шали, большие просторные кардиганы, шарфы с бахромой. Она одевалась как хиппи – пара потрепанных «сапогов-скороходов» торчала из-под хлопковой юбки в цветочек. Хотя все это не портило ее красоту, а лишь немного маскировало. Но розовое бархатное платье делало Франческу еще красивее, подчеркивая хрупкую фигурку, тонкую талию, длинные ноги, а розовый цвет гармонировал с румянцем на ее щеках. Она обняла его за шею и нежно поцеловала.

Как только они вошли в квартиру, Мартин вручил ей рождественский подарок. Пустые бутылочки из граненого стекла с серебряными пробками почему-то показались ему неуместными, и после ланча с певцом «кантри» он купил одеколон «Ма Грифф», чтобы наполнить их. Однако несмотря на то что Франческа назвала их симпатичными, даже красивыми, сказала, что никогда не видела таких изящных вещиц, он чувствовал ее разочарование. Мартин спросил ее об этом напрямую, но Франческа сказала, что нисколько, ни капельки, просто все дело в том, что она ничего для него не приготовила и ей жутко стыдно.

После ужина – стейки жарил он, а салат делала она – Мартин спросил, будет ли Рассел ждать ее звонка, но Франческа ответила, что они с мужем жутко поссорились и теперь не разговаривают.

– Из-за тебя, Мартин. Я сказала ему, что люблю другого.

Мартин взял ее за руки. Она придвинулась к нему и положила голову на плечо; они сидели на диване.

– Ты собираешься оставить его, получить развод и выйти за меня, да?

– Я хочу, но не знаю…

– Тогда тебя ничего не остановит. Я люблю тебя, а ты говоришь, что любишь меня…

– Я правда тебя люблю, Мартин!

– Ты можешь остаться здесь. Завтра мы поедем туда, заберем твои вещи, и тебе больше не нужно будет возвращаться.

Она молча обняла его. Потом, в спальне, он смотрел, как она раздевается. Похоже, Франческа нисколько не стеснялась – ни ложной скромности, ни желания дразнить, выставлять себя напоказ. Она раздевалась медленно и сосредоточенно, как маленький ребенок. Удивительно белая для кареглазой брюнетки кожа, тонкая, похожая на стебелек талия, изящные ступни и лодыжки. Худоба каким-то образом сочеталась в ней с округлыми формами, без намека на угловатость. Мартин вспомнил похожих на фей девушек с рисунков Артура Рэкема[37]37
  Рэкем, Артур (1867–1939) – английский иллюстратор, который проиллюстрировал практически всю классическую детскую литературу на английском языке.


[Закрыть], но тут Франческа начала складывать свою одежду на стул и повернулась к нему левым боком.

Вся рука выше локтя представляла собой сплошной синяк, а на предплечье виднелось нечто вроде красного пятна от ушиба. Но это были пустяки по сравнению с кровоподтеком на бедре – сине-черным, отечным и спускавшимся до самого колена.

– Франческа!..

Мартин не сомневался – ей не хотелось, чтобы он видел. Она тщетно пыталась прикрыться руками.

– Что, черт возьми, с тобой случилось? – Это никогда не пришло бы ему в голову, ведь он всегда жил в другом мире, но стыд и страдание в ее взгляде напомнили ему о ссоре, о которой она говорила. – Не хочешь ли ты сказать, что Рассел…

Франческа кивнула.

– Не в первый раз. Но такого… такого еще не было.

Мартин ласково обнял ее, прижал к себе покрытое синяками тело.

– Ты должна переехать ко мне, – прошептал он. – Должна оставить его и никогда туда не возвращаться.

Однако на следующий день она не позволила ему забрать ее вещи из дома на Фортис-Грин-лейн. К концу уик-энда Франческа должна вернуться к себе – раньше Рассела и Линдси. Мартин не настаивал. Меньше всего ему хотелось портить три чудесных дня, которые они провели вместе. В субботу вечером они отправились по магазинам в Хэмпстед. До этого Мартин никогда не ходил в магазины одежды вместе с женщиной. Ему было скучно и одновременно тревожно. Франческа неумеренно восхищалась пиджаком и платьем из серой замши, парой зауженных кожаных брюк кремового цвета и еще одним платьем, которое казалось Мартину совершенно непрактичным, потому что было сшито из прозрачного плиссированного бежевого шифона. Франческа не замечала цен, он это знал – в таких вещах она была наивной, как ребенок в магазине игрушек. Ему пришло в голову, что нужно купить ей пиджак и платье, но затем он увидел, что эти вещи стоят триста фунтов, а на текущем счете у него столько не было. Кроме того, что скажет – и что сделает – Рассел, когда увидит, что Франческа принесет домой нечто подобное? В конечном счете, поскольку она выглядела такой задумчивой, Мартин попросил разрешения купить ей маленький джемпер с короткими рукавами, последнюю вещь, которая вызвала ее восхищение. Он подумал, что пятнадцать фунтов – смешные деньги, хотя это не имеет значения, если джемпер сделает ее счастливой.

Они пошли в театр, затем поужинали в «Иниго Джонс». Утром, примерно в половине одиннадцатого, неожиданно пришел Норман Тремлетт. Франческа только что встала и вышла из ванной в пеньюаре. Было совершенно очевидно, что под ним ничего нет. С немалой гордостью Мартин наблюдал, как глаза его приятеля взволнованно забегали, как у собаки, следящей за полетом мухи. Норман остался на кофе. Франческа не дала себе труда одеться. Она была абсолютно невинна в отношении того, какие чувства вызывает, и бесхитростно рассуждала о пьесе, которую они видели, словно Норман был ее братом или на ней надет твидовый костюм и ботинки.

– Ты меня удивил, – с восхищением прошептал Норман, когда Мартин провожал его к двери. – Никогда бы не подумал… И часто ты этим занимаешься?

В глубине души Мартину очень нравилось, что его считают Казановой. Но позволять это было бы неправильно, это отразилось бы на Франческе… на ее добродетели, если в современном мире это слово еще что-то значит.

– Мы собираемся пожениться.

– Пожениться? Ты не шутишь? Это просто великолепно. – Норман замер на пороге. – На венчании, – сказал он, – я полагаю… я полагаю, шафером у тебя будет Эдриан?

Мартин рассмеялся.

– У нас будет не такая свадьба.

– Понятно. Хорошо. Отлично. Только если тебе потребуется кто-то… ну, кто-то близкий, ты понимаешь… ну, ты знаешь, куда идти.

На Новый год Франческа надела джемпер, который ей купил Мартин. Короткий рукав открывал синяки на предплечье, и Франческа завернулась в одну из своих шалей. В четыре часа она сказала, что ей пора уходить. Соберет вещи и возьмет такси на Хайгейт-Хай-стрит. Рассел и Линдси приедут не позже шести.

– Я отвезу тебя домой, Франческа.

– Милый Мартин, в этом нет никакой необходимости, правда. Опять шел снег, а вечером подморозит, и будет скользко. Ты побьешь свою красивую машину.

– Такси точно так же может занести на льду. В любом случае я настаиваю, чтобы отвезти тебя. Рассела не будет дома, и он не увидит, как мы приедем, – если это тебя волнует. Я отвезу тебя домой, а если ты попытаешься меня остановить, я силой запихну тебя в машину. Понятно?

– Да, Мартин, конечно. Я больше не буду спорить. Ты так мил и добр ко мне, а я ужасная, неблагодарная девчонка…

– Вовсе нет, – возразил он. – Ты ангел, и я тебя люблю.

Мартин никогда особенно не задумывался о доме, в котором живет Франческа, но теперь, когда он должен был его увидеть, его разбирало любопытство. Вероятно, он когда-то проезжал по Фортис-Грин-лейн, но вспомнить эту улицу не мог. Где-то в районе Финчли, на границе Масуэлл-Хилл. Пока Франческа собирала чемодан, Мартин заглянул в атлас Лондона. Описания района он там не нашел – то ли это район стандартных домиков, то ли богатый пригород, то ли муниципальное жилье. Франческа вышла из комнаты, и он помог ей надеть полосатую красно-синюю куртку с капюшоном.

– Если бы я знала, что будет так холодно, – сказала она, – то захватила бы с собой шубку. – На ее лице появилась уже знакомая серьезная и одновременно детская улыбка. – У меня есть старая бабушкина шубка.

– Когда мы поженимся, я куплю тебе норку. Это будет мой свадебный подарок.

Мартин поехал по Норт-Хилл, затем свернул на Финчли-Хай-роуд. Фортис-Грин-лейн шла от Фортис-Грин-роуд в направлении Колни-Хатч-лейн. Франческа не указывала дорогу в отличие от многих других женщин. У Мартина создавалось впечатление, что когда она была с ним, то предоставляла ему принимать решения и руководить ею. Но это не пассивность, а благородная уступчивость. С Фортис-Грин-роуд он повернул налево, и они оказались на улице, где жила Франческа.

Начинало темнеть, и остатки дневного света были прозрачными и синими, а на Фортис-Грин-лейн зажглись уличные фонари горчичного цвета, спектр излучения которых составлял полную противоположность спектру небесной синевы. Улица была длинной, извилистой и широкой, непропорционально широкой для маленьких приземистых домов, из которых состояла. Иногда попадались кирпичные, в три этажа, викторианские особняки, но доминировали все же низкие маленькие домики. Они стояли группами по четыре штуки, одни облицованные коричневой штукатуркой, другие очень бледным, каким-то анемичным, кирпичом, с маленькими окнами с металлическими рамами и плоскими крашеными крышами. На траве в палисадниках лежал снег. Это были неплохие дома, совсем не трущобы, но Мартин подумал, что сделал бы все возможное, лишь бы не жить в таком месте. В глубине души он всегда презирал людей, которые на это согласились. Неужели Рассел Браун, тридцатипятилетний мужчина, явно не бездельник, преподаватель и писатель, не мог найти для своей жены что-то получше? Бедная Франческа…

Номер 54 был крайним из четырех домов, примыкавших друг к другу, и имел боковой вход. Он стоял на углу боковой дороги с унылым названием Хилл-авеню, вдоль которой тянулись, теряясь в сумерках, такие же дома. Крыши у них были такими низкими, что над ними виднелись ветки деревьев парка – должно быть, это Колдфолл-Вуд, решил Мартин. Он вышел из машины и помог Франческе. Ее муж и ребенок еще не вернулись. С чемоданом в руке Мартин откинул щеколду маленькой белой калитки из кованого железа.

– Не нужно входить, милый, – Франческа взяла его под руку и с беспокойством заглядывала в лицо.

– Какая разница, даже если мы с Расселом встретимся? Все равно когда-нибудь это случится. Я уверен, что он ничего со мной не сделает.

– Нет, но потом может что-нибудь сделать со мной.

С этим не поспоришь. Мартин видел синяки. И он нисколько не расстроится, если не увидит обстановку ее дома. По сравнению с тем, какие чувства вызывало у него расставание, возможно, на целую неделю, это был пустяк. Он думал, что Франческа не поцелует его на прощание, поскольку могли увидеть соседи, но ошибся. Прямо на улице она обняла его за шею и поцеловала в губы, на мгновение прижавшись к нему всем телом. В этом была вся Франческа, слишком невинная, чтобы знать о жестокости и злобе человеческих сердец.

Мартин сел за руль. Франческа махала ему рукой; ее маленькое румяное лицо при свете фонарей казалось бледным, великолепные волосы скрывал капюшон. Мартин развернул машину, чтобы вернуться тем же путем, которым приехал, а когда оглянулся, женщины уже не было.