Текст книги "Картина в тайнике"

Автор книги: Ростислав Самбук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Роман Панасович придвинул начальнику цеха стул и откровенно сказал:

– Поверьте нам, уважаемый товарищ: дело это, может, и не такое простое. Но вы, вероятно, понимаете, что работа у нас специфическая должны держать язык за зубами. Поэтому, если можно, не расспрашивайте нас.

Начальник цеха покосился на него хитрым глазом.

– Хорошо, – согласился он. – Стало быть, что я думаю про Яшка? План он выполняет, инициативный. Работник неплохой, не сачок, если надо, со своим временем и выгодой не считается.

– Сейчас он на заводе?

– Рабочий день еще не кончился...

– И на этой неделе каждый день работал?

– В понедельник брал отгул... – Начальник цеха только на мгновение запнулся и сказал твердо: – Но не вышел на работу и во вторник. Я ему, правда, прогул не записал. Яшко – работник добросовестный и обещал отработать сверхурочно.

Роман Панасович невольно переглянулся с Владовым.

– Скажите, пожалуйста, – спросил быстро, – вы видели Семенишина во вторник?

– Видел. После работы Яшко заходил ко мне. Он живет неподалеку, счел нужным пояснить, – извинился: мол, в поезде встретилась компания и хорошо хлебнули. Приехал и лег отсыпаться.

– В котором часу он был у вас?

– Около пяти.

– Вы знаете, по какому делу отлучался Семенишин?

– Как не знать? Все знают. Очередь у него на "Запорожец" подходит ездил к какому-то своему старому знакомому занять деньги.

– И занял?

– Кажется.

– И последнее. Вы говорили, что живете поблизости от Семенишина. Бывали вы у него? Какой он семьянин?

Начальник цеха развел руками.

– Семья как семья... Живут... Ну, случается, когда Яшко поддаст лишнего, так и разговоры, конечно, ведутся нежелательные.

– Говорите уж прямо: скандалы, – вмешался местный инспектор.

– Можно и так назвать, – согласился начальник цеха. – Но Семенишин порядочный человек. Дети у него хорошие, и жену свою он уважает.

– К вам просьба, – доверительно нагнулся к нему Козюренко. – Не могли бы вы задержать Семенишина после работы, скажем, на полчасика? Но о нашем разговоре... – прижал палец к губам. – Это в интересах самого Семенишина.

Начальник цеха недовольно хмыкнул, но спорить не стал. Когда он вышел, Роман Панасович приказал Владову:

– Немедленно свяжитесь с вокзалом. Уточните расписание движения поездов в Желеховском направлении. И автобусов. А вас, – обратимся он к инспектору, – прошу позвонить в милицию, чтобы опергруппа была наготове.

Роман Панасович устало откинулся на спинку стула.

Владов украдкой поглядывал на него, стараясь угадать, о чем думает следователь по особо важным делам: наверно, составляет план допроса преступника...

В это время Роману Панасовичу просто хотелось спать: жаркий день и не очень хорошая дорога давали себя знать... Незаметно потер виски, отхлебнул из стакана тепловатой воды и нетерпеливо спросим у старшего лейтенанта:

– Ну, что там у вас, Петр?

Тот, дописав несколько цифр в блокноте, положил трубку.

– Поезда из Желехова на Ковель ходят трижды в сутки. Прямой из Львова в Ленинград проходит через Желехов в двенадцать часов четыре минуты, прибывает в Ковель через шесть часов. Пригородный Львов – Ковель. Этот выходит из Желехова в двадцать один двадцать семь. Прибывает в половине седьмого утра. И еще один на Брест. Время отправления из Желехова пятнадцать ноль семь, прибытие в Ковель – двадцать два восемнадцать.

– Автобусы?

– Есть только два из Львова до Ковеля через Желехов. Ночной останавливается в Желехове около пяти и прибывает в Ковель в одиннадцать или чуть позже. И дневной. Этот выходит из Львова в девять двадцать пять, приблизительно час идет до Желехова и еще шесть до Ковеля. Таким образом, сюда он прибывает около семнадцати часов.

– Семенишин мог вернуться ночным автобусом, – быстро прикинул Роман Панасович. – Ночь прослонялся по Желехову или просидел где-нибудь в парке... А впрочем, нечего гадать, едем.

Небольшой, из красного кирпича домик Семенишина утопал в зелени. Под окнами цвели какие-то желтые цветы, а вдоль дорожки, ведущей к крыльцу, красовались огромные белые и красные пионы. Владов толкнул калитку – не заперто. Взошли на крыльцо, позвонили – никто не ответил. Позвонили еще раз, вдруг их окликнули из сада тонким голоском:

– Что вам надо, дяденьки?

Козюренко нагнулся над перилами крыльца. Под деревом стоял мальчик лет десяти в коротких штанах и клетчатой рубашке. Беленький, курносый.

– Папа или мама дома? – спросил Роман Панасович. – Ты же Семенишина сын?

– А то как же, Семенишина. Но родители на работе.

– А можно их подождать?

Мальчик пожал плечами.

– Они скоро должны быть. – Он смотрел открыто, но все же настороженно.

Козюренко понимал, что мальчика следует как-то успокоить. Но как? Он неуверенно сказал:

– Мы из области, и нам надо поговорить с твоим отцом. Как тебя зовут?

– Олегом.

– Так где можно подождать?

– А заходите в дом. Там есть радио и газеты.

– А ты не хочешь вместе с нами за компанию? Где Лида?

Незнакомые дяди знали, как зовут его сестру, и это окончательно убедило мальчика, что они свои люди.

– В школе. Она же во второй смене.

– А-а... – сказал Владов таким тоном, будто знал и только случайно забыл.

– Говорят, скоро вы на "Запорожце" будете ездить? – спросил Роман Панасович, сев на диванчик.

– Папа говорил, что этим летом получим... – И радостно прибавил: – Он хочет красного цвета.

– А ты?

– И мне тоже нравится.

– Ну и хорошо, – вмешался Владов. – Если собрали деньги, то какие тут могут быть разговоры...

Роман Панасович бросил на него неодобрительный взгляд – зачем провоцировать ребенка? И Владов осекся. Но мальчику было приятно поболтать на эту тему.

– Еще не собрали, но папа говорил, что как-нибудь выкрутимся. Займем, а потом отдадим.

– Ну... ну, – хмыкнул Козюренко. – А как у тебя дела в школе? поспешил он перевести разговор на другую тему.

– Так... – немного смутился мальчик.

– Есть тройки?

– Не часто...

Роман Панасович встал, выглянул в коридор. Нарочно пришел к Семенишиным, пока хозяин не вернулся с работы – хотел узнать о нем побольше. Даже бытовые мелочи имели значение. Ведь они часто подчеркивают или обнаруживают ту или иную черту характера человека. Кроме того, Козюренко хотел поговорить с женой Семенишина. Может, она что-то знает, а если и нет, то не исключено, что влияет на мужа: бывали случаи, когда самые закоренелые преступники, которые вели со следователем долгую и запутанную игру, не выдерживали взгляда жены...

Из коридора дверь вела в детскую комнату. Там стояла этажерка с учебниками, на стенах были развешаны карты и цветные вклейки из журнала "Украина", а на письменном столе лежала кучка тетрадок. Из открытой двери третьей комнаты выглядывала никелированная спинка кровати, на которой высилась гора подушек – обыкновенная скромная обстановка рабочего человека.

Стукнула калитка, и Олег высунулся в окно.

– Мама пришла! – радостно воскликнул он и побежал встречать. – У нас гости, мама, – сказал на крыльце, – так я пригласил их в дом.

– Молодец! – похвалила мать. Она поставила в коридоре тяжелую сумку с картофелем, мимоходом поправила перед зеркалом прическу и остановилась в дверях гостиной.

– Вы к Якову?

– Надо поговорить с вами, уважаемая Вера Владимировна, – учтиво поклонился Козюренко, – только... – он показал глазами на мальчика.

– Сбегай, Олежка, за хлебом, – нашлась та.

Мальчик недовольно поморщился – ведь интересно послушать разговор взрослых. Но в семье, видно, поддерживалась дисциплина: схватил авоську и побежал в магазин.

– Разговор у нас, Вера Владимировна, будет долгий и неприятный, так уж садитесь поближе. Мы, правда, не очень-то и желанные гости... Из следственных органов, вот мое удостоверение.

Женщина побелела как полотно.

– Неужели мой Яшко что-нибудь натворил? Он, товарищ следователь, как чуть выпьет, дурным становится...

– Всему свое время, Вера Владимировна. Сначала мы попросим вас ответить на некоторые вопросы. Это не допрос, и если вы не согласны...

Хозяйка подвинула к себе стул и наконец села.

– Что он натворил? – прошептала она.

– Я понял, что вы согласны помочь следственным органам, не так ли? настаивал Козюренко.

– Спрашивайте, – женщина тяжело вздохнула.

– Вы знали, что ваш муж ездил на днях в Желехов?

– Да.

– Зачем?

– Занять денег.

– Когда должен был вернуться?

– Восемнадцатого мая.

– А приехал?

– Девятнадцатого.

– В котором часу вы его увидели?

– Вот как сейчас, после работы. Но он вернулся утром. Сказал, что был выпивши и не хотел нас беспокоить. Заснул в сарае на сене.

– Он занял деньги?

– Нет, но договорился, что тот его знакомый переведет по почте пятьсот рублей.

– И ничего ваш муж не привез? Никаких пакетов, свертков?

– А мы сейчас ничего не покупаем. На машину собираем.

Женщина отвечала сразу, не колеблясь. В ее глазах Роман Панасович читал удивление и тревогу.

– В Желехове .ограбили человека, – произнес он, пристально следя за выражением ее лица. – Этого человека хорошо знал ваш муж. К нему и ездил за деньгами.

Женщина облегченно вздохнула, даже улыбнулась.

– Ерунда, – ответила уверенно. – Яков этого не сделает. А я думала по пьянке...

– Хорошо, что вы так верите мужу...

– Я знаю: Яков не способен на преступление.

На выложенной кирпичом дорожке за окнами послышались шаги. Вошел Семенишин. Изумленно посмотрел на Козюренко, перевел взгляд на жену и Владова. Его покрытое мелкими морщинами лицо, действительно похожее на печеное яблоко, растянулось в улыбке.

– Здравствуйте, – сказал растерянно. – Кто вы такие? Потому как вроде бы не знаю вас...

– Мы из прокуратуры, – перебил Козюренко. – К вам, Яков Григорьевич. По делу.

– Из прокуратуры? – Семенишин спокойно прошел к столу, сел, положив на него руки. – Ну, если к нам есть дело, так говорите, зачем пришли...

Козюренко внимательно посмотрел на него: совершенно спокоен, никаких признаков волнения.

– Вы встречались в Желехове с Василием Корнеевичем Прусем? – спросил.

– Ездил к нему.

– Когда?

– В воскресенье уехал, так? – повернулся Семенишин к жене.

– Отвечайте только мне! – Козюренко придвинулся к столу.

Теперь они сидели друг против друга, и Роман Панасович смотрел прямо в глаза Семенишину, будто хотел прочитать его мысли.

– В воскресенье, семнадцатого?

– Конечно. Приехал в Желехов поздно ночью и остановился в гостинице.

– Почему не пошли к Прусю?

– А где бы я узнал его адрес? Если бы знал, пошел бы к Василю – в гостинице ведь надо деньги платить...

– Но утром вы разыскали Пруся?

– Так я же знаю, где он работает! Утром пошел в заготконтору и там дождался его.

– Просили у него денег?

– На машину у нас очередь подходит, должен...

– И Прусь вам дал?

Семенишин покосился на жену. Ответил неопределенно:

– Да нет... Обещал одолжить пятьсот рублей.

– Когда вы ушли от него?

– Ну, пообедали в чайной... Выпили, и он на работу пошел. А я еще немножко посидел на скамеечке, до поезда у меня времени много было, – и на вокзал.

– Когда выехали из Желехова?

– В полдесятого вечера.

– Чем можете доказать?

– Как чем? Где-то билет у меня... – Он озабоченно начал шарить в карманах и не находил. Наконец облегченно вздохнул – положил на стол железнодорожный билет. Роман Панасович посмотрел на свет – да, билет был продан восемнадцатого мая и на вечерний поезд.

– Итак, вы ехали поездом Львов – Ковель, который прибывает в ваш город в половине седьмого утра. Кто может засвидетельствовать, что вы приехали именно этим поездом?

Семенишин пожал плечами.

– А я знаю?

– Почему не пришли прямо домой?

– А где же я был? – снова тревожно посмотрел на жену. – И почему это вы меня допрашиваете? – вдруг повысил голос. – Какое имеете право?

– Не волнуйтесь, гражданин Семенишин, – перебил его Козюренко. – Нам нужно, чтобы вы просто ответили на несколько вопросов. Жена увидела вас девятнадцатого мая только после работы. Где вы были весь день?

– Спал. На сене в сарае спал. Компания в поезде подобралась, хорошие парни, так? Ну, пол-литра выпили, а потом еще в карты играли. Чуть не до Ковеля. Они раньше сошли. Был я немножко выпивши, так? А с женой у нас... – Он не досказал и бросил на нее взгляд.

Та встала со стула, хотела вмешаться, но Козюренко поднял руку, попросив не делать этого.

– Назовите, с кем ехали в поезде.

– С ребятами, я же говорю. Трактористы они, так?

– Фамилии, имена помните?

Семенишин заморгал, сокрушенно опустив голову.

– Пьяный был, – сказал смущенно. – Забыл... Пол-литра, значит, взяли, а потом еще, так?

– Вы тоже покупали водку? – прищурил глаза Роман Панасович. – Ночью, да еще на вокзале, не продают.

– А я еще перед отъездом. Пол-литра...

– Имели при себе деньги? Сколько?

Семенишин заерзал на стуле. Козюренко обратился к его жене:

– Сколько дали мужу на дорогу?

– На проезд да еще трешницу.

– Из нее вы рубль заплатили за койку в гостинице... – Роман Панасович уставился немигающим взглядом на Семенишина. – Завтракали? – Тот кивнул. Еще полтинник на завтрак. Откуда же взяли деньги на водку?

Лицо Семенишина покрылось красными пятнами. Щеки обвисли.

– У Пруся. Он одолжил мне семьдесят рублей. Десятку пропили, поэтому и не сказал жене.

Козюренко вспомнил тело с раскроенным черепом. И вывернутые карманы. Вряд ли Семенишин отважился бы на убийство ради семидесяти рублей. Конечно, мог надеяться, что возьмет больше. Но при чем тут картина? Может, Прусь через Семенишина хотел ее куда-то переправить?

Спросил коротко:

– Где деньги?

– Пожалуйста... Тут они... – Семенишин полез в шкаф, вытащил из нижнего ящика завернутые в платок деньги.

Роман Панасович незаметно посмотрел на женщину: глаза у нее наполнились ужасом, губы дрожали. Внезапно подумал: "А если все это правда? Все так, как рассказывает Семенишин? Могло быть? Конечно, могло. А "Портрет" Эль Греко тем временем..."

– Следовательно, вы утверждаете, что не знаете, где живет Прусь, и никогда не были у него дома?

– Это истинная правда! – Семенишин приложил обе ладони к груди.

"Если его отпечатки пальцев не идентичны отпечаткам на стакане с недопитым портвейном... – подумал Козюренко. – Прямых доказательств пока что нет. Конечно, если не найдем тут картину. Итак, обыск..." Вышел с Владовым в коридор, приказал вызвать оперативную группу и попросил взять у прокурора постановление на обыск. Вернувшись, спросил у Семенишина:

– Насколько мне известно, Прусь не очень щедрый человек и никому денег не одалживает... – Он сознательно говорил о покойнике, как о живом, надеясь, что Семенишин как-то прореагирует на это. Но тот сидел потупившись. – Почему же он отдал вам всю зарплату и еще пообещал полтысячи?

Семенишин поднял голову, и Козюренко заметил, как забегали у него глаза.

– Почему? – настаивал следователь.

Семенишин потер свои сморщенные щеки кончиками пальцев. Он явно колебался.

– Пожалуйста, не скрывайте от нас ничего, – посоветовал Роман Панасович.

– Прусь был у меня, так сказать, в долгу, – нерешительно, запинаясь, начал Семенишин. – Уже давно, со времен войны, когда вместе партизанили. Я никому не рассказывал, так? Потому как и сам тут не очень-то... – покачал головой и продолжал твердо, как человек, сделавший первый шаг, и терять которому уже нечего. – Когда-то я видел, как Прусь снял обручальное кольцо с пальца мертвой женщины, так? Он заметил, что я смотрю. Испугался. Да и было чего. Если бы наш командир Войтюк прознал про это, худо бы Прусю пришлось. Ну, начал умолять, так? Мол, черт попутал. Я говорю: "Выбрось кольцо!" Он и выбросил. Потом обещал: "Я тебе всю жизнь буду благодарен, что понадобится, рассчитывай на меня". А тут очередь на машину, я и вспомнил, так?

– Но ведь это могло выглядеть как шантаж...

– Да нет. Сколько лет прошло. Надеялся на благодарность. Думаю, деньги у него есть. Живет ведь один. А он мне – семьдесят рублей... Я знаю, что полтысячи не пришлет. Пообещал, только бы отделаться, так?

"Если придумано, то неплохо", – отметил Козюренко.

– А вы помните, как появился в вашем отряде Прусь?

– Почему же, помню. Мы не очень-то доверяли ему, так? Полицай поглумился над девушкой Пруся, а Василь убил его. Пришлось бежать. К бандерам ему было не с руки, потому как этот полицай имел среди них в нашем районе много дружков. Ну, и пристал к нам, так? Наш командир товарищ Войтюк из ихнего села был – пожалел и взял.

"Верно, на свою голову!" – чуть не вырвалось у Романа Панасовича.

– Мы вынуждены произвести в вашей усадьбе обыск, – сказал он. – Скоро приедет оперативная группа. Но перед этим я хотел бы еще раз убедиться: все ли вы рассказали правдиво и не утаиваете ли чего-нибудь?

– Яшенька, – подошла к нему жена, – ты уж... если что натворил, лучше сознайся. И нам будет легче...

Семенишин посмотрел на нее как-то отчужденно.

– Пьяный я был, может, чего-то и не помню... В чем меня обвиняют? обернулся к Козюренко.

– Дело в том, что Прусь убит и ограблен. А вы были с ним в тот день. Ездили за деньгами.

– Не выйдет! – вдруг закричал Семенишин. Он выпятил губы, и морщины неожиданно разгладились на его лице. Это было сказано так решительно, что Роман Панасович встал со стула. А Семенишин вдруг безвольно осел, и руки его опустились как плети.

– Так уж лучше сознаться, – шептала жена, склонившись над ним.

– Прочь! – Семенишин оттолкнул ее от себя. – Вы мне дело не пришьете! – погрозил он пальцем Козюренко.

– Вспомните фамилии тех, кто был с вами в поезде , – предложил следователь спокойно. – Имена, приметы... Это для вас очень важно.

Семенишин удивленно воззрелся на него. Закрыл глаза, немного подумал и покачал головой.

– Нет, – сказал стыдливо. – Пьяный был, все из головы вылетело. Вдруг какая-то мысль, видно, промелькнула у него. Нерешительно начал: – Но был там такой долговязый... – Потер лоб и радостно воскликнул: – Тимком его звали, вспомнил – точно Тимком, так?

– Тракторист Тимофей? – повторил Козюренко, и нельзя было понять, иронизирует он или говорит серьезно. – А фамилия?

– Не знаю. Тимко – и ладно. – Теперь в тоне Семенишина ощущалась уверенность. – Он сошел где-то перед Ковелем.

– Ну... Ну... – Роман Панасович хотел что-то прибавить, но на улице остановилась машина. – Вера Владимировна, – попросил он, – встретьте сына и уведите его куда-нибудь. Эта процедура не для детей... А вы, – приказал Владову, – сходите к соседям и попросите их быть понятыми.

Когда они вернулись вечером в городской отдел милиции, Владов сказал Козюренко:

– Почему вы не приказали арестовать Семенишина? Я бы задержал его. Ведь он же ничего не может доказать...

– А мы? Что-нибудь нашли у него? – остудил пыл старшего лейтенанта Роман Панасович. – Нарушать законы никто не волен. Завтра увидим, если сойдутся отпечатки пальцев...

– Их уже повезли во Львов.

– Вот и подождем до утра.

Утром позвонили из Львова. Оказалось, что отпечатки пальцев Семенишина не идентичны отпечаткам, оставленным на стакане в доме Пруся. Козюренко как раз умывался, когда Владов сообщил ему об этом. Тот повесил полотенце. Причесался.

– Дайте команду, – приказал он, – чтобы поискали в селах около железной дороги Львов – Ковель тракториста по имени Тимко. Тимофей то есть... Высокого роста...

– Но ведь Семенишин определенно лжет, – осмелился возразить старший лейтенант. – Чтобы запутать следствие.

– Нас не так-то легко запутать, – улыбнулся Козюренко. – А что, если не лжет? И убийца, укравший картину, разгуливает на свободе и смеется над нами? Нет, если у Семенишина есть алиби, мы сами немедля должны подтвердить его. Это в наших интересах, дружище. – Натянул рубашку и добавил: – А у Семенишина возьмите подписку о невыезде. И пусть ваши ребята наблюдают за ним...

ГАЛИЦКИЙ

Директор заготконторы собрал работников плодоовощного цеха.

– Вот ваш новый начальник, – представил еще молодого – лет под тридцать – светловолосого мужчину с темными, выразительными глазами. Дмитро Семенович Серошапка. Сегодня он принял дела. По рекомендации руководства облпотребсоюза, – подчеркнул он.

Директор конторы хотел поставить начальником цеха мастера Галицкого, и все были уверены, что именно он займет должность Пруся. И вдруг – такое. К Галицкому привыкли, знали его. А кто такой этот Серошапка?

Расходились недовольные. Директор конторы уловил это настроение и нарочно оставил своего нового подчиненного на произвол судьбы, злорадно подумав: "Пусть сам выкручивается!.."

Серошапка попросил Галицкого остаться в каморке, которая считалась его кабинетом. Смотрели друг на друга изучающе. Галицкий, солидный человек с толстой красной шеей и огромными кулаками, не скрывал своей неприязни. Серошапка будто читал его мысли. Мастер считал, что ему перебежали дорогу, и решил при случае подставить ножку новичку. Это ведь дело торговое, тут дебет и кредит не так просто свести. Голову надо иметь на плечах. А у этого, по всему видно, кочан капусты. Молодой и зеленый...

Серошапка невольно улыбнулся. Вероятно, Галицкий уловил в этой улыбке иронию, потому что насупился и хотел что-то сказать, наверно, обидное, но Серошапка опередил его.

– Не будем играть в жмурки, Эдуард Пантелеймонович, – сказал он самым доверительным тоном. – У вас есть причина относиться ко мне, так сказать, без симпатии. К сожалению, мне лишь сегодня намекнули в райпотребсоюзе, что я перебежал вам дорогу. – Галицкий протестующе поднял руки, но Серошапка продолжал тем же мягким, доверительным тоном: – Мы же с вами не дети и знаем, что такое жизнь,.. Если бы я знал, что иду на живое место, то, может, и не согласился бы на эту должность. Но, как говорят, после драки кулаками не машут. Теперь нам надо либо работать вместе, либо...

– Вы хотите сказать, что я... – Галицкий положил на стол свои огромные кулаки.

– Я ничего не хочу сказать, уважаемый Эдуард Пантелеймонович. Прошу вас внимательно следить за моей правой рукой. – Серошапка вдруг сильно стукнул указательным пальцем по краю стола. – Видите – раз... два... Стукну третий раз – и вас не будет...

Галицкий убрал кулаки со стола, откинулся на спинку стула. В глазах его появились насмешливые искорки.

– Как вас величать? – спросил он. – Забыл я...

– Дмитром Семеновичем.

– Так вот что, Дима, – пренебрежительно улыбнулся Галицкий, – иди ты...

Серошапка этого не ожидал. Захохотал, обошел стол, сел на его краешек и подал Галицкому руку.

– На, Эдик, держи, – сказал примирительно. – Вижу, ты свой человек, и мы сработаемся.

Галицкий пожал руку Серошапке без энтузиазма. Думал: сколько им будет стоить этот желторотый? Впрочем, прикинул, не так уж и много – ведь в нем нет ни цепкости Пруся, ни такого знания тонкостей дела, ни прусевского аппетита... Что бы там ни было, а то, что Прусь отошел в иной мир, обстоятельство очень положительное.

"Хапуга проклятый!" – чуть не вырвалось у Галицкого, но он овладел собой и посмотрел на свое новоиспеченное начальство любезнее. "Юный друг мой, – подумал он растроганно, – мы будем подкармливать тебя. Ты будешь благодарен, а нам... Нам делать свое..."

– И правда, Дима, – повеселел он, – что нам делить? Лишних двадцать рублей в месяц? Как-нибудь и без них обойдусь. Они тебе нужнее. У тебя дело еще молодое, а нам, старикам...

– Старый черт! – Серошапка хлопнул его по плечу. – Три года разницы, а уже в монахи записываешься. – Он что-то еще говорил, а Галицкий мысленно прикидывал: во-первых, не следует баловать этого желторотого – сотен пяти в месяц, кроме зарплаты, ему вполне достаточно. Лишь бы только не мешал... Может, и хорошо, что начальником цеха поставили этого слепого котенка. Всегда можно свалить на него вину. А он и рад будет: пятьсот шайбочек с неба упало...

Вдруг что-то важное дошло до сознания Галицкого, и он насторожился.

– Что вы сказали? – переспросил.

– Как дела с договорами на сбыт нашей продукции? Ведь уже май, и если прозевать это дело...

У Галицкого вдруг кольнуло под ложечкой. Договоры о поставках святая святых его и Григория Котляра – помощника мастера. Они не позволят, чтобы этот выскочка совал туда свой нос.

Ответил с деланным равнодушием:

– Прусь был хороший хозяин и вовремя заботился о сбыте продукции. Эти операции поручал мне и Котляру, – солгал он. О том, что Прусь брал почти половину договоров на себя, решил умолчать. – У нас есть определенный опыт и связи. Цех будет работать на полную мощность. План выполним и прогрессивку получим, – заверил он.

– Хорошо, выясним... – Серошапка вернулся на свое место. Выдвинул и задвинул ящик стола, переложил какие-то бумажки. Сказал, будто речь шла о мелочи: – В крайнем случае я могу договориться с одним из южных комбинатов о поставке пятисот или шестисот тонн яблочного пюре...

Галицкий даже попятился.

– Скольких? – переспросил.

– Тонн пятисот, а может, и больше... – Серошапка сделал вид, что разглядывает что-то в ящике. И так, не глядя на Галицкого, знал, какой удар нанес ему сейчас. "Я тебя, мерзавца, насквозь вижу, – торжествовал он. – А ты думал меня голыми руками взять? Интересно, как теперь запоешь?"

Но Галицкий, оказалось, был достойным партнером...

– Тогда придется поработать... – задумчиво произнес он. И прибавил с энтузиазмом: – Зато план перевыполним. Возможно, переходящее знамя получим!

– Первое место в области завоюем! – поддержал его Серошапка. – Мы с вами еще прогремим!

"Как бы не загреметь... – подумал Галицкий. – Но ведь пятьсот тонн! С каждого килограмма... Да еще и сколько пойдет без нарядов... Интересно, знает ли этот Серошапка, сколько можно положить в карман?"

Но Серошапка смотрел на него простодушно, и Галицкий встал. Надо было посоветоваться с Котляром.

У Гриши светлая голова, как Гриша скажет, так и следует делать имеет, зараза, нюх настоящей гончей, видит на десять саженей вглубь. Григорий Котляр – титан коммерции. Его еще никто не обводил вокруг пальца.

Серошапка посидел в кабинете, машинально перебирая бумаги. Фактически стол был пуст – несколько писем, оставленных Галицким, копия приказа по заготконторе...

Вчера Серошапка долго беседовал со следователем из Киева. Тот рассказал ему про убийство Пруся и просил помочь следственным органам. По его просьбе Серошапка просидел полночи, разбирая бумаги Пруся, привезенные в область работниками милиции. Правда, Прусь был осторожным человеком и не держал ничего, что могло бы скомпрометировать его. Не отличался аккуратностью – бумаги бросал в папки без всякой системы, приказы не подшивал как полагалось по инструкции, и принципиально не признавал нумерации входящих и исходящих...

Серошапку заинтересовало недописанное письмо, точнее записка – всего несколько торопливо написанных слов:

"Поля... Я вчера не мог быть дома, потому..."

На этом записка обрывалась. Серошапка показал ее Козюренко, и полковник просил его, если будет возможность, выяснить, кто эта Поля.

Правда, всего несколько слов, но они свидетельствовали о каких-то отношениях Пруся с женщиной по имени Поля: возможно, это любовница Пруся, которая бывала у него дома, заранее договорившись о встрече, а может, просто приходила, чтобы навести порядок в квартире, выстирать белье.

Серошапка вышел в цех. Сейчас, перед началом сезона, там было мало рабочих. Через месяц-полтора, когда начнут завозить ягоды и фрукты, заготконтора наберет сезонных рабочих, и тогда работа закипит. А теперь готовили тару, ремонтировали оборудование.

Галицкий, увидев Серошапку, приветственно помахал ему рукой. Мастер занимался очень прозаичной работой: осматривал бочки, в которых должны отправлять заказчикам соки и яблочное пюре. Брезгливо пинал их ногой, командовал:

– На эту набейте обручи! Откати ее, Микола, в сторону. А для этой нужно новое дно, пометь мелом...

Серошапка прошел мимо. Конечно, можно было бы расспросить Галицкого о Поле, но Козюренко отсоветовал: может, она общается с Галицким, может, причастна к преступлению, и расспросы только насторожат ее.

Серошапка хотел посмотреть, как ремонтируют пресс, но его остановила молодая женщина, повязанная платком.

– На два слова, Дмитро Семенович... – проговорила, смутившись.

Серошапка подошел к ней. Внимательно посмотрел. Женщина не отвела глаз, и Серошапка прочитал в них какую-то глубоко затаенную тревогу.

– Вы меня знаете, а я, к сожалению...

– Меня зовут Мартой Васильевной, – женщина метнула взгляд на Галицкого, и зрачки ее сузились, а лицо приобрело решительное выражение. Хочу поговорить с глазу на глаз!

"Ну что ж, – решил Серошапка, – пресс подождет".

– Идемте ко мне, – предложил он.

Когда они проходили мимо Галицкого, тот с интересом посмотрел на них и демонстративно отвернулся.

Женщина села у стола, сняла платок, разгладила его на коленях. Видно, что-то волновало ее, и она не знала, с чего начать. Серошапка помог ей:

– Я вас внимательно слушаю, Марта Васильевна. Прошу, говорите все, что думаете.

Женщина собрала платок, стиснула в кулаке.

– Тут вот что... – начала не совсем уверенно, – и может быть, не мое это дело, хотя мое, потому что я здесь профгрупорг. Выбрали недавно, пояснила она. – Да если б и не выбрали, все равно... Вижу я вас впервые, но все же хочу предупредить: что-то не так у нас делается.

– Как это не так? – Серошапка сделал вид, что не понял. – Насколько мне известно, план выполняется...

Верно, ему не следовало говорить это, потому что женщина как-то сразу увяла.

– Вот так все, – сказала растерянно, – кому ни скажешь...

– Извините, Марта Васильевна, хочу выслушать вас до конца.

– Тут меня считают скандалисткой, – вдруг быстро заговорила женщина, – но, нравится или не нравится, буду говорить в глаза. Прусь с работы хотел выгнать, да профгрупорг я... Галицкий – видели, как посмотрел! К сожалению, нет у меня никаких доказательств, хотите – слушайте, не хотите – уйду...

– Но я же вас слушаю внимательно.

– Прусь был жулик, и Галицкий тоже, – отрубила женщина.

– У вас есть факты?

– Если бы были. С фактами я бы в милицию пошла. Я с вами потому и разговариваю, что человек вы здесь новый и этот пройдоха Галицкий будет стараться обвести вас вокруг пальца. Вот и предостерегаю.

– Благодарю, – ответил Серошапка не совсем искренне. Если бы знала эта женщина, какое у него самого мнение о Галицком! – я учту ваши предостережения. Но почему вы так думаете?

– Да все знают, что они жулики.

– Так я могу о каждом сказать.

– Не о каждом. Сколько Галицкий получает? Зимой – сто рублей, ну, летом значительно больше, но жена его не работает, двое детей, а посмотрите, какой дом поднял! К себе они не приглашают, но люди все знают, чего только в доме нет! Вот Прусь – тот был похитрей. Берег копейку.

– Говорят, ссорился в последнее время с Галицким?

Марта Васильевна сокрушенно покачала головой.

– Одного поля ягоды. Сегодня поссорились – завтра помирились!

– И все же могли что-то не поделить... Тем более, что Прусь, говорят, был нелюдим...

– На глазах – нелюдим, а любовницу имел... Полину какую-то...