355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Руслан Галеев » Трилогия Иводзимы » Текст книги (страница 1)
Трилогия Иводзимы
  • Текст добавлен: 29 мая 2017, 17:30

Текст книги "Трилогия Иводзимы"


Автор книги: Руслан Галеев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Трилогия Иводзимы
Руслан Галеев

© Руслан Галеев, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

I Все вечеринки вчерашнего дня

«… и кто не был записан в книге жизни,

тот был брошен в озеро огненное…»

Откровение Иоанна Богослова, 20:15
1
Шанти

Она взяла за правило завтракать в небольшом баре с видом на Барабан. Не потому, что нравилось. Меню здесь ограничивалось списком из 15 блюд, да еще тремя вариантами кофе: американо, двойной американо, и американо супер в пол-литровой кружке. В то время, как каждое из двух меню того же «Гуми» с трудом умещалось на сорока страницах, и менялось раз в месяц. Да и в плане контингента «Гуми» был интереснее. Не говоря уже о таких приятных вещах, как видео-консоль в пол стены, правильная музыка и прочее.

И все же, по утрам Шанти приходила в бар «Под Барабаном», заказывала чашку американо, кусок шоколадного чизкейка, закуривала первую утреннюю сигарету и начинала слушать. Такая у нее была работа: слушать, сопоставлять, анализировать. «Специалист Департамента Безопасности по общественным алгоритмам и информационной политике, планета Иводзима» – так это значилось в официальном реестре. Но суть ее работы намного точнее передавало негласное прозвище, которое приклеилось к людям ее профессии в Департаменте. «Слухач». Шанти была «слухачом».

Синдзюко, рукотворное солнце Иводзимы, все еще не взошло из-за горизонта искусственной планеты. Косые лучи цвета свежевыжатого грейпфрутового сока превращали видимый из витринного окна пейзаж в примитивную, но довольно милую стилизацию под нечеткую гамму ранних цветных фильмов. Все цвета казались ярче обычного, и в тоже время словно переставали быть самими собой. Не как алое пятно флага на броненосце «Потемкине», конечно, не так нарочито. Наоборот, мягко, ненавязчиво. И сквозь эту сепию особенно четко становился виден Барабан – гигантский атмосферный ассемблер, сердце планеты, создающий атмосферу, магнитное поле, гоняющий воду по внутренним резервуарам бывшей военной базы. Шанти понятия не имела, как работает эта махина, но она и не хотела знать. Ее вполне устраивала магия непознанного, но такого несокрушимого и реального, магия этого не прекращающегося вращения там, за границами атмосферы. Барабан…

Да, это была приятная вторая причина. Потому что первая ей не очень нравилась.

Именно здесь, в баре «Под Барабаном», встречалась идущая с работы ночная смена обслуживающего персонала очистительных сооружений, с дневной сменой, идущей в обратном направлении. Тут обсуждались новости службы, рождались сплетни, создавались тенденции, и тормозящие потоки. Именно в этом баре решались самые глобальные вопросы унитарной части общества, объединенной профессиональными интересами, географической привязкой и распределением относительно финансовых потоков. Говоря человеческим языком, людей, работающих в одном департаменте, и там же получающих деньги. А ей требовалось быть в курсе происходящего, и уметь оперативно реагировать на изменения настроений среди работников Службы очистных сооружений.

– Ты учти, – сказал на распределении куратор Шанти, толстый и постоянно потеющий тип по имени Гонта, – это очень серьезные парни. Случись чего, им утопить планету в говне – раз плюнуть.

И Шанти учитывала. Когда писала отчеты, и предлагала выделить внеочередную премию, или уволить того или иного сотрудника. Когда решала, стоит ли увеличивать объем работ на том или ином участке. Когда требовала продвижения по карьерной лестнице того или иного работяги. В каком-то смысле жизнь этих людей была в ее руках. А бар «Под Барабаном» в том же самом смысле был ее рабочим местом.

Шанти сидела спиной к залу. Ее работа не требовала визуального контакта. А то, что происходило за витринным окном – требовало. Наступало то странное время, когда сепия античного кинематографа меняла кожу, начинала обновляться, прикидываться сегодняшним днем. Сначала почти не заметно, особенно если не знаешь, куда смотреть.

Бросив прощальный взгляд на молотящий космическое ничто мегалит Барабана, она переключила внимание на одну из абстрактных скульптур Брабека. Два блока из спрессованного мусора, поставленных на ось гигантской шестеренки, и увенчанных крыльями списанной в утиль авиетки. Неясная, скорее механическая гармония в сопоставлении случайных объектов. Что-то одновременно от Шагала и Гигера, но пропитанное очевидным гением автора, оригинальным видением, собственной логикой. Эту скульптуру создавал гений, обладающий способностью совмещения разрозненного в единое.

Там, прямо под крыльями авиетки, между мусорными блоками и жерновом, каждое утро начинает умирать сепия и проступают современные цвета консольного кинематографа. Настолько реалистичного, что порой до зубовного скрежета хочется, чтобы тебя обманули.

Все внимание Шанти сосредоточено на этом волшебном превращении. Это – непрофессионально, но ей плевать. Глаза начинают болеть, потому что Шанти почти не моргает, боясь пропустить кульминационную точку, после которой начнется просто день. Ее кофе остыл, по щеке покатилась первая слеза. Глаза щиплет почти невыносимо. И все же она дожидается. На торцах скульптурных крыльев вспыхивают два ярких солнечных зайчика, стремительно разрастаются в ослепительные боке, замирают. А потом над границей платформы показывается огненная шапка искусственного солнца.

2
Игги и Маша

На Свалке этим утром не протолкнуться. Тут и малазийцы приперлись со своим мусором, и Костас с братьями приволокли какую-то бандуру (с виду, так просто кусок одного из технических блоков с необжитых уровней планеты, и возможно, так оно и есть), и Мама Чоя уже разложилась на кусках пластика: старые печатные платы, какие-то механизмы с циферблатами, шлейфы проводов. Но это не главное, только не сегодня. Хабарщики, бродят мимо лотков с отсутствующими взглядами, и видно, что покупать сейчас, в эту конкретную минуту они ничего не станут. И торгаши это понимают. И самое главное, что это понимает Игги.

Игги – охранник, ему ловить настроение толпы положено, это вроде как его профессиональная обязанность. Только сегодня и ловить-то нечего. Да и если вдуматься, какой он сегодня охранник? Он такой же, как и остальные, просто зритель, нетерпеливо переминающийся с ноги на ногу, в ожидании Дезертиров.

Только что вставшее солнце как будто спотыкается о грязные, сроду не мытые куски пластика, вставленные в окна. Интересно, думает Игги, они когда-нибудь были прозрачными? Наверное, много лет назад, когда это была не планета, а военная база. Да и то вряд ли. Надо бы попросить Марту открыть эти проклятые окна, думает Игги, и не двигается с места.

Пространство бывшего ремонтного цеха все наполняется и наполняется хабарщиками. Стены из полиуглеродного сплава, не выпускают наружу ни звука, так что весь он концентрируется здесь, под сводчатым потолком.

Грохочет дюралевая лестница, и в каморку к Игги поднимается Мэри. Вообще-то ее зовут Маша, но у Игги всегда были проблемы с произнесением русских имен, а Мэри, это вроде ОК, и она нормально воспринимает.

– Эй, Игги, что слышно? – спрашивает Мэри, вытягивая из выреза топа пачку сигарет.

– Пока тихо. Может и не придут?

– Придут, – уверенно кивает Мэри и прикуривает от протянутой им зажигалки.

– Это понятно, – соглашается Игги, и что бы перестать пялиться на то место, куда Мери возвращает пачку, пялится в мониторы.

Их девять, но картинка на них такая, что оставляет массу пространства для воображения. Камеры, установленные под сводами ангара, не протирали несколько месяцев, а не меняли несколько лет. Еще немного, думает Игги, и их можно будет смело продавать с прочим хламом антикварам-технофетишистам.

– Я вздремну пол часика, – говорит Мэри, закидывая ноги на третий, пустой стул, у которого пластик совсем растрескался, и уже никакой скотч не спасает.

У Мэри полугодовалый сын, так что иногда она здорово не высыпается.

Игги замечает, что едва прикуренная сигарета так и дымится в пепельнице, берет ее и делает глубокую затяжку.

Народ по-прежнему бродит между перегородок из спрессованного мусора, неуверенно оглядывается, прислушивается. Игги и самому хочется туда, вниз, он же тоже не железный, он тоже ждет. Но Мэри уснула, а бросать ее одну как-то не хорошо.

Так проходит несколько минут, и сигарета превращается в столбик пепла, а потом проходит еще столько же времени. И даже чертовски грязные линзы камер наблюдения оказываются способны передать, как внезапно изменяется настроение толпы, ее движения, обретая осмысленность. Игги трогает Мэри за плечо.

– Мэри… Просыпайся. Они пришли.

Он падает на колени и торопливо распахивает люк будки. Тут же рядом плюхается Мэри, он чувствует тепло ее плеча.

По центральному коридору, там, внизу, двигаются три мощные угловатые фигуры. Дезертиры, механические солдаты, которые много лет назад отказались выполнить приказ. Они шли, и каждый их шаг отдавался грохотом, когда огромные металлические ступни касались пола.

– Какие страшные, – шепчет Мэри. – А ты веришь, что они когда-то были людьми?

– Не знаю, – шепчет Игги, – наверное, верю.

Когда трое Дезертиров проходят мимо, Игги удается различить их ношу, то, что когда-то было одним из них. Это – похороны. Каждый раз, когда умирал кто-то из Дезертиров, другие приносили его на Свалку, оставляли на растерзание старьевщикам, и уходили. Они ничего не брали взамен, никогда ничего не говорили, Игги вообще сомневался, что они способны общаться с людьми.

Однако в этот раз что-то было не так. Иначе. И Игги, который проработал на Свалке почти семь лет, почувствовал это сразу.

– Ты заметил, кого они несут? – прошептала Мэри в самое ухо Игги.

– Последний генерал, – медленно кивнул Игги. – Таких больше нет.

– И не будет, – сказала Мэри, просовывая ногу в люк. Дюралевая лестница загрохотала, но никто не обратил на это внимания.

3
Брабек и Тако

– Тот, кто задумал этот шедевр, умер около тысячи лет назад, – рассказывает Брабек. – кусок стекла зажали в эту струбцину, а позже спрятали скульптуру в бомбоубежище.

– Эта струбцина из пластика, – говорит Тако, – тысячу лет назад о нем и знать не знали. Да и бомбоубежищ тогда еще не было, приятель.

– Люди не знали, – веско замечает Брабек, – у людей не было. Но тот, кто сделал это – не был человеком.

Тако стоит у… как это назвать? Ну, вроде как, лужа, только она из мутного такого стекла. Ничего особенного с точки зрения физики, ведь стекло, это жидкость, так? Жидкость – течет, верно? Конечно, поразительно, что ему потребовалось больше тысячи лет, чтоб из статичной – и вполне прагматичной – штуки превратиться в лужу. Но это, если принять весьма сомнительную теорию Брабека. А принимать ее Тако не собирался. Во-первых, потому что куда логичнее предположить, что кто-то создал условия, необходимые для образования стеклянной лужи в краткие сроки, нежели согласиться с теорией о принадлежности этого мутного артефакта инопланетной цивилизации. А во-вторых, у Брабека с утра зрачки чуть не во весь глаз, а значит, парень уже успел чем-то закинуться, верно-нет?

– Ты уже успел чем-то закинуться, приятель, я угадал?

– Самую малость, – пожимает плечами Брабек, – для старта.

– Ясно, – Тако бросает последний взгляд на голограмму и решительно идет к двери. – Мы не станем это покупать, Брабек, сечешь? Я свои бабки на это не выкину.

– Не будь таким скупердяем, Тако! – тут же начинает ныть Брабек. – И куда тебя понесло, давай обсудим…

– Я иду работать, Брабек. Забудь об этом дерьме, ок?

Тако чуть ли не бегом поднимается по лестнице из подвала скульптора. Надо сделать глоток свежего воздуха, понятно? Нормального воздуха, без примеси наркотиков и без слетающего с катушек Брабека. И то, что они братья по духу, ничего не меняет. Метамфетамин, нашпигованный нано-курьерами, разносящими его по всему организму, давным-давно прибрал и душу, и разум брата. Так что к черту, ясно?

4
Шанти

– Я достану тебе эту штуку, нет вопросов, но деньги мне нужны вперед.

– Мы так не договаривались.

– А теперь договоримся. Потому что в отличие от тебя, я рискую своей шеей по полной программе, Чилаго.

Шанти как раз собиралась уходить из бара, когда вживленные в височные доли сенсоры выхватили из общего гвалта эти два голоса. Она осталась за столиком, и рука потянулась к пачке. Многовато никотина для одного утра… Шанти помяла сигарету, и невзначай обернувшись, сориентировалась, из-за какого столика доносятся голоса. Один она узнала сразу, покупателем был Иероним Хайек, по прозвищу Чилаго, старшина одной из ремонтных бригад. В его досье сказано, что он излишне импульсивен и склонен к анархическим взглядам. Само по себе это не значило ничего, но Шанти давно взяла этого парня на заметку. Рефлексы «слухача». Что-то было в этом Чилаго, что-то, сулящее неприятности. Ну а со временем она выяснила через парня, с которым вроде как встречалась (это сложно), что у Чилаго непонятный, но прочный авторитет среди деловых людей.

А вот продавец ей был незнаком. Шанти достала вторую зажигалку, и прикурила, сфотографировав незнакомца встроенной микрокамерой. Допотопная игрушка, без которой в ее профессии никак. Любые дополнительно усиленные сенсоры в ее голове убьют тонкую восприимчивость аудиосенсоров. Приходится работать по старинке.

– Ты мне заканчивай тут орбиту наматывать, – ворчит Чилаго, – договор был 50 на 50. Никаких 100% вперед.

– Договор у тебя с твоим дзайбацу, приятель, – как ни в чем небывало, отвечает продавец. – А я – частное лицо. И для меня такая штука, как форс-мажор, важнее всего остального. А твой заказ – натуральный форс-мажор, потому что ежели меня накроют с этой приблудой, мне конец, приятель. Вкуриваешь?

Они спорят приглушенными голосами, и если бы не аудиосенсоры, Шанти ни слова не смогла бы разобрать в общем гаме. Это место и это время – идеальные условия для разговора, который не должен быть услышан.

– Ты пойми, – уже чуть ли не шепотом убеждает Чилаго продавец, – это же армейская вещь, за такое выселяют с дзайбацу без определенных частей организма. 100% предоплаты, только так, приятель, только так.

Чилаго молчит. Долго, так что Шанти начинает сомневаться, а будет ли вообще у этого разговора продолжение. Но вот он что-то двигает по столешнице – пустую кофейную чашку? – и отвечает:

– У меня сейчас нет таких денег.

– Я могу подождать, – заверяет громадного латиноса продавец. – И ты, приятель, тоже можешь. Десять лет ждал, от пары недель ничего не изменится. Ладно…

Звук отодвигаемого стула. Шанти оборачивается, подает знак официанту. Лысый, весь какой-то неприятно морщинистый, смахивающий на египетскую кошку продавец стремительно идет между столиками. Черный фибер-нейлон куртки засален так, что надпись на спине – «Универсум Инд.» – едва читается.

К столику Шанти подходит официант с чип-сканером, Шанти улыбается и протягивает ему запястье. Официант сканирует невидимую глазу метку. Где-то на втором уровне планеты с одного сервера на другой перекочевывают биткоины Шанти.

Чилаго остается сидеть, поставив огромные локти на столешницу. Кофейные чашечки кажутся деталями игрушечного набора рядом с этими двумя монолитами мускулатуры. Лицо Чилаго такое мрачное, что само по себе способно вызвать непогоду.

Чего так ждал этот человек в течение десяти лет? И что ему передадут через две недели? И главное, как сказал продавец – «армейская вещь»?

Двери из полупрозрачного пластика разъезжаются перед ней. Шанти подставляет лицо солнцу, автоматически расстегивая молнию своего анорака. Легкий прохладный ветер приятно холодит кожу шеи, на мгновение врывается в густую копнуть черных волос. Шанти чувствует, и на этот раз никакими усиленными рецепторами не объяснить пришедшее понимание, что на ближайшее время это последнее спокойное утро. Как минимум на две недели. Она поворачивается и идет к станции фуникулера. Планета вокруг нее кружится, набирая темп для грядущего дня, а над планетой кружится гигантский Барабан ассемблера и искусственное солнце Синдзюко.

5
Тако и Чилаго

Тако пахал до полудня, сечешь? Лично проверяя работу наборщиков, красильных миксеров, печатных станков. Идея издавать настоящую бумажную газету еще год назад казалась полным бредом даже ему самому. Но поэтому он за нее и взялся, верно? Век, когда само понятие передачи информации путем печати ее на одноразовом, ненадежном источнике, нарушает саму логику обращения с информацией, газета перестает быть самой собой, и превращается в арт-объект, в произведение искусства. Поэтому Тако и не поднимает тираж. Следишь за мыслью? Тако поднимает цену. И никакой подписки. Рано или поздно мода на «Иводзима-калт» пройдет, это Тако понимает. Так что он просто печет пироги, пока печь горячая, да? Но это так же значит, что каждый пирожок должен быть самого высшего сорта. Единственное, от чего Тако пришлось отказаться, это собственно от натуральной бумаги. Эко-контроль дзайбацу наотрез отказался выдавать такое разрешение. Приходится использовать очень тонкие листы пластика из спрессованного мусора. Тако даже собственный пресс купить пришлось. Но все это с лихвой окупилось, и теперь «Иводзима-калт» работала исключительно в плюс. Следишь за мыслью? Все это значит только одно. Тако следовало лично отслеживать весь процесс от набора до печати. И он отслеживал, каждый божий день, кроме субботы. Пренебрегать шаббатом Тако не мог при всем желании, и без того не просто быть Новым Израильтянином с именем Такеши и фамилией Тераучи. Не то чтобы Тако был таким ярым верующим, не думай, но береженного Бог бережет, и все такое.

Когда огромные, антикварные, напольные часы пробили полдень, Тако позволил себе расслабиться. Протирая руки технической ветошью, он поднялся по принципиально скрипящей лестнице (за этот «особый, теплый скрип» пришлось неплохо раскошелиться) из цокольного этажа, где располагалась типография. С этим самым цокольным этажом тоже ничего не поделаешь, маркетинговые исследования показали, что все поголовно убеждены, будто типография должна находиться в подвале. Слушай, откуда они это взяли, а? Кто из них застал хоть одну действующую типографию? Но – и это Тако осознавал – закрывать глаза на такие вещи нельзя. Он и так сидел на пол этажа выше положенного.

Пройдя узкой улочкой, зажатой между двух производственных зданий к людной как обычно в это время суток площади Гагарина, Тако остановился у автоматического киоска купить жевательной резинки. Ничего особенного, понимаешь? Просто баблгам. Кто ж мог знать…

Там-то на его плечо и легла увесистая ладонь. Легла вроде мягко, но в тоже время так, что с места не двинешься.

– Тако-сан… Как приятно видеть вас в добром здравии.

Судорожно сглотнув внезапно пересохшим горлом, Тако обернулся. Гигант Чилаго был таким огромным, что вокруг стало ощутимо темнее. Но дело не в этом, сечешь? Темно стало на душе у Тако. Потому что торчал Тако этому латиносу серьезную сумму.

– Чилаго? Ты напугал меня, приятель. Нельзя так пугать, ок? – заговорил Тако, пытаясь сохранить видимость уверенности. В конце концов, до оговоренного срока выплаты оставалось еще больше полугода.

– Тако-сан, – внезапно перестав улыбаться, сказал Чилаго, – обстоятельства сложились так, что я вынужден пересмотреть наш контракт.

6
Игги и Маша

Народ в этот день начал расходиться рано. Не было еще четырех, когда первые торговцы принялись складывать товар в сейф-ботов. Мэри называла это – «четверг после карнавала». Игги несколько раз собирался спросить, почему, да как-то все из головы вылетало. Спустившись из будки, Игги отправился на регулярный обход.

От тела Дезертира – можно интересно называть это телом? – уже ничего не осталось. Только разве мокрые пятна на бетонном полу, там, где пролился физраствор, заменяющий Дезертирам кровь. Игги старался не смотреть на эти пятна. Настоящая кровь или искусственная – какая, по сути, разница.

Глядя в сторону упаковочных столов, Игги пошел по западному проходу.

Он бы и не заметил этой штуки, не отвернись от пятен. Цилиндр, размером с мизинец, металлический, того особенного цвета, по которому сразу угадывалась часть организма Дезертира. Песок после дождя, так говорила Мэри. Мокрый песок Игги помнил. Там, на Новой Англии, до эвакуации, они жили недалеко от реки. Темза называлась. Берега там, в основном, были каменистые, но песок тоже попадался.

Оглянувшись и поняв, что никто из занятых сборами торговцев за ним не наблюдает, Игги с деланной скукой двинулся к упаковочным столам. Наверное, когда барахольщики терзали мертвого Дезертира, этот цилиндр откатился сюда. А днем около упаковочных столов всегда толкучка, потому что их мало и на всех не хватает. Скорее всего, кто-то нечаянно запнул цилиндр под стол и не заметил.

Вообще-то, Игги никогда не стремился обладать чем-нибудь этаким. За три года насмотрелся так, что уж тошно от всей этой рухляди. Но эта тусклая штука под упаковочным столом, было в ней что-то такое, от чего Игги стало вдруг чертовски грустно. А в голове закрутились дурацкие мыслишки, типа того, что рано или поздно каждого запнут под его собственный упаковочный стол, а вокруг будут только пятна искусственной крови и барыги, перекладывающие хабар в желудки сейф-ботов. И никто даже взгляда не бросит. Короче, совсем какие-то нехарактерные мыслишки. Игги присел, словно для того, чтобы перетянуть фибро-нейлоновые крепления ботинок. А когда поднялся снова, цилиндр цвета песка под дождем лежал в набедренном кармане форменных брюк. Вот и все, а что и зачем, с этим Игги разберется дома, после смены.

– Эй, напарник, – зазвучал в наушнике пересыпанный статикой голос Мэри. – С каких это пор ты заделался хабарщиком?

Игги завертел головой, потом догадался посмотреть наверх. Мэри ухмылялась с узкого технического балкона прямо над ним.

– Да расслабься ты, Игги, мне все равно…

– Это от генерала Дезертиров, – внезапно для себя признался Игги. – Деталь. Закатилась под стол.

– Ясно, – сказала Мэри, – тогда лети на всех парах к братьям Костас. Им сегодня мало досталось, может и купят.

– Да нет, я не для того.

А для чего? Не рассказывать же Мэри о всех этих мыслишках. Она скажет, что Игги совсем спятил, и будет, черт ее побери, права.

– Ну, как знаешь, – сказала Мэри. – Но если ваше высочество не сильно заняты уборкой мусора, не могло бы оно притащить свою задницу сюда. Покажу тебе кое-что забавное.

Игги прошел дальше по коридору, до перекрестка западного прохода и короткого рукава, в котором обычно торговали древними печатными платами. За одним из прилавков имелась лестница, ведущая на технический балкон. Игги редко здесь бывал. В электричестве он ни черта не понимал, а если нужен был нормальный обзор сверху, то из окна их будки он был куда лучше. А вот Мэри частенько сюда залезала. Из-за вентиляции. Залезет, прикурит косячок, а дым и все запахи уходят в вентиляционную систему на потолке. Игги травку не любил, дурел с нее, сидит, смотрит в одну точку, и ни с места. А больше тут наверху делать было нечего.

Он подошел к Мэри, встал, облокотившись о ржавые перила. Подумал и вытащил сигарету. Сладковатый запах конопли был неприятен.

– Смотри, – сказала Мэри, – я тут, сколько сидела, а только сегодня заметила.

– Заметила что?

Игги знал, что Мэри употребляла только легкую коноплю, натуральный продукт, без всякой химии, но сейчас ему показалось, что напарницу накрыло крепче обычного. Уж больно серьезный, сосредоточенный у нее был видок.

– Проходы между барыгами, – сказала Мэри, – он как обратная латинская S.

– Ну да, – кивнул Игги, – и?

– А ты видел это видео, наша Иводзима с камер Барабана?

– Ну да… А… Понял.

Этот фильм показывали всем новоприбывшим на Ивадзиму. Игги видел его восемь лет назад, когда гигантский эвакуационный корабль приближался к планете. Мэри… Когда она прилетела? Три года назад? Ну вот, значит три. Да и по центральному телевидению его крутили частенько.

Если на Ивадзиму смотреть из космоса, с высоты ассемблера, то она будет как раз такая – будто обратная S. Только вот Игги бы и в голову не пришло сравнить привычный маршрут обхода рынка с планетой. Совсем не так у него мозги устроены. А вот Мэри умная девчонка. Да она и сама как-то сказала, что сделала в жизни только одну глупость, переспала с этим придурком, владельцем «Гуми».

– Здорово, – сказал Игги, – кивая вниз. Мне и в голову не приходило.

– Как думаешь, – непривычно тихо, совсем не в своей манере, спросила Мэри, – это случайно?

Игги пожал плечами. Если такие вещи и значили что-то, то уж точно не его мозгами это понимать.

– Тебе домой не пора, напарница?

– Наташа сегодня до семи, – все так же глядя вниз, ответила Мэри. – Но вообще-то было бы не плохо срулить пораньше. Прикроешь?

Игги знал, что Наташа – это сиделка, которая сидела с ребенком Мэри. Ее имя тоже было нереально произнести так, как произносила его Мэри.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю