Текст книги "Купе № 6"

Автор книги: Роза Ликсом

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Мужчина потер подбородок.

– Есть тысячи и еще раз тысячи разных истин. И у каждого она своя. Как много раз я проклинал эту страну, но что я без нее? Я люблю ее.

В купе стоял резкий запах керосина. Он поднимался от стакана с водкой, который подрагивал на столе в такт движению поезда. Девушка отодвинула его подальше. Мужчина проследил взглядом за дрожащим стаканом.

– Иностранка, вы глубоко обижаете меня тем, что не соглашаетесь со мной выпить.

Он откусил от соленого огурца и уставился на девушку. Девушка посмотрела на мужчину и перевела взгляд на пол.

– Когда я болел, мать всегда поила меня водкой. Я с младенчества привык к ее вкусу. Я пью не потому, что несчастен, и не потому, что хочу быть еще более несчастным, а просто потому, что змий внутри меня хочет водки.

Они сидели в задумчивости, словно не замечая друг друга. Девушка думала об отце, о том дне, когда рассказала ему, что едет учиться в Москву. Отец долго смотрел на нее испуганными глазами, а потом на щеке его показалась слеза. Он напился вусмерть, закрылся в своей «ладе» и требовал, чтобы ему разрешили отвезти дочь на вокзал.

– Я вот тут подумал, а что, если Бог на самом деле русский? Тогда и Иисус тоже получается русский, ведь он Божий сын. А как же тогда Мария? Куда ее отнести? Ведь до Ивана Грозного, по сути, никого не было. Только когда он взял саблю в руки, тут-то головы и полетели. Народы насильно переселялись, высылались и уничтожались. «Такова воля Божья», – кричал Иван Грозный. Все валил на Бога. Тот еще лис. Основал собственное КГБ того времени, которое и проводило зачистки. Потом пришел Петр Первый, захотел сделать из нас европейцев и силами рабов построил Петербург. Вам, финнам, в удовольствие! Лизал ваши задницы, слабак. Потом появилась немецкая принцесса, Екатерина Великая. Сучка, с дырой огромной, как ушат, веселила ею Потемкина, чей член был, известно, здоровым, как баклажан. Историю России не назовешь парадом разума. Николай Первый? При нем каждый мужик получал – на всякий случай – две сотни ударов розгами и тысячу ударов шпицрутенами, когда его «прогоняли через строй». Многие не выдерживали этой адской пытки. Наши люди всегда были мастера пытать.

Мужчина прислонил голову к холодному оконному стеклу и закрыл глаза. Девушка подумала было, что заснул, но вскоре он поднял веки. За окном промелькнула полоса оранжевого неба. Мужчина посмотрел на девушку тепло и нежно.

– Время пришло, самое время, сказал Иван Грозный и постановил начать строительство Транссибирской железной дороги. Или это был Александр Второй? Без этой чертовой дороги я лежал бы сейчас в Москве под боком у моей пышечки. Но нет, придумали эту дорогу для измывательства над всеми обездоленными. Ехали бы еще прямым ходом до самого конца, так нет, останавливаемся поссать у каждого полустанка, а их в нашей советской родине как собак нерезаных. С другой стороны – какая моя забота? Могло быть и хуже. Зато у нас времени хоть отбавляй.

Мужчина с некоторой апатией встал с полки. Он тяжело вздохнул, стыдливо переоделся в одежду полегче, сделал несколько пьяных гимнастических движений, снова сел и уставился в пол.

– Я работаю на монголов и таким образом приношу пользу стране, в которой никто из наших не живет. В Монголии падает не снег, а гравий. Там нет густых лесов, как у нас, ни грибочка, ни ягодки. В прошлом году у нас на стройке произошел случай, когда все мужики обделались от страха. Был у нас один товарищ, скажем, Коля. Был он говнюк, но все равно наш. И вот пришла на стройку толпа монголов, и они заявили, будто Коля одного из них пырнул ножом. Мы им сказали – идите лесом, русские никого ножами не пыряют. На следующий день мы пришли на стройку, а к воротам прибит деревянный крест вверх ногами. И это еще не все: на кресте висит Коля головой вниз. Они распяли его на кресте и налили ему в горло расплавленного олова. Такие вот приятели эти наши монголы. У них такая же грязная душа, как и у нас, разве только не такая печальная.

Поезд неожиданно сильно подскочил на стрелке и остановился как вкопанный. Приехали в Ачинск. Раиса прокричала, что стоянка два часа. Мужчина выходить не захотел, на свежем воздухе хмель бы выветрился слишком быстро.

Девушка спрыгнула на перрон и направилась в полусонный, погруженный в вечерние заботы город. Она шла по неживому бульвару, направляясь к центру. Падал тяжелый мокрый снег. Город казался сумрачным и бесформенным, мокрым и серебристо-серым, взлохмаченные облака висели над разноцветными домами, в просветах облачного ковра мелькала белая луна. Девушка остановилась перед витриной гастронома. Можно было подумать, что оформил ее сам Родченко: пачки с вермишелью устремлялись в небо словно молнии. Девушка почувствовала в ногах что-то теплое. Бродячая собачонка писала на ее ботинки.

Собака жалостливо посмотрела на нее глазами-бусинками, гавкнула и оскалилась. Потом отошла на несколько шагов, остановилась и вновь посмотрела на девушку. Девушка поняла, что псина зовет ее за собой.

Они шли по пустынной улице. Девушка не слышала звука собственных шагов, хотя слабый мокрый снег очень скоро перешел в густой снегопад, который, в свою очередь, лениво прошелся по бульвару, затем свернул в узкий переулок и, дойдя до угла с хлебным магазином, утратил свою силу и усох. Мороз крепчал. Собака остановилась у окна, ведущего в подвал. Окно открылось, и оттуда послышался скрипучий голос:

– Сколько?

Девушка задумалась.

– Две? Дай трешник Шарику.

Девушка достала из кармана три рубля и, немного подумав, протянула собаке. Та схватила купюру в зубы и исчезла в окне. Вскоре на подоконнике появились две бутылки самогона и двадцатикопеечная монета. Девушка взяла бутылки, поблагодарила пустоту и пошла по звенящей заснеженной улице обратно к поезду. В купе она протянула бутылки ошарашенному мужчине. Тот, мурлыча, убрал их в сумку с продуктами, в специальное отделение, и заснул. Проспав, пока в голове не улегся пьяный сумбур, он сел и стал накрывать стол.

Насладившись долгим и ленивым ужином, мужчина открыл дверь купе:

– Пусть немного проветрится.

Он стал тереть виски и щипать себя за уши. Девушка устала, но продолжала рисовать в блокноте сибирский город будущего.

Мужчина захотел посмотреть на рисунок и долго его разглядывал.

– Тут же совсем ничего нет, – сказал он и бросил рисунок обратно девушке. – Где твое воображение, детка? Нарисуй-ка ты лучше маленькую речку и красивый мост. А за мостом, на другой стороне реки, нарисуй тропинку, которая теряется где-то в прибрежной траве, за рекой – луг, а за лугом – лес. На краю леса остывают угли костра. А в небе – последние лучи закатного солнца. Такую картинку даже я повесил бы на стене своего барака.

При приближении с запада Красноярск выглядел огромным. Он раскинулся над полями, лесами и оврагами. Он отшлифовал огромные каменные валуны, выкорчеванные ледником, и высушил озера на востоке. Он сровнял с землей деревни и построил бетонные небоскребы. Пышный лес сменился вырубками, вырубки – строительными площадками, строительные площадки – пригородами, пригороды, в свою очередь, оказались впаянными в центр.

Морозный ветер завывал на открытых пространствах, разнося и рассеивая над городом поднимающийся из заводских труб черный дым. Рельсы все чаще ветвились. Поезд то и дело мягко подпрыгивал на стыках, стрелки скрипели, все вокруг скрежетало. Наконец длинное и спокойное торможение. Поезд прибыл в Красноярск, закрытый город, центр военной промышленности Советского Союза. За окном начиналась метель. Женщины в серых валенках очищали рельсы от налипшего снега и издалека наблюдали за прибывшим из Москвы поездом. В коридоре послышался голос Раисы:

– На этой станции никто не выходит!

– Особый город, – сказал мужчина. – Тюрьма для специалистов, правда, с правом на отпуск.

Дверь купе распахнулась. Женщина размером с газетный киоск, которую девушка никогда прежде не видела, гневно взглянула сначала на нее, а потом пропыхтела в сторону мужчины:

– Я слушаю ваши грязные байки изо дня в день. Психушка по вам плачет!

Мужчина отвернулся к окну и нахмурился.

Женщина презрительно засмеялась:

– Я тут...

– Закрой пасть, жиртрест!

Женщина вздрогнула и сделала шаг назад:

– Как вам не стыдно!

Девушка выскочила в коридор, где на окнах развевались белые занавески. Мужчина вытолкнул женщину из купе словно корову.

Раиса издалека следила за ситуацией и прохрипела мужчине:

– Была б моя воля, вывернула бы вам обоим ноги по самое не хочу!

Когда поезд тронулся, со стоявшего на соседнем пути локомотива взмыл в воздух канюк. Он поднялся в ярком свете луны до самого поднебесья и замер на фоне зеленого облака. В синей вышине, над корпусами военных заводов, кружили самолеты. Они пролетели в сторону центра города, преодолели звуковой барьер и скрылись за лесом высотных домов. В поезде стоял тяжелый запах пылающего железа.

Мужчина сказал, что пойдет разведать, открыт ли вагон-ресторан, но быстро вернулся.

– Ни хрена там нет. Одна бешеная баба с жопой как бетономешалка.

Выглядел он обиженным. Был явно чем-то разочарован и даже подавлен. Они просидели молча весь день, пока свет за окном не стал по-вечернему фиолетовым. Только тогда мужчина открыл бутылку водки, опрокинул стакан в рот и сказал хриплым голосом:

– Я, как и все наши, люблю водку. Если начну, то могу пить по семь бутылок в сутки. До дна. Потом Катенька приходит с метлой и загоняет меня домой. Неделю спустя я снова нормальный человек и иду выпить с друзьями на стройку. В ходе такого пьянства на рабочем месте минимальные результаты достигаются как бы сами собой в максимально долгие сроки. Если нет водки, я прихожу в бешенство.

Девушка устала. Ей хотелось спать.

– А как у вас пьют? Наверное, так же как в Прибалтике. Мужчины крутятся вокруг бутылок, женщины вокруг мужчин, а дети вокруг женщин. Бутылка водки крутит всеми. У нас все по-другому. Мы крутим бутылку, а не она нас.

Девушка посмотрела на мужчину с недоверием. Взгляд мужчины стал суровым и пристальным.

– Кому нужно твое мнение! Тоже мне цаца – мешок с говном!

Посидели молча. Девушка сглотнула.

– Прости меня, идиота, детка, – сказал мужчина с искренним сожалением в голосе.

Девушка отвернулась к окну. Енисей блестел в свете луны. Он делил Красноярск на две части. Посреди реки сидели над прорубями рыбаки, чайки и вороны, вдоль берега стояли баржи и буксиры. Далекие неясные звезды, казалось, дремлют на поверхности льда.

Когда Енисей остался позади, девушка вышла в коридор. Предчувствие весны наполнило коридор, оно ощущалось даже сквозь закрытые окна. Шел пушистый снег, крупные легкие снежинки медленно опускались на замерзшую землю. Неожиданно поезд резко затормозил, колеса заскрежетали, вагоны вздрогнули, снежная пыль взметнулась из-под колес, и где-то истошно закричала женщина. Девушка ударилась головой об оконную раму, изо лба пошла кровь. Раиса звучно закричала на весь коридор:

– Граждане пассажиры, мы прибыли в Тайшет. До Москвы четыре тысячи пятьсот пятнадцать километров, разница во времени с Москвой пять часов.

Девушка, придерживая лоб рукой, вернулась в купе, мужчина собирал с пола осколки стакана.

Рану на лбу промыли водкой, после чего мужчина залепил ее пластырем и дунул девушке на волосы. От спертого воздуха в купе ей стало плохо, она подхватила пустую канистру из-под воды и вышла из вагона. На перроне едко пахло керосином. Луна робко выглядывала из-за красноватого облака. Девушка обошла состав с головы. На соседнем пути стоял, завалившись на бок, дряхлый паровоз. Пройдя мимо него, девушка нашла окно своего купе. Она поставила канистру на штабель, сложенный из шпал, встала на нее одной ногой и, сняв носок, вытерла им стекло. Затем вернулась обратно на перрон и вошла в вагон.

Мужчина крепко спал, бурля и клокоча, как бочка с брагой. Девушка тоже заснула, а проснувшись рано утром, быстро позавтракала. Мужчина проснулся лишь спустя несколько часов. Сначала дрогнула рука, потом палец, потом глаз, потом язык. Облизывание губ, подергивание и потягивание. Он лениво сел на полке, надел спортивный костюм, сделал зарядку и приготовил себе плотный завтрак.

Так они просидели до вечера. Девушка рисовала, слушала музыку, ела и снова рисовала. Мужчина дремал, раскладывал бесконечный пасьянс и снова дремал.

После долгого, растянувшегося до середины дня, непринужденного молчания мужчина предложил сходить пообедать в вагон-ресторан.

– В сибирском поезде надо хотя бы раз посетить вагон-ресторан. Для этого он и существует, и в данный момент даже работает.

Девушка облачилась в коричневое шерстяное платье, которое до этого ни разу не надевала. Мужчина снял спортивный костюм, натянул териленовые брюки и белую рубашку с короткими рукавами, достал из сумки круглое зеркало, установил его в центре стола и долго и старательно укладывал жесткие непослушные волосы.

Вагон-ресторан был полон. С помощью толкательно-локтевой тактики они пытались найти свободное место. Мужчина решительно пробрался к столу, покрытому белой скатертью, за которым сидела сварливая пара, заканчивающая обедать. Мужская половина пары обладала усами, аккуратно подстриженными квадратом, у женской половины усы свободно торчали во все стороны. На каждом столе в хрустальных вазах стояли розовые пластмассовые гвоздики. Между мужчиной и парой за столом завязался странный, прыгающий разговор, в котором мешались Петровка... Щипок... Замоскворечье... Варварка... Солянка... Трубная... Кузнецкий Мост.

Девушка отключилась от внешнего шума, смерила взглядом широкие окна вагона и стала думать о летнем дне на озере. К столу подошла усталая официантка.

– Будьте добры, принесите для девушки пиво «Сенатор», а мне бутылку водки и тарелку сушеной воблы.

– Водки нет, – проворчала официантка.

– Почему нет?

– Сухой закон.

– Если есть закон, значит, есть и исключение, – с надеждой произнес мужчина.

– Нет водки. Неужели так трудно понять, товарищ, – неприветливо огрызнулась официантка.

– Принеси тогда бутылку коньяка. Коньяк тоже сгодится.

Получив тарелку с плотвой и свой коньяк, мужчина сделал основательный глоток, осклабился и отхватил зубами кусок рыбы.

– А вот теперь я готов заказать еду.

Официантка по-прежнему посмотрела на него с ненавистью.

– Для начала соляночку, потом пятнадцать блинов, шашлык, салат, колбасы и еще бутылку коньяка.

Вместо шашлыка им принесли куриные ножки, вместо салата – жареную на маргарине картошку. Мужчина перелил коньяк в стакан, подул, словно бы сдувал пену, и вспомнил, как в свое время Брежнев говорил, что двести пятьдесят граммов водки подходящая разовая доза для русского мужика.

Девушка посмотрела на усатую женщину и прислушалась к речи ее мужа с квадратными усами.

– Война продолжалась для меня пять лет, и тогда каждый знал, в какую сторону надо стрелять, но наш брак продолжается уже двадцать девять лет, и я все еще не знаю, с какой стороны ожидать нападения в следующий раз...

Девушка утешала сама себя. Все, о чем не помнишь, прекращает свое существование. Может, ничего такого и не было.

Мужчина наполнил стакан соседа и хлопнул его по спине, после чего неожиданно сообщил девушке, что им пора возвращаться в купе. Недопитую бутылку он прихватил с собой.

– Я могу пить без особой причины, но я никогда не пью в одиночестве. Нам, русским, для выпивки всегда нужна компания. Так веселее. Мужик страдает и потому пьет, вот как я сейчас.

Мужчина достал из чемодана принесенную девушкой бутылку самогона и поставил посередине стола. Он долго и напряженно смотрел на нее.

– А ты, детка, вынуждаешь меня пить в одиночестве.

Он протер бок бутылки, поставил ее рядом с полупустой бутылкой коньяка и с ленивым любопытством взглянул на девушку.

– Я жил совершенно без денег с шестьдесят первого по шестьдесят четвертый год. У меня не было ни копейки, и все-таки я жил. Здесь, у нас, это вполне осуществимо. Всегда можно пожевать какой-нибудь корешок или снять с дерева улитку, и всегда есть водка. Как у нас говорится, свинья грязь найдет. Зимой сложнее. Но можно сосать шишки и грызть кору. Хорошая сторона водки в том, что она не замерзает даже в самые лютые морозы.

Мужчина наполнил стакан до краев, опрокинул его в рот и закусил зеленым луком. Потом стал что-то бормотать под нос, время от времени посматривая на девушку.

– Интересно, все финки такие черствые и холодные, как ты? Русские шлюхи, потрахавшись, тут же начинают пердеть. Но я уверен, что ты не такая.

Допив коньяк, принесенный из ресторана, мужчина тяжело вздохнул, показал на бутылку без этикетки и продолжил хриплым голосом:

– Голова раскалывается. Придется, пожалуй, выпить и эту.

Девушка вышла в коридор. Поезд, равномерно стуча колесами, бежал вперед. У самой дороги на крыше полуразвалившегося дома стоял старик и сбрасывал снег на землю. Позади дома извивался ржавый ручей, пересекая всю белоснежную равнину и пропадая где-то в тени вековечного леса. Вскоре массивный лес поглотил всё вокруг. В другом конце вагона кто-то отчаянно рвал на части гармонь. Стук колес и славянские мелодии укачали девушку, она погрузилась в умиротворенное забытье. Зимний пейзаж она превратила в летний: лимонно-желтый луг, синеватая граница леса, румяные в свете закатного солнца стволы берез, темные, прохладные тени полей и маленькое курчавое облако в вышине.

В конце концов девушка неохотно вернулась к двери купе и осторожно приоткрыла ее. Мужчина трупом лежал на своей полке.

Девушка тихонько прошла к своему месту и присела на край. Воздух в купе был влажным, испарения от частого заваривания чая сделали его плотным и гнетущим. Изо рта мужчины вытекла плотная струйка слюны. Его лицо казалось таким спокойным, словно бы он только что выпустил из себя печаль, что томила его всю жизнь. Девушка разделась и легла на полку, с которой уже сроднилась. Она думала о Митьке, как он разрезает яблоко ножом с костяной ручкой и протягивает ей половину. Митька, пахнущий хозяйственным мылом и травой. Митька, инертный и ленивый, но отличный пловец и чемпион по шахматам в родной школе.

День растворился в вечерних сумерках. Ночь сквозь темноту заиндевела на окне синим рассветом. Желтая луна смела с небосклона последнюю яркую звезду, расчищая путь горячему солнцу. Дневной свет медленно расползался по Сибири. Мужчина в синих тренировочных штанах и белой майке отжимался в поте лица между двух полок, сонные глаза, сухой смердящий рот, густой, вязкий запах ночи в купе, наглухо заклеенное окно, тихие стаканы на столе, молчаливые крошки на полу. Впереди был новый день, его ржавые, покрытые инеем березы, сосновые леса, в которых бродят дикие животные, волны свежего снега на открытых просторах, белые вытянутые поношенные кальсоны, вялые пенисы, мочалки, щетки, тапки, широкие фланелевые ночные рубашки в цветочек, шерстяные носки, шали, зубные щетки с растопыренной щетиной. Ночь проносится сквозь темноту, превращаясь в утренние сумерки, строгая очередь в святилище туалета, сухое умывание посреди вони, мочи, мокроты, стыдливых взглядов, неловких движений, в окнах тени от пышущих паром чайных стаканов, большие кубики сахара, легкие, как бумага, алюминиевые чайные ложечки, черный хлеб, сыр «Виола», порезанные ломтиками помидоры и лук, жареная цыплячья грудка, баночка хрена, сваренные вкрутую яйца, соленые огурцы, банка майонеза, рыбные консервы и молдавский зеленый горошек.

Сумерки уступают место новому дню, снег поднимается над землей и вьется по стволам деревьев, в кронах тлеет тишина, ястреб сидит на коленях у бирюзового облака и смотрит на извивающийся червем поезд.

Сначала рельсы петляли, и вагон сильно раскачивался из стороны в сторону, потом послышался скрежет торможения, словно кто-то провел стеклом по металлу, и вот уже поезд останавливается на вокзале главного города Сибири – Иркутска. Здесь он простоит два дня.

Вокзальное здание цвета охры, но с белыми углами, гордо возвышалось на том же месте, что и прежде. Перед ним стоял начальник вокзала и безучастно смотрел на только что прибывший поезд. Девушка повернулась на другой бок, и ее тут же охватили отрывочные мысли и смутные воспоминания о людях, которых она не видела больше десяти лет. Проснулась она мокрой от пота.

Мужчина посмотрел на нее с участием, и девушке это было приятно.

– Душа человека – потемки, – еле слышно произнес мужчина. – Но оставим душу в покое. Мы отправляемся в лес! В продуктовый лес!

Девушка быстро собралась, мужчина же одевался медленно и с достоинством. Он надел старый зеленый пиджак и чинно застегнул его на все пуговицы, после чего щегольски зачесал волосы назад. Затем достал из-под кровати ботинки с обрезным голенищем и пушной оторочкой.

На заснеженном перроне их встретил легкий весенний морозец, беззвучно падающие снежинки и виляющий хвостом дряхлый пес с тяжелой костью в зубах.

В здании вокзала было тепло, но воздух казался слишком сухим. Из угла в угол бродили унылые пассажиры, на скамейках сидели люди в тяжелых зимних пальто и тихо переговаривались. В другом конце зала находилось кафе, стену которого украшало круглое окно. Сквозь него в комнату, наполненную самоварным паром, по капле пробивался зимний свет.

Через узкую боковую дверь они вышли на улицу и обнаружили перед зданием вокзала торговые ряды. Мужчина помахал торговкам рукой, но подошел к старику в кепке без козырька. Старик торговал сушеными грибами. Мужчина поговорил с ним какое-то время, а потом показал связку гаечных ключей китайского производства. Старик долго рассматривал ключи, прежде чем достать из-под стола несколько свежесоленых омулей и коробку запеченной на углях байкальской ряпушки.

Вскоре мужчина и девушка уже стояли перед столиком бабульки в черном платке. За спиной у нее исходил чадом закоптевший гриль, на котором крутились бледные, плохо ощипанные куриные тушки. На продажу были выставлены и три куриных яйца.

Мужчина отсчитал бабуле в руку горсть мелочи.

Какое-то время они еще бродили по торговым рядам. Надо всем витал знакомый запах из смеси чеснока, водки и пота. Мужчина купил индийский чай, пирожки, рогалики и бублики к чаю, девушка – тульские пряники и печенье «Юбилейное».

Они поднялись на высокий железнодорожный мост. Беззаботное весеннее солнце окрасило в нежный розовый цвет свежевыпавший, похожий на пудру, снег, так что весь Иркутск стал похож на сказочный марципановый город. Воздух был прозрачным и легким, но мужчина запыхался. Над их головами, шумя крыльями, пролетела стая воробьев. Они долго стояли молча. Перед наглухо забитой задней дверью вокзала находилась присыпанная мучнистым ослепительно белым снегом мусорная площадка, на которой обосновались штук двадцать грязных бродячих кошек. Сидя на полусгнившем деревянном кресте, примерзшем к мусору, за ними следила сытая сова. Мужчина и девушка прошли к киоскам. Снег блестел на крышах и у подножия фонарей. Девушка сняла шапку и, высвободив волосы, свободно рассыпала их по плечам. Она встала в длинную и оживленную табачную очередь, образовавшуюся между двух ограждений, а мужчина занял место в конце говорливо-сварливой газетной очереди. Он купил «Правду» и «Литературную газету». Вместо сдачи ему выдали гэдээровскую жевательную резинку марки «Болек и Лёлек» твердую, как камень. После долгих переговоров девушка смогла купить сигареты «Прима» и папиросы «Байкал». Продавщица почему-то отказывалась продавать ей «Беломор», хотя этих папирос была целая полка. Получив сигареты, мужчина долго крутил в руках пачку.

– «Байкал» воняет как собачья моча, «Прима» по вкусу напоминает лошадиное говно и Брежнева, а «Беломор» – родной, словно Сталин.

Они прошли вдоль перрона к своему вагону. В воздухе, пахнувшем гарью, кружились крупные весенние снежинки. Девушка подняла лицо к небу, и снежинки падали ей на лицо. Мужчина оглянулся на киоски.

– Я никогда не видел грузин, стоящих в очереди. Оказывается, и такое возможно.

В вагоне как раз заканчивалась уборка. Проводницы вынесли все коврики, Сонечка пропылесосила пол, Раиса вымыла туалет и вытерла мокрой черной тряпкой дверные ручки и перила в коридоре. Мужчина и девушка прошли в вагон только после того, как проводницы вернули ковры на место. Оказавшись наконец в своем купе, они разложили покупки на столе и стали вместе готовить завтрак.

Мужчина возился с самоваром. Переставлял его с места на место, открывал крышку и несколько раз проверил, вставлен ли шнур в розетку. Солнце исходило жаром где-то за железнодорожным полотном, Вселенная гудела. Мужчина вскипятил воду, насыпал изрядную порцию только что купленных крупных чайных листьев в заварочный чайник и стал ждать. Минут через десять чаинки опустились на дно. Мужчина налил в стакан крепкого, почти черного, чая, опустил туда кусок сахара, похожий на айсберг, и сделал три маленьких глотка. После чего протянул стакан девушке. Она попробовала. Чай был душистый и мягкий. Мужчина взял у нее стакан, сделал еще три глотка и опять протянул девушке.

– Мой дед попал в исправительный лагерь в тридцать первом году. Он был потомственный вор, но хранил свою тайну за семью печатями до самой смерти. Мой отец тоже вел бродячую жизнь и не имел за душой ничего, кроме плохого почерка. Он жил в мире, где кабак был церковью, лагерь – монастырем, а пьянство – соревнованием высшей пробы. Он попался на обычном убийстве с ограблением, вокруг него затянулась дьявольская сеть, и в конце концов он оказался в подвалах КГБ, откуда в тридцать пятом году был отправлен в образцовый исправительный лагерь – это случилось как раз в тот год, когда Сталин объявил, что жить советскому человеку стало веселее. Образцовый лагерь – значит хороший лагерь. Над этим потешались потом еще сорок пять лет. В то время жизнь в трудовом лагере для бедняков и голодранцев была терпимей и безопасней, чем жизнь в большом городе. Отца не испугал такой приговор, так как он привык к худшим условиям. В сорок первом Сталин был по уши в дерьме. Фашисты стояли в тридцати километрах от Красной площади, а их самолеты-разведчики уже летали над Сталинградом. Тогда генералиссимус, струхнув не на шутку, решил досрочно освободить из лагерей всех уголовников, которые поклялись в своей готовности отправиться на фронт защищать родину. То есть если согласен отправиться на передовую, тебе прощают твои прошлые грехи и после войны ты свободный человек. Отец ухватился за приманку и получил освобождение, как и десятки других, таких же, как он. Всех этих убийц, воров и других преступников запихали в тюремный вагон и отвезли на передовую. По дороге, на одном из этапов, отец встретил мою мать-девственницу, которая изо всех сил спешила забеременеть, прежде чем все мужики уйдут на войну, а потому сразу взялась за дело, как только представился подходящий момент. Отец уцелел на фронте, но после окончания войны всех бывших зеков, оставшихся в живых, вернули в тот же лагерь. Единственная разница заключалась в том, что теперь в лагере было полно литовцев. Там он и помер, от дизентерии.

Мужчина облизал сухие губы и жалостливо взглянул на девушку.

– Хорошо рассказывать тебе истории, детка, ты ведь все равно ничего не понимаешь. Моя мать родила себе нового мужика.

Мужчина поднялся и привычно выполнил пятьдесят три отжимания. Его ноги были красивые и мускулистые, а ягодицы крепкие и подтянутые.

– Жизнь диктует всем свои жестокие правила. Когда-нибудь ты поймешь это, а может, и не поймешь. Я был в пионерском лагере в сорок восьмом году, вскоре после войны. Мальчишки из шестого отряда получили разрешение плавать в прозрачных водах озера Комсомол. Особенность этого озера заключалась в том, что мягкое песчаное дно резко обрывалось, и ребята придумали себе забаву – спихивать на глубину тех, кто не умел плавать. Мы, младшие пионеры, плавали в пруду номер шесть. Это был маленький и грязный водоем с мутной и противно теплой водой. Однажды, когда мы как раз плескались в своей луже, послышался страшный взрыв. Он прогремел где-то совсем рядом. Кто-то звал на помощь, и мы увидели, что на берегу собралась плотная толпа, образовавшая кольцо. Мы, конечно, тоже побежали, чтобы узнать, что произошло. Там, на песчаном берегу, стояла плотная гудящая толпа. Я попытался прорваться сквозь нее, но ребята постарше оттолкнули меня. И тогда на берегу появился старший вожатый, этакий верзила. Он стал расчищать себе путь в центр событий, и в этот момент я тоже успел заглянуть внутрь кольца. И что же я увидел? Там лежал Юра, тихо-тихо, и у него не было ноги. Он только дрожал, а из его рта не доносилось ни звука. Вожатый приказал всем разойтись. Кто-то побежал за машиной. Пришел еще один вожатый с бинтами. Верзила поил Юру водкой, и водкой же промыл его изорванную культю. Потом Юру увез грузовик. На следующий день никто больше не говорил об этом. Парни нашли на дне озера мину и выбросили ее на берег, где Юра, сопляк, строил свои песочные замки. Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!

С неба струился бледный свет. Девушка решила сходить в город. Мужчина же захотел остаться в поезде, ему надо было побыть одному.

Девушка прислушивалась к весенней тишине, вздохам тающего на крышах снега, плачущим водостокам с трескучими звонкими каплями, ручейкам, бегущим по мокрым дворам, к грустному воробьиному писку, доносившемуся с заснеженных веток рябины. С крыши кособокого многоэтажного дома свисали огромные двухметровые сосульки.

На обочине улицы стояло несколько припаркованных машин: одни припорошились недавним пушистым снегом, другие от сильных морозов покрылись матовым слоем инея. На автобусной остановке сидела женщина, держа в руках стопку хлебных караваев.

Вечером девушка зашла в коктейль-бар «Великая Революция». Там было много студентов, которые приходили и уходили, то и дело впуская внутрь морозный воздух. Она попробовала молочный коктейль, рецепт которого председатель Совета Министров СССР Косыгин привез из Прибалтики. Коктейль был холодный и сладкий. Девушка смотрела на проржавевший навесной замок на холодильнике и думала о Москве, о ее влажных дворах, пахнущих болотами квартирах, входных дверях со множеством звонков. Сразу после выпускных экзаменов она поступила в Хельсинкский университет и вместе с подругами Марией и Анной стала подыскивать подходящее учебное заведение в Москве, чтобы продолжить обучение именно там. Все это потребовало больших организационных усилий. Мария и Анна поселились в гостевом доме при консерватории, она же – в общежитии техникума. Маленькую душную комнату она делила с датчанкой Леной. Лена изучала геологию, девушка – археологию.

С первых лет учебы она мечтала поехать в Сибирь, пройтись по следам Пялси, Рамстедта и Доннера[1]1
  Сакари Пялси (1882-1965) – финский писатель, этнограф и археолог. Густав Рамстедт (1873-1950) – финский лингвист, специалист по исторической лингвистике уральских, алтайских, корейского и японского языков. Карл Доннер (1988-1935) – финский лингвист, этнограф и политик.


[Закрыть], найти те святые места, о которых писали эти исследователи. Когда ее дипломная работа была уже почти готова, она стала писать заявления, заполнять анкеты, собирать необходимые подписи, печати и рекомендации из Хельсинки и Москвы. Но все оказалось напрасным, территории были закрыты для посещения иностранцами. Тогда Митька предложил поехать вместе на поезде, который пересекает всю Сибирь и идет до самой Монголии. Сперва она отказалась, но потом загорелась, прочитав о найденных Рамстедтом и описанных Пялси наскальных рисунках недалеко от Улан-Батора.