Текст книги "Тень правителей (СИ)"

Автор книги: Роман Воликов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Может быть, стоит остановиться, – сказала Юлька. – У нас ведь хватает денег. Можно вообще не работать.

– Можно, – сказал он. – А чего тогда делать? Путешествовать по миру как американские пенсионеры?

– Не самый плохой вариант, – сказала Юлька. – Кстати, ты не против ребенка?

– Ты что, беременна? – спросил он.

– Нет. Но мне уже двадцать пять. Как бы не оказалось поздно.

– Подожди немного, ласточка. Успеем!

«А ведь на её месте действительно лучше остановиться…» – подумал он.

Проклятые те дни! За неимением подходов Х составил перечень особо важных персон и распределил между членами команды. «Думайте, господа, думайте. Нам нужен прорыв!»

Так что появление Ксюхи в обойме было весьма вовремя.

– Краса моя! – сказал он. – Для тебя есть ответственное задание.

Ксюха вытерла салфеткой губы и села в кресло.

– С кем мне опять надо переспать?

– В данном случае всё сложнее, – сказал он. – Ты выходишь замуж.

– Неожиданно! – сказала Ксюха. – Жениха я увижу на свадьбе?

– Жениха зовут Андрей Петрович. Заместитель министра финансов. Чрезвычайно нужный нам человек.

– Старый хрыч?! От жены придётся отбивать? – уточнила Ксюха.

– Напротив. Молодой человек двадцати шести лет. Холостяк. Не пьёт, не курит. Будет дарить тебе цветы и называть тёщу мамой, если ты захочешь, конечно.

– Короче, полный мудак! – констатировала Ксюха. – Для начала пусть купит мне шубу и кольцо с бриллиантом.

– Для начала ты попадёшь в аварию, – сказал он.

План был прост. Люди Силантьева проследили рабочий график замминистра. Обычно около восьми вечера он покидал здание на Ильинке, машину вёл сам. На съезде к набережной была удобная площадка, где такси с Ксюхой удачно подрезало его «вольво», так что Андрею Петровичу не оставалось ничего другого, как прямиком въехать в правую переднюю дверь. Водитель такси, бывший сотрудник «девятки», бог за рулем, как назвал его Силантьев, гарантировал Ксюхе скромные повреждения тазобедренного сустава и вывих руки. Для вящего ужаса в первые секунды после аварии салон такси будет забрызган кровью из двух флаконов с пульверизатором. Основная задача Ксюхи: в ходе истерики сообщить замминистра свою фамилию и домашний телефон. Ну, а дальше как в сказке: благородный рыцарь навещает потерпевшую в больнице, влюбляется и вот уже Дюймовочка примеряет свадебное платье. Наряд милиции, «Скорая помощь» и врачи в «Склифе», естественно, подготовлены.

– Технические подробности, с вашего позволения, опускаю, – сказал он.

– Действительно, как в сказке, – недовольно произнёс Леонид Борисович. – В жизни так не бывает.

– А откуда такая уверенность, что у него нет постоянной женщины? – спросил Х.

– Прослушка за месяц показала, что, не считая рабочих разговоров, чаще всего звонит маме. Женщинам ни одного звонка, – сказал начальник службы безопасности.

– Может, он импотент? – сказал Леонид Борисович.

– Вряд ли, – сказал Х. – Чихвостит свое министерство железной метлой. По сути, сегодня он главный распорядитель бюджета страны.

– Ах, это сладкое слово бюджет, – в иронии Леонида Борисовича соприкоснулись сентиментальность и горечь. – Эти индийские оружейные контракты, которые нам регулярно подбрасывал ныне поверженный премьер Павлов. Старый добрый Советский Союз, дураково поле, огороженное хуями.

– Алюминиевыми огурцами, – сказал Михаил Борисович. – Мемуарами займётесь на пенсии, Леонид Борисович. Будем пробовать. Меняем одну битую Ксюху на весь небитый бюджет.

«Возьми папироску, выпей винца…» Быль оказалась любопытнее сказки. Андрей Петрович лично сопроводил Ксюху в больницу и ежедневно навещал с роскошными букетами цветов, проводя вечера напролёт у койки Дульсинеи, восторженно слушая её воркование и подкармливая бананами. Ответственный врач не преминул сделать свой маленький «гешефт», застращав Андрея Петровича последствиями аварии, и теперь замминистра мучил сослуживцев требованием находить из-под земли супердефицитные заморские лекарства.

– Так бывает, – неуклюже извинился Леонид Борисович за свой скепсис. – На работе зверь, дома сущий агнец. Где-то даже жалко мужика.

– Очень смешно! – сказал он. – Пора переходить ко второй стадии.

Вторая стадия вызвала ожесточённые споры. Достигнутый успех казался таким хрупким, что малейшее неверное движение грозило полным крахом. Собственно, вопрос был банальный: отправить Ксюху сразу после больницы на санаторное лечение за счёт и вместе с Андреем Петровичем или ещё некоторое время продолжить конфетно-букетные отношения. Мнение Ксюхи, что пора бы делом заняться и вообще она соскучилась по мужской ласке, учитывалось, но всерьёз не принималось.

– Как бы за не счёл за шалаву, – сказал Х. – Он финансист, а у финансистов интуиция хорошо развита. На блядях, как известно, не женятся.

– Вы уверены в этом? – с некоторым сомнением произнёс Леонид Борисович.

Всё решил случай. Или обстоятельства. «Все мы жертвы, нет не жертвы, рабы, нет не рабы… – думал он, сидя на институтском банкете в честь защиты Юлькиной диссертации. – Мы просто часть обстоятельств, которые незримо пронизывают нас причинно-следственными связями, и только глупцы могут удивляться фатальности наступивших событий».

Юлька сидела рядом, пьяненькая, розовощекая, довольная состоявшейся жизнью.

– Ну, не грусти! – шепнула она ему в ухо. – У тебя всё получился!

– Всё замечательно, любимая! – он поцеловал Юльку. – Я просто немного устал.

Ему показалось, что он покачивается на ветке, а внизу копошится муравейник из странных существ, не вполне осознающих своё место под солнцем, и среди них Юлька, очумело мечтающая о тихой и скромной норке для них двоих.

Х собрал команду на внеплановую летучку.

– Плохие новости, – сказал он. – Ольга Казимировна ничего не может сделать. Я только что от неё.

Милая старушка, начальник казначейского управления, Ольга Казимировна, беззаветно похоронившая себя в балбесе сыне, для которого в банке придумали футурологическую должность – директор по развитию, была их самым ценным кадром в минфине.

– Наши друзья – местечковые евреи, – именно так Михаил Борисович называл владельцев главного конкурирующего банка, – представили на конкурс государственных гарантий на закупку продовольствия и сельскохозяйственных химикатов заведомо фантазийные условия. Мы там близко не валяемся. Но кто же в нашей стране разбирается в ценообразовании на западном рынке. Местечковые вопят как резанные, что согласовали условия с поставщиками и рвутся на подпись документов к Андрею Петровичу. Ольге Казимировне нужно две недели, чтобы аргументировано разметать их реваншистские планы. Плюс – временной фактор – посевная не за горами.

– Так что время против нас, – подытожил Х. – Отсюда две задачи. Первая: на этот срок убрать Андрея Петровича из министерства. Вторая: по возвращению он должен подписать госгарантии в нашу пользу.

– Das ist fantastisch! – Леонид Борисович выразил общее мнение.

– Я понимаю, – сказал Х. – На кону миллиард долларов бюджетных денег. Так что, либо пан, либо пропал!

Ксюха не звонила из санатория четверо суток. Он нервно пощёлкивал пальцами по японским водяным часам, подаренным Юлькой на день рождения и стоявшим на рабочем столе. Перевербовка была исключена, в этом он не сомневался. Не таков мастак, этот Андрей Петрович. Да и Ксюха, маловероятно, чтобы откровенничала с ним. Хотя…

В её безудержном мессалинстве было нечто мистическое, почти религиозное, будто она отдавалась не мужчинам, а чему-то иному… Чему? Посоветоваться было не с кем, он чрезвычайно аккуратно, от царя Гороха, завёл на эту тему разговор с женой. Поводом послужила наконец переведённая на русский «Сексуальная революция» Вильгельма Райха.

Сначала Юлька напряглась, в глазах со скоростью света мелькнули неясные подозрения про любовницу, но, как-никак, Кен Кизи и прочая компания битников были темой её диссертации, и она увлеклась разговором.

– Сексуальное раскрепощение в шестидесятые неспроста началось в пуританских странах: Англии, Голландии, Соединенных Штатах. Традиционно это объясняется протестом против буржуазного мышления, но я убеждена – это поверхностная причина. Генезис человеческой психики стабилен и цикличен. Брак, семья, воспитание детей, уважение предков и патриотических ценностей не более чем дань конкретно существующим социальным условиям. Меняются социальные условия, соответственно меняется и мораль. Глубинная причина лежит в постижении своей связи с высшим началом, а секс, как ничто другое, объединяет людей для движения в этом направлении. Древнегреческие мистерии, увидев их, мы наверняка назвали бы порнографическими оргиями.

Он подзадорил жену: – В древней Греции видеосъемок не было. А описания настолько метафоричны, что понимай, как хочешь.

Юлька полемично махнула рукой: – Я о другом. Было, не было. Не в этом дело. Либидо никто не отменил. Проще говоря, чем сильнее общественный зажим, тем острее проявляются эротические реальности. Римские первосвященники загоняли сексуальность под пол, в пост нельзя, аборт нельзя, целибат нарушил – на костёр, а в средневековой Европе по ночам в церквях такое творилось, я изучала в «Ленинке» фотографии некоторых сохранившихся фресок, «Камасутра» отдыхает, – Юлька вдруг засмущалась и виновато посмотрела на него.

– Ну, это же в научных целях, – успокаивающе сказал он. – Хорошо, я понимаю мужчин. Они вечно страдают херней, ищут универсальный Дух, шарахаются вокруг да около метафизических принципов. А женщины? Природная стыдливость, стремление к моногамии? Вряд ли они добровольно шли во все эти групповухи? Получается, их как овечек тащили на заклание.

– Женщина ищет в мужчине бога, – сказала Юлька. – А у бога может быть множество лиц. У каждой своя дорога: у кого-то через сердце, у кого-то через голову, а у кого-то и через….

– Хороша дорога! – подумал он. – Политая спермой и усыпанная рваными презервативами. Интересно, что сам бог думает по этому поводу?

– Наконец-то! – сказал он, услышав Ксюхин голос. – Ты там живая?

– Он с меня четыре дня не слезал, – ответила Ксюха. – Не мужик, а конь с яйцами. Наверное, у него женщины сто лет не было. Еле выпроводила в бассейн.

– Ты – чудо! Я приеду в субботу. Представишь меня как троюродного брата. Человек должен быть мягче воска.

– Я постараюсь! – с пионерским задором сказала Ксюха.

6

«Он летит ночной порой, лунный светом освещённый.

Чёрно-крылый воробей, гордый хищник разъярённый»

Он никогда не анализировал собственные стихи. В том, что они гениальны, он не сомневался, успех рокера был наглядным тому подтверждением. Рокера не так часто показывали по телевизору, телевидение было вынуждено прежде всего потакать вкусам быдла, но то, что он видел, вызывало искреннее уважение. Рокер пел его песни совсем не так, как, наверное, спел бы он сам, если бы обладал необходимыми музыкальными способностями. Рокер невероятным, непостижимым образом доводил заложенную в тексте трагичность до предела, за предел, точно в ту бездну, которую он сам понимал и видел, но всё же не мог выразить полностью. Так что место за ширмой, которое он силу обстоятельств занял в свердловском костеле, оказалось самым верным.

Он дожидался рейс в Лондон в ВИП-зале Шереметьево, когда к нему подошёл вежливый офицер в штатском и попросил последовать за ним.

«Кому-то понадобился», – лениво подумал он.

За восемь лет работы в банке его жизнь вошла в строго определенную иерархию. Он третий человек в банке и первый по рекламе и связям. Трилоквиум теперь собирался не слишком часто, банк разросся до размеров добротного советского министерства, аппарат наполнился множеством людей, толковых и не очень, необходимое условие антуража, говорил Леонид Борисович, он тоже приосанился, перестал бросаться дешёвыми иностранными словечками, им и не надо было часто встречаться, они научились решать рабочие вопросы с полуслова, в минутном телефонном разговоре.

Х по прежнему сидел на вершине пирамиды, но если раньше было обманчивое ощущение, что достаточно протянуть руку и с тобой поздороваются, то теперь эта прозрачная стена стала непреложным законом, сомневаться в котором не имели права ни еретики, ни тем более верные.

– Мне кажется, вам скучно, – сказал Стальевич. Они пьют виски в уютном зальчике правительственной зоны аэропорта. До этой встречи они не были знакомы, формально выражаясь, потому что, конечно, он не мог не знать главу администрации президента. Разумеется, и Стальевич прекрасно был осведомлен, кто он.

– Завтра в Женеве дают экстравагантный французский балет, – сказал Стальевич. – На музыку Моцарта и «Квин», этакий микст, допускаю, что любопытное действо. Не хотите посмотреть? А потом мой самолет доставит вас в Лондон.

– Почему вы решили, что я люблю балет, – спросил он.

– Мне кажется, – сказал Стальевич. – Вы любите всё, выходящее из ряда вон.

Когда Юлька защитила докторскую диссертацию, он предложил купить её институт. Жена сделала вид, что шутка смешная. Так они жили последние годы, каждый делал вид, что понимает вторую половинку, но норка неумолимо развалилась, наверное, и не было на самом деле этой норки вовсе. Юлька в конечном счёте успокоилась на странной прихоти – куклах ручной работы, создав музей-мастерскую, там работали такие же странные люди, в основном женщины разных возрастов, но с одинаково устремленным в себя взглядом. О ребенке она не говорила.

Пожалуй, следовало бы завести любовницу, это было не зазорно и, пожалуй, даже престижно. Но тяги к двойной жизни, уверткам при внезапных телефонных звонках и вранью, ведущему только к вспышкам ревности, не было совершенно. Кроме того, рядом оставалась Ксюха. Ксюха роскошно вышла замуж за Андрея Петровича, он бессменно хороводил государственным бюджетом, через полгода после свадьбы Ксюха категорично заявила, что не намерена сидеть в золотой клетке, Андрей Петрович, потея и смущаясь, попросил его взять жену на работу.

– Она толковая, – сказал замминистра. – Иногда вспыльчивая, но умеет себя окорачивать.

Разговор происходил в холле гостиницы «Балчуг», голая Ксюха ждала его в номере четырьмя этажами выше, Андрея Петровича – очередное совещание в министерстве.

– Я на самом деле почти её не знаю, – сказал он. – Хоть мы и дальние родственники. Боюсь, по банку пойдут неприятные разговоры.

– Это личная просьба, – веско сказал Андрей Петрович.

– Мне кажется, вам скучно, – вновь повторил Стальевич. – Вы достигли в банке потолка, выше прыгнуть не удастся.

Они прогуливаются по берегу Женевского озера. Нет никого, даже охраны.

– Вы знаете, чем очень богатые люди отличаются от просто богатых?

«У него сократовская манера задавать вопросы, подсказывая направление ответа, подумал он. – Впрочем, Сократа не слишком волновал ответ. В любом случае, это твой ответ».

– Очень богатые люди абсолютно религиозны и абсолютно бескорыстны, – у Стальевича умные, проницательные глаза. – Да простят мне мировые религии использование этих терминов. Они свято и беззаветно верят только в деньги. Поэтому для них не имеет значения количество миллионов и физические возможности потратить, их невозможно запугать, купить или обмануть, они всегда один на один со своим божеством. Ваш Х тому классический пример. Ему не нужны мелкие шалости в виде коллекционирования неприступных женщин, яхт, самолетов и дворцов, чем грешит уважаемый Леонид Борисович. Он примерный семьянин, скуден в быту, трудолюбив до безобразия, ему и власть, строго говоря, противна, но, увы, деньги и политическая борьба это сиамские близнецы.

– Поэтому я для него всегда останусь чужим? – сказал он.

– Не только вы, – сказал Стальевич. – Для него чужие – все, функциональный элемент в служении деньгам. Сегодня вы, завтра кто-нибудь другой. Нет никаких прошлых заслуг, нет благодарности, есть только безошибочное понимание способностей человека и его потолка. Когда потолок достигнут, морская пена смывает очертания на песке, простите за поэтическое сравнение.

– Вы полагаете, что мои достижения в бизнесе ничтожны? – он улыбается и бросает камешек в воду.

– Напротив, – Стальевич равнодушен. – Ваша виртуозность в пиаре выше всяких похвал. Но в этом и заключается причина вашего скорого падения в глазах Х. Ожидаемый аукцион по распродаже нефтяных активов страны, с целью подготовки которого вы летите в Лондон, создаст в стране олигархов. Явление почти забытое, возможно, даже никогда не существовавшее у нас. Х потребуются люди совершенно иного типа – скорей, чиновники, способные удерживать этот огромный механизм в более-менее удобоваримом виде. Станет не до полёта мысли, ordnung, порядочность и прозрачность превыше всего, вам станет окончательно скучно, вы станете не нужны.

– Это предложение? – спросил он.

– Есть участники мифа, – сказал Стальевич. – Например, Зевс. Или ваш Михаил Борисович с его амбициями китайского императора. А есть безвестные главконы, савлы, иуды, те, кто этот миф создают. Я предлагаю перейти в их отряд.

7

– Обзвони клоунов, – приказал он Ксюхе. – В пять собираемся у меня.

В назначенный час прибыли все: коммунистический вождь в строгом костюме от Валентино индивидуального пошива, брыкливый вольфович «Чичолина», братья яблочники, стареющая джапаниза, курчавый борисок, недавно застуканный с несовершеннолетними, о чём подконтрольные средства массовой информации снисходительно умолчали, а неподконтрольные были подвергнуты негласной обструкции. Не хватало лишь пересхилтон, чумачедчей дочурки покойного питерского градоначальника, она находилась на внедрении к странным пассажирам, полюбившим собираться и горлопанить на Болотной площади в Москве, с его меткого замечания газеты окрестили пассажиров «внесистемной оппозицией». Ксюхина тезка была молода и разбалована, она мечтала быть королевой бала, не снимая кокошника, он сразу уловил это её жгучее стремление и направил в гущу народной жизни. Игра была коварная – почти не скрывалось, что девулька на боевом вылете и каждый пытался перевербовать её на свой лад. Пересхилтон визжала от восторга.

– Власть меняется, – как обычно громко сказал «Чичолина». – Стальевич в знак протеста подал прошение об отставке. А кто вместо него? Рыжий? Опять мракобесие?

– Рыжий это плохо, – грустно сказал коммунистический вождь. – Он меня не любит. Мы с ним политические враги.

Он рассмеялся: – Да ну! Давно ль? В семнадцатом штурвал «Авроры» не поделили? Всё значительно серьёзнее. Слушайте меня внимательно.

Борисок, джапаниза и братья яблочники умно промолчали.

Все они уже настолько давно стали родными, своими, миф, придуманный для каждого, пережитый каждым и воспринимаемый теперь как самая настоящая реальность, позволял не выбирать слова и не стесняться в выражениях, порой, ему даже казалось, что им нравится, когда он опускает их с высоты публичного положения и напоминает, что они всего лишь клоуны в этом грандиозном цирке. «Ничто человеческое нам не чуждо», – оправдывал в таких случаях себя и всех остальных «Чичолина».

– Господи, как ты можешь этим заниматься?! – поначалу Юлька пыталась сопротивляться, когда он рассказывал ей о технологиях изготовления политических лидеров. – Это даже не работа ассенизатора, это просто какое-то разгребание говна динозавров.

– Иначе нельзя, – сказал он. – Никто не смог придумать ничего лучше старых римских принципов «разделяй и властвуй» и «хлеба и зрелищ». Жизнь стала динамичнее, чем две тысячи лет назад, население поголовно грамотное, постоянно требуются новые инъекции лжи или правды, как хочешь можно называть, в политике это, собственно, одно и то же. Ты же историк, должна понимать.

– Я понимаю, что страна дебилов, – сказала Юлька. – Но не до такой же степени.

– До такой, – сказал он. – К сожаленью.

– Ты можешь мне всё это не рассказывать, – попросила Юлька.

– Не могу, – сказал он. – Мне нужен первый слушатель, как писателю нужен первый читатель. По твоим реакциям, я смогу понимать, где ошибаюсь. Мне не к кому больше обратиться.

– Хорошо, – устало согласилась Юлька. – Но хотя бы не каждый день.

– Я знал, что Х готовит переворот, – важно сообщил «Чичолина». – Мои люди информировали меня. Я собирался обратиться с предостережением к президенту, просто хотел ещё раз проверить факты.

– Разумеется, – насмешливо произнёс он. – Семь раз отмерь…

– Что с ним будет? – спросила джапаниза. – Его убьют?

– Будет суд, – сказал он. – Самый гуманный в мире.

– Какова линия нашего поведения? – уточнил коммунистический вождь. – Товарищ изменил Родине? Чей он шпион, американский или южнокорейский? Может быть, скрытый украинский бандеровец?

– Глупо и грубо, – сказал он. – Слишком напоминает тридцать седьмой год. Поэтому обычная неуплата налогов в необычных, почти космических размерах.

– За это преступление в России можно посадить каждого второго, – недовольно вставил борисок.

– Это большое преимущество нашей страны, – сказал он. – Другой такой нет.

Он нырял в Юлькины глаза как в омут, в прозрачности её горьких и предсказуемых реакций он обретал хладнокровие, необходимое для действий. Как интересно, подумал он. Моя жена увлечена изготовлением кукол из тряпок, а я из живых людей. Первая семейная традиция.

– В интересах революции мы пойдём на абордаж, – сказал он.

– Что это? – спросил «Чичолина».

– Это песня, – сказал он.

8

– Если на завтрашнем аукционе всё пройдет удачно, мы станем миллиардерами, – Леонид Борисович говорит шепотом, хотя в банковском коридоре они одни, да и кого им бояться в собственном банке. – За триста лимонов купить актив стоимостью пять ярдов денег американского народа, как минимум, пять, если сидеть сложа ручки у нефтяной трубы и ни хрена не делать. Господи, вот это шанс.

– Сделка века, – сказал он. – И на обломках самовластья напишут наши имена…

– Ты понимаешь, что это переход в стратосферу, – шепчет Леонид Борисович. – Для самих, для детей, для внуков. Туда, где всегда светит солнце, где тебе безразлично какая котировка, курс, индекс Доу-Джонса и прочая поебень. Поеду в Данилов монастырь, скуплю все свечи и поставлю за удачу!

– Не спалите обитель божью, – сказал он вдогонку.

Он заглянул в приёмную Х. По приёмной радостно гарцевал Андрей Петрович.

– Свободен? – спросил он у помощницы Лидии.

– Это невероятно! – ответила та невпопад. – Все носятся как сумасшедшие с завтрашним аукционом, а он, как ни в чём не бывало, изучает баланс омского отделения банка. Самый, блин, злободневный вопрос. Великий человек!

– Доложи! – сказал он. – Мне надо с ним поговорить.

– Я когда-нибудь увижу ваше лицо? – сказал рокер.

Они сидят в припаркованных рядом автомобилях, окна затонированы, они разговаривают по телефону.

– Нет, – говорит он. – Ты попросил о встрече. Для чего?

– Для того чтобы увидеть ваше лицо, – сказал рокер. – Я так больше не могу. Я пою ваши песни, я ни разу вас не видел, я не знаю, кто вы.

– Успокойся, – говорит он. – Это твои песни. Ты легко исправляешь текст, который тебе передают от меня.

– Иногда, – сказал рокер. – Чтобы слова лучше накладывались на музыку.

– Я не в обиде, – говорит он. – Это нормально. Ты слишком увлекаешься кокаином. Я думаю, что проблема в этом.

– Нет, – сказал Х. – Я знал, что ты придёшь ко мне с этим разговором. У меня было время подумать. Я говорю – нет.

– Жаль, – сказал он. – Я надеялся, что мы в одной команде.

– Нет, – повторил Х. – Команда это басни для дурачков. Ты работал за достойное вознаграждение и удовольствия ради, потому что обман является составной частью твоей натуры. Ты без этого не можешь. Не уверен, понимаешь ли ты это, но твоё место всегда за ширмой. Так что желание получить долю в нефтяном месторождении, которое, я надеюсь, завтра будет приобретено, есть желание для тебя противоестественное, авантюристы и не ждут стульчика в раю. Или ты устал?

– Вы не боитесь получить в моём лице противника? – сказал он.

– Нет, не боюсь, – сказал Х. – Если бы ты мог быть моим противником, ты был бы на моём месте.

– Как хорошо, что ты ушёл из банка, – сказала Юлька. – Пора выбираться из этой трясины. Ты стал уже почти таким же как Х – людей не видишь, одни лишь элементы таблицы Менделеева.

– Всё наладится, – сказал он. – Пора начинать новую жизнь.

– Давай уедем, – сказала Юлька. – Куда-нибудь к чёрту на рога. Будем жить без телевизора, ничего не знать, не слышать, не видеть.

– А что делать? – спросил он.

– Гулять по берегу океана, дышать морским воздухом, читать книги, смотреть на закат, – сказала Юлька. – Мы найдём, чем заниматься.

– Месяц, полгода, – сказал он. – А что потом?

– Что-нибудь придумаем, – сказала Юлька. – Нельзя же всё время воровать и обманывать несчастных аборигенов.

«Нельзя, – подумал он. – Но если очень хочется, то можно».

Вечером заявился Леонид Борисович.

– Ты спятил?! – сказал он. – Жизнь только начинается.

– Не ожидал, что ко мне пришлют парламентёра, – сказал он.

– Да причём здесь парламентёры, – разозлился Леонид Борисович. – Мне будет трудно без тебя, почти невыносимо. Что за блажь с этой долей в пакете акций месторождения? Я не узнаю тебя.

– Я заслужил, – упрямо повторил он.

– Придумайте непробиваемый аргумент, чтобы расстаться с Х, – сказал Стальевич. – Х – слишком важный слон в этой шахматной партии, чтобы просто переманить доверенного сотрудника. Воспримет как личное оскорбление, и правильно, кстати, сделает.

– Но мне вы нужнее, чем ему,– добавил Стальевич.

– Не хотите, чтобы слон когда-нибудь стал королём, – сказал он.

– У меня сложное отношение к олигархам, – сказал Стальевич. – Я сам из чиновников, потомственных – далёкий пращур при Иване III начинал дьячком в Разбойном приказе, так и прошли из поколения в поколение в государевых кафтанах через эпохи и режимы. Так что нуворишей, пожалуй, я не должен любить по определению. Но я с собой борюсь. Не побоюсь показаться пафосным, но я намерен жить здесь, на среднерусской равнине. Новые русские такая же составная часть общества, как и все остальные, с ними надо учиться работать.

– Я беременна, – сказала Ксюха. – Не могу сказать, от кого точно – от тебя, от Андрея Петровича или ещё от кого.

– Будешь делать аборт? – спросил он таким тоном, будто речь шла о совсем посторонней ему женщине.

– Нет, – сказала Ксюха. – Хочу, чтобы родился мальчик. Представляешь, сколько генов он в себя вобрал.

– Что с тобой сталось? – сказал Леонид Борисович. – Это безумие – выпрыгивать из упряжки на финишной прямой.

– Может быть, я больше не хочу бежать в упряжке, – сказал он.

– Вот как, – сказал Леонид Борисович. – «Гордо реет буревестник…» Жаль. Я думал, что ты прагматик.

– Нам досталось тяжёлое наследство, – сказал Стальевич. – Огромная ленивая страна, где никто не хочет и не умеет работать. Разобраться, почему произошло этническое фиаско – занятие, безусловно, любопытное, но это дело учёных мужей. Мы же практики, нам бы на мине не подорваться. Я недавно прочитал, что самый яркий философ двадцатого века Витгенштейн отказался изучать Аристотеля. Сознательно. Он полагал, вопрос, насколько обосновано, что философия умерла, следовательно, у трупа ничему нельзя научиться.

– Не готов с вами согласиться, – сказал он. – Любой авангард строится, если внимательно посмотреть, на классических канонах. Например, Led Zeppelin или Deep Purple это средневековая католическая музыка, в новых ритмах, само собой. А русская панк-музыка – голимый деревенский хоровод.

– Я – не гуру, чтобы со мной соглашаться, – сказал Стальевич. – Тем более, верить мне. Ясно одно, с точки зрения общественной формации мы имеем ноль. Или нуль, если хотите. Общество предельно разбалансировано, хуже, чем советский «Запорожец». Предстоит каторжная работа по выстраиванию сословий, разделению интересов, формированию внятных ценностей, кнутом и пряником, как водится, постоянно предлагая сладкие морковки, чтобы прикрыть сгнившие помидоры. Без плана, во многом действуя исходя из складывающихся обстоятельств. Плана, увы, нет, и наивно полагать, что нам кто-нибудь его подарит. Работа на десятилетия, ни я, ни вы до первых впечатляющих результатов вряд ли доживём.

– Зачем? – спросил он.

– Затем, – сказал Стальевич. – Что для умного человека это более увлекательное занятие, чем просто спиздить денег и парить жопу на Мальдивских островах всю оставшуюся жизнь.

9

Примерно за год до миллениума Стальевич позвал его на рыбалку.

– Странно, – подумал он. – Стальевич терпеть не может отдыха на природе, не охотник, не рыбак. Тем более что зима.

– Старший сын бредит морской ловлей, – сказал Стальевич. – Марлины, баракуды, начитался Хемингуэя. Я ему обещал подарок после первой институтской сессии. Полетим на Тринидад, место тихое, вдали от туристических маршрутов. Возьми жену, для всех это семейная вылазка на пикничок. Нам же надо поговорить так, чтобы исключить даже ничтожную вероятность прослушивания.

– Мефодьич оказался мудрее, чем можно было предположить, – Стальевич разминает ногой тяжёлый как глина морской песок. Два мулата варят на костре похлебку из только что выловленного омара. – Он намерен уйти на пенсию.

– Когда? – спросил он.

– Официально объявят в канун нового тысячелетия, – Стальевич смотрит на растущие рядом пальму и сосну. – Интересно, как они здесь уживаются?

– Кто? – не понял он.

– Тропическая пальма и европейская сосна. Думаю, что его убедила дочь. Образ впавшего в маразм Брежнева крепко сидит в памяти.

– Прецедент, – сказал он. – Раньше с этого поста только выносили, в прямом и переносном смысле.

– Решение, в целом, верное, – сказал Стальевич. – Старику пора уходить. Слишком он из того, советского времени. Так что вопрос не в этом, вопрос – кто его сменит.

– И кто же? – спросил он.

– Вот в этом, как раз, и заключается фокус. Мефодьич не назвал преемника. Может, хитрит, а, может, в самом деле, не знает, кому передать власть.

– В окружении впечатляющих фигур нет, – сказал он. – Берёза, конечно, прёт как бульдозер, но из него президент, как из меня Папа Римский. А что Таня?

– Таню устроит любой, кто даст гарантии неприкосновенности, – сказал Стальевич. – Больше её ничего не интересует. Сдаётся мне, мой друг, что настало время сбросить одним взмахом руки все фигуры с шахматной доски и посмотреть по сторонам. Кстати, всё забываю спросить, как у вас отношения с Х на нынешнем этапе?

– Как поживает Ксюха? – они столкнулись с Леонидом Борисовичем в Белом Доме почти случайно. – Может, вернешь красавицу в alma mater? У нас для неё прорва работы.

– Никак, – сказал он. – Нянчит грудничка, Андрей Петрович витает от счастья.

– Зря ты его турнул из министерства, – сказал Леонид Борисович.

– Вопрос не ко мне, – сказал он. – Ксюха поставила ультиматум. По её мнению, переместиться из министерского кресла в камеру предварительного заключения очень легко. А у неё ребенок. По её же мнению, должность президента нефтяной компании куда более устойчивая.