Текст книги "Умри, а держись! Штрафбат на Курской дуге"

Автор книги: Роман Кожухаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

XI

Федор вдруг вспомнил тот день, когда он впервые встретил Стешу. Это случилось в первый же день его прибытия в батальон. Начало марта, но весной и не пахло. Станция показалась ему тогда с головой занесенной сугробами, да еще накрытой сверху серой шапкой непроглядных снеговых туч, которые и без того короткий световой день превращали в сумерки.

К северо-западу, со стороны станции, в небо подымались жирные клубы огромного столба черного дыма. Это горели цистерны с топливом, которые немцы разбомбили утром. Совсем низко над землей, метрах в десяти-пятнадцати, порывы ветра начинали рвать эту исполинскую колонну, разметывать на куски и лоскуты, которые разносило по всей округе. В морозном воздухе стояла едкая вонь горелой солярки.

На это мрачное впечатление накладывалось общее состояние вновь прибывшего старшего лейтенанта. В пути Федор перемерз, и теперь чувствовал, что недужная слабость вяжет его тело, наливает голову, мысли, движения рук и ног тяжестью, такой же свинцовой, как низкое, продувное небо над головой.

Батальон формировали в спешке, на окраине села, в виду железнодорожной станции. Суматоха, создаваемая выгрузкой техники и прибывших строевых частей, усиливалась томительной тревогой от ожидания очередного налета вражеских самолетов.

Тучи были гарантией того, что вражеский авианалет не состоится. На станции железнодорожник, по самый нос закутанный в воротник теплого полушубка, пока объяснял, где может дислоцироваться командование штрафного батальона, успел рассказать, как рано утром, когда метель утихла и тучи рассеялись, «юнкерсы» отбомбили.

Он вместе с двумя только слезшими с «товарняка» лейтенантами успел разыскать помощника начальника штаба батальона и доложить о прибытии, как тут же получил поручение в составе группы офицеров во главе с капитаном Нечитайло выдвинуться для встречи большой партии личного состава.

Приказы Коптюк обсуждать не привык. По голосу пээнша было ясно, что ситуация авральная, требующая срочности и молчаливого исполнения. Тем более что лицо самого помощника начштаба демонстрировало такие недосып и усталость, что Федор даже и заикнуться не посмел о своей возможной простуде.

XII

Но все равно стало досадно. Вон, Дударев и Смижевский, только доложившись о прибытии, чуть не вразвалочку направились к начпроду, уточнять диспозицию по еде. Оно и понятно: пятисоткилометровый переезд в простуженном «товарняке», треволнения насчет того, чтобы не заблудиться и разыскать место приписки – теперь все это позади, и можно спокойно вздохнуть.

Но Коптюк тоже ведь трясся с ними в этом заиндевелом вагоне, и живот у него так же подводило в пути от пустого кипятка да краюхи хлеба, распределенной вместе с банкой тушенки на двое суток. Но их – к начпроду, а его, вместо того чтоб дать перевести дух, – на какой-то чертов полустанок.

Старший лейтенант не стал жаловаться ПНШ на то, что его здорово просифонило в холодном вагоне. Ледяной ветер во время движения состава свободно гулял по вагону, проникая сквозь щели между досками и в дверях. Он чувствовал, что, вместе с позывами голода, изнутри подступают волны какой-то нехорошей муторности, от которой в висках начинало стучать, словно там постукивали маленькие металлические молоточки.

По скрипящему от мороза снегу, ежась от неотступно пробиравшего его озноба, Федор отправился на поиски заместителя комбата по строевой части капитана Нечитайло. Капитан, обмолвившись с вновь прибывшим парой слов, сразу же завернул его в санвзвод, причем повел лично, как какого-нибудь салажонка, не обращая внимания на категорическое «нет» самого Коптюка.

XIII

По дороге они и встретили санинструктора второй роты Стешу Вольскую. Капитан, обрадовавшись ее появлению, тут же в шутку отчитал санинструктора: мол, в санвзводе батальона полностью отсутствует бдительность, и вот вновь прибывший офицер с таким температурным видом расхаживает по батальону, а никаких мер не предпринимается.

Зам. по строевой строго наказал Стеше препроводить больного к доктору Тупорезу, потому как сам должен срочно отправляться встречать штрафное пополнение. «Ты не боись, старший лейтенант… Несмотря на такую фамилию, наш доктор режет, как лечит: очень остро!.. Ра-аз! И нет болячки! Правда, Стеша?» – весело подытожил капитан, фривольно приобхватив санинструктора за талию.

Степанида инстинктивно отстранилась, но капитан уже поднимал снежную поземку до блеска начищенными хромовыми сапогами, удаляясь от них прочь. Тут Коптюк от четкого осознания своей неловкости и неповоротливости в разговоре с девушкой погрузился в глубокое молчание. Стеша тоже молчала, шла молча и насупившись. Ей стало неловко и стыдно за то, что капитан при новеньком офицере полез обниматься. Да к тому же тот словно воды в рот набрал и слова не хотел вымолвить.

– Так вы к нам в батальон? – первой спросила она, оборачиваясь к нему на протоптанной в снегу тропинке.

– Да… – коротко и сухо отвечал Коптюк.

В голове у него творился пожар. Кто ж так отвечает, чурбан стоеросовый!

– Я – во второй роте, санинструктор… – повторно представилась Стеша.

– И я – во второй… – напрягши всю силу воли, выдавил из себя Федор. – Вот, должен сейчас пополнение встречать…

– А, так вы тоже у капитана Телятьева? – каким-то неподражаемо жизнерадостным тоном ответила санинструктор.

XIV

До чего же приятно звучал ее голос здесь, посреди этой заваленной сугробами, провонявшей гарью, станции. И этот вопрос… Или ему показалось, но она как будто обрадовалась услышанному от него известию. Наверное, у него уже начинается бред.

Тропинка вела вдоль дощатых низких строений, похожих на бараки или большие сараи. Возле одного из них правый валенок Степаниды скользнул влево, нога подкосилась, и девушка повалилась в сугроб. Федор тут же бросился на выручку санинструктору, но так и повис над нею, не решаясь дотронуться до девушки. В полушубке и валенках, барахтаясь в снегу, она никак не могла подняться.

– Ну что же вы… дайте хоть руку… – наконец, не выдержала она.

Тогда Федор рывком наклонился и подхватил ее на руки, так что на какой-то миг девушка оказалась на весу, прижатой к нему. Сквозь полушубок девушки и свою шинель Федор ощутил хрупкое и, одновременно сильное, напрягшееся тело девушки.

Лицо ее, раскрасневшееся, будто росой, покрытое растаявшими снежинками, коснулось его носа и губ.

– Отпустите же… – сердито выдохнула Степанида. – Вы весь горите, у вас жар…

Когда они вошли в помещение, временно отведенное под нужды санвзвода, выяснилось, что доктор Тупорез отсутствует. Об этом неприветливо сообщил угрюмый фельдшер, который перекладывал и переставлял в тесном пространстве ящики. Фельдшер санитарного взвода Шинкарюк, как представила его Степанида, окинул вошедшего следом за Стешей старшего лейтенанта вызывающим, исполненным презрения, взглядом.

XV

Когда выяснилось, что перед ним командир одного из подразделений штрафного батальона, фельдшер сразу свои эмоции утихомирил. Но все равно в тусклом свете керосиновой лампы на Коптюка то и дело глядел его тяжелый, исподлобья и с недобрым вызовом, взгляд. Видно было, что не по душе недовольному фельдшеру пришлось появление здесь Коптюка, то ли из-за того, что его вообще побеспокоили, или из-за того, как вошли – шумно, смеясь – молодой командир с запыхавшейся, развеселившейся санинструктором.

– Вот, надо товарищу старшему лейтенанту срочно оказать помощь… – сообщила санинструктор.

Она старалась говорить как можно серьезнее, но беспрестанно почему-то улыбалась Коптюку, не в силах совладать со смешливым тоном, который прорывался сквозь ее напускной серьез.

– Не похоже, что нуждается товарищ офицер в помощи… – надсадным, пропитанным едкой желчью, голосом выговорил тот, не останавливая своего занятия.

– Ну, товарищ фельдшер!.. – с просительной интонацией произнесла Степанида.

– Ничем помочь не могу… товарищу командиру… Ожидайте товарища доктора… – еще более насупившись, не отрываясь от своих ящиков, упорствовал санитар.

– Ну, Назар Иваныч! – вдруг совсем по-девчоночьи воскликнула Стеша. – Человек в вагоне простыл. Хотя бы медицинского надо ему принять… Тем более приказ капитана Нечитайло…

Услышав фамилию замкомандира батальона по строевой части, фельдшер, кряхтя и бормоча что-то себе под нос, поставил ящик так, что там зазвенели склянки и пузырьки, и, протиснувшись между ящиками и коробками в самый темный и дальний угол, достал оттуда что-то темное, завернутое в холщовую материю. Это оказалась высокая стеклянная бутыль. Он с минуту возился с драгоценным грузом, двигаясь аккуратно.

– Доктору с простуженными возиться некогда… – буркнул попутно фельдшер, поясняя, как бы только для санинструктора. – Доктора в медсанбат вызвали, людей после утрешней бомбежки по кусочкам собирать.

Коптюк с самого начала появления в помещении и без того почувствовал себя не в своей тарелке. Действительно, заявился с простудой. Еще чего доброго подумает этот насупленный мужик, что он симулянт, ищет как бы поближе к больничке устроиться. Не в его это правилах. Но и слушать оскорбительные намеки в свой адрес было не в его правилах.

Он надвинулся было к фельдшеру с захлестнувшим его желанием схватить насупленную фельдшерскую рожу и ударить ею о ящик. Но усилием воли он остановился, резко развернулся на каблуках.

– Ладно, пойду я… товарищ санинструктор… Еще успею догнать Нечитайло… – ледяным тоном, отрывисто выпалил он и, с силой толкнув деревянную дверь, почти бегом выбежал в сумеречный февральский холод.

XVI

С санинструктором он обошелся, пожалуй, излишне резко. Каким испуганным выглядело ее милое, юное лицо, как округлились вдруг серые озера-глаза этой девчушки. Но теперь уже ничего не попишешь. Черт, не надо было связываться с этим санвзводом. Температуру решил полечить… И еще этот капитан, будь он неладен, сбил его с толку. Есть приказ ПНШ, старшего по званию, который он должен выполнять. И если сказано ему – встречать пополнение на полустанке, значит, там он и должен быть.

Федор тогда на полустанок все-таки успел, чем заслужил удивленную похвалу со стороны Нечитайло. И в штабе его сразу зауважали, видимо, с подачи того же зама по строевой и ПНШ первого. Наглядно проявил офицер сознательность и ответственное отношение к делу, так сказать, с первых часов пребывания в батальоне. В лютую стужу, несмотря на мороз, вьюгу и температурную простуду, встретил новобранцев для своего взвода самолично, не перекладывая это дело на плечи сослуживцев.

Правда, первая ночь в батальоне стала для Коптюка сущим адом. Крупный озноб стал трусить его уже вечером, и в голове гулко бурлила температура кипения. Но он переносил все стойко, на ногах. Один лишь раз сорвался, когда застал у Степаниды этого окруженца из новеньких. Тот, со слов санинструктора, жаловался на боль в ноге, а старший лейтенант выгнал его. А в глубине души просто разозлило его, что вот намеревался Коптюк увидеться со Стешей с глазу на глаз и извиниться перед ней за свое грубое поведение. А этот «переменник» все планы его нарушил. Размотал перед санинструктором свои грязные обмотки. И сам этот Гвоздев весь будто замшелый, перемороженный, с отсутствующим выражением бесцветных, потухших глаз на небритом осунувшемся лице. А Стеша, вся такая чистенькая, хрустящая, вынуждена своими ручками чистенькими дотрагиваться до его грязных штанов. Вывел его из себя этот Гвоздев.

Коптюк считал неопрятность первым признаком ненадежности бойца. От нее – первый шаг к трусости. Отсюда и отсутствующий взгляд, верный признак внутреннего разлада. Под Харьковом, во время панического отступления, и позже, не раз и не два, встречал он много таких. По первому взгляду на такого воина становилось ясно, что силу духа он если и имел, то растерял окончательно и теперь подобен щепке, брошенной в мутный речной поток – куда вынесет, туда и ладно. Подчиняется он не приказам командира, а мокренькой, дрожащей зверюшке, затаившейся в самом его нутре, имя которой трусость. Вот почему он накричал на этого нытика Гвоздева. Тоже еще бывший офицер называется…

XVII

Все-таки кружка спирта, выпитая вечером в офицерском кругу, немного помогла. Потом, когда его сознание, измученное бредовым полузабытьем, на пару часов погрузилось в подобие сна, на него навалился все тот же, единственный его кошмар.

За те шесть месяцев, что Федор был на фронте, он был дважды ранен. В первый раз, в октябре 42-го, он вернулся на передовую, едва залечив неглубокое, но болезненное, осколочное ранение в плечо. Сбежал обратно в батальон прямо из дивизионного медсанбата, как только узнал, что его боевых товарищей перебрасывают под Сталинград.

Второй раз осколок и сильная контузия настигли его уже на Волге, зимой, во время ожесточенного боя за стометровую береговую полосу твердой, как железо, земли. Береговой грунт промерз настолько, что вражеские мины, взрываясь, не оставляли воронок, а только сковыривали и сметали белый твердый наст, обнажая желтую землю…

После Сталинграда для Коптюка минуты, ночи и дни его бытия начали вести свой отсчет по-другому. Как бы далеко в течение дня ни удалялся он делами, мыслями, памятью от тех событий, волжский бой настигал его снова и снова, во всех своих подробностях, в каждом движении бесновавшейся смерти. Круг времени все время замыкался. Это случалось обычно бессонными ночами или во время сна, больше похожего на забытье, когда черный мешок ночи наполнялся и пучился бесконечно множащимися кошмарами.

Но настигало и днем, особенно когда что-то выводило Федора из себя, когда эмоции вдруг резко выплескивались из берегов. И тогда сознание вдруг застилала красная пелена, и следом приходил бой, обрушивался на него всей своей грохочущей тяжестью. Такое теперь случалось с ним часто. Постоянно.

XVIII

Немцы остервенелой шеренгой набегают снова и снова. Грохот, крики, чья-то каска катится по снегу, чья-то красная, горячая кровь заливает глаза. Это его кровь или того немца, который хрипит на земле, выкатывая из глазниц белые, как снег, белки, отчего кажется, что в голове у фашиста две симметричные дыры, и они просматриваются насквозь…

Враг так и не сумел тогда сбросить его ребят на волжский лед. Береговая кромка из белой превратилась в черно-красную – покрытую трупами и минометными воронками, кровью убитых и раненых. Сначала стрелки Коптюка отбивались с помощью гранат, пулеметов, гулких очередей ППШ и сухих винтовочных выстрелов.

Позади, пробитый вражескими минами и гранатами, серо-стальной панцирь льда зиял мутно-зелеными прорубями. Растревоженная река, хищно ощерившись на берег своими пробоинами, накатывала ледяной волной, полной битого, как стекло, крошева.

Потом закончились гранаты, потом умолк ручной «дегтярев» красноармейца Баскакова, потом пошли одна рукопашная за другой и снова начиналась стрельба, потому что бойцы Коптюка, наскоро обтирая кровь врагов со своих пальцев, ладоней о шинели и сделавшийся красным снег, брали добытые в рукопашной схватке вражеские гранаты и винтовки. Из двадцати семи человек взвода, которым командовал Федор, после суток не затихающего боя в живых осталось только пятеро.

Еще в полдень осколок от разорвавшейся мины рассек ему левую щеку и полоснул по уху. А Федор думал, что это пот, горячий, соленый на вкус, заливает ему глаза, разъедает зрачки, не давая видеть опять наползающих немцев. И он, не чувствуя боли, отирал горячее, липкое с лица, прямо по лицу, а Коля Рябушкин, его замкомвзвода, хватая его за рукава шинели, истошно кричал, что командира убили. А ведь убило в этом бою все-таки Колю Рябушкина, позже, изрешетило осколками. А он остался жить…

Кто-то из своих, тоже еще живых, отер ему кровь с лица пригоршней снега, помог перевязать рану. Он не ушел с рубежа, продолжая стрелять из трофейного немецкого автомата, который после тяжелого ППШ прыгал непривычно легким, обжигающе холодным куском железа, разбрасывая сухо кашляющие короткие очереди.

Он не ушел с рубежа… Потому что отходить было некуда…

XIX

– Товарищ старший лейтенант! Федор Кондратьевич!..

Женский голос настойчиво окликнул его еще раз. Коптюк остановился, оглядываясь и не сразу соображая, что из глубины нахлынувших воспоминаний его вынесло на поверхность дня сегодняшнего. Навстречу старшему лейтенанту подходила Стеша. Она улыбалась.

– Что ж вы идете и не слышите?! А я вам кричу… – с ходу огорошила его санинструктор вопросом.

Коптюк растерянно остановился, глядя на девушку, которая торопливым шагом приближалась к нему со стороны рощицы. Она шла со стороны деревеньки, в которой разместились штаб батальона, санвзвод, обозы штрафников и прочие подразделения обеспечения. Сразу и небо словно посветлело. Уже вблизи старший лейтенант разглядел, что вид у нее был усталый, даже изможденный. Как будто всю ночь не спала. Но юность брала свое, освещая милое личико девушки светом непобедимой свежести.

– Я, собственно… – выговорил Федор, запинаясь.

– Да я в курсе… – сказала Стеша с тем жизнерадостным тоном в голосе, от которого старший лейтенант вдруг напрочь позабыл все свои тяжкие, болезненные думы. – Дерюжный мне сказал, что вы меня ищите… А я вас и сама нашла…

Милое, открытое лицо санинструктора озарила светлая улыбка. Сердце Федора забилось чаще, и теплая волна пошла от груди по всему телу. От этого тепла, от голоса Степаниды, от того, что он мог ее видеть, Федору вдруг показалось, что бесконечная усталость – сухой остаток вчерашнего многочасового боя – отступила, вместе с войной, оставив только их двоих на всей планете.

– Я… да… хотел… увидеть вас, товарищ санинструктор… – глухо, с трудом выговорил Федор.

Не в силах совладать с волнением, он поднял голову и посмотрел наверх.

– Смотрите, тучи как будто расходятся…

– Вы хотели меня видеть?.. – переспросила Степанида. – Дерюжный уже сообщил мне эту новость. И зачем же вам понадобился санинструктор? Чтобы тучи разгонять? А ведь здорово было бы, если б солнышко выглянуло. Так хочется солнышка… И чтоб уже весна наступила. Вот всю ночь глаз не смыкали. Раненых много. После вчерашнего… Тяжелые есть… Очень… Трое у доктора под руками скончались…

Стеша перечисляла все эти страшные подробности бессонной ночи механически, без всякого эмоционального сопровождения. Наверное, просто не осталось на это сил. Что ж он, дубина, стоит и мучает ее тут разговорами? Федору захотелось вдруг обнять девушку крепко-крепко, подхватить на руки и уже не отпускать, укачивая ее, защищая ее тихий сон от всех на свете…

– А вам, товарищ старший лейтенант, не хочется?..

– Чего?.. – не понимающе переспросил Федор.

Глупо прозвучал его вопрос. До чего же глупо он себя ведет!..

– Солнышка!..

В смеющемся голосе девушки появились еле заметные нотки насмешки. Какого черта он так смущается? Известное дело, девушки любят тех, кто не теряется и не мямлит. Сказать, во что бы то ни стало надо сказать, как на него действует ее смех и ее голос, взгляд ее бездонных серых глаз. Взять ее за руки, поцеловать ее пухлые, будто от какой-то девчоночьей обиды, надувшиеся губы.

– Что же вы молчите, товарищ старший лейтенант. Или язык проглотили? – продолжала, еще более озорным тоном, Степанида. – Коли так, так вам надо к нашему доктору обращаться. Язык – дело серьезное…

XX

Она будто дразнит его, насмешничает. А он выглядит совершенно по-дурацки. Ну, уж смеяться над собой он не позволит.

– Солнышко – это хорошо, товарищ санинструктор… – сухим, лишенным всяких эмоций, тоном выговорил Коптюк. – Да только, если тучи разойдутся, – жди фашистских летчиков. Сразу налетят…

Федор на долю секунды умолк, потом снова продолжил:

– Я, собственно, хотел вас увидеть… чтобы… ИПП… необходимо на бойцов получить пакеты… индивидуальные перевязочные пакеты…

– Эх вы, Федор Кондратьевич… Я-то, дура, подумала… – вдруг, фыркнув, с досадой и самой настоящей сердитостью ответила девушка. – А вы – ИПП… И завели свое санинструкторда санинструктор… Уж будто и помнить забыли, как меня зовут…

Наступила такая длинная и тягостная для Коптюка пауза, что, казалось, лучше ему подняться сейчас в атаку на пулемет, чем стоять вот так и слушать, как вздымается и опадает от тяжелых вздохов ее грудь.

– Вы меня простите, Стеша… – вдруг, совершенно искренне, выговорил Коптюк. – Не умею я эти… словеса плести… Простите… Стеша…

Лицо девушки снова просияло, как солнышко, что вышло из-за набежавшей, откуда ни возьмись, серой тучки. Федор протянул руку и осторожно, как драгоценность, взял руку Степаниды. Она действительно оказалась хрупкой и нежной на ощупь и холодной, как ледышка.

– Вы совсем замерзли, Стеша… – проговорил Коптюк.

– У меня всегда холодные… – засмеялась в ответ девушка. – Значит, муж красивый будет… Бабушка моя так всегда говорит…

Смех ее вдруг осекся, и она умолкла. Федор придвинулся ближе, не отпуская ее доверчивой ладони. Глаза ее заблестели совсем близко, распахнулись перед ним, как два бездонных озера.

В этот момент раздался топот приближающихся шагов. Мимо них бегом, припадая на левую ногу, шаркал подметками по земле боец. Коптюк сразу узнал его. Это был «переменник» из его взвода, тот самый Гвоздев, из окруженцев. При появлении в поле зрения другого старший лейтенант инстинктивно отпрянул от девушки, но руку ее так и сжимал, машинально.

Боец бежал мимо, даже не замечая пару, стоявшую среди деревьев. Но его узнала и Стеша.

– Гвоздев!.. – окликнула она, одновременно с усилием освобождаясь от рукопожатия офицера.