355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Роман Подольный » Планета Правда » Текст книги (страница 1)
Планета Правда
  • Текст добавлен: 6 сентября 2016, 23:21

Текст книги "Планета Правда"


Автор книги: Роман Подольный



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

Подольный Р
Планета Правда

Роман Подольный

Планета Правда

1

– Люблю москвичей! – будто бы сказал один кавказский поэт собравшимся у него приятелям. – "За то люблю, что, когда они у нас,– они наши гости, и когда мы у них – они наши гости"

Эту байку мне рассказали на Внуковском аэродроме.

И в Ереван я прилетел на этот раз настороженный: за каждым своим шагом следил, а в каждом кафе или ресторане хватался за бумажник, точно ковбой за револьвер,– чтобы успеть первым.

Прежде считал, что южане любят показать пришельцу широту души – пусть порою из не слишком похвального желания пустить пыль в глаза. Теперь же я жадно ловил признаки удовольствия на лицах сотрапезников, когда те обнаруживали, что расплатиться я "успел первым". И не верил, даже ясно читая на этих лицах разочарование, а то и обиду. "Э, нет! Вы наши гости..."-твердил я про себя, поднося пышные букеты и коробки конфет сотрудницам института, куда был командирован, женщине-инженеру на опытном заводе, случайным знакомым, зазвавшим меня в гости.

Денег с собой оказалось довольно много. Благо! Копились на кооператив чтоб нам со Светкой было где зажить своим домом. Но во время моей предыдущей командировки она, Светка, благополучно подала заявление в ЗАГС. Поскольку же в одиночку делать это еще никому не удавалось, то в партнеры себе выбрала Вовку, которого я звал именно так, опираясь на более чем двадцатилетний опыт общения (начиная с детского сада).

А заведующим отделом в моей газете сделали парня, работавшего здесь на добрых полгода меньше меня. Сделали после того, как я на летучке в пух и прах раздолбал позицию газеты по одному спорному вопросу. Очевидно, для главного редактора этот вопрос спорным не был.

Командировка должна была дать мне передышку и вот не дала, а уже подходила к концу... Дела переделаны, нужные встречи -позади, самолюбие свое кое-как потешил, покоя – не нашел...

В последний ереванский день ноги сами понесли меня на окраину города. Сюда еще не добрался всерьез городской трест благоустройства– или как он там называется? – и грубый булыжник мостовой не успел прикрыться асфальтом, а между увитыми диким виноградом двухэтажными домиками выпирала к самой дороге ничем не прикрашенная серая скала; на булыжнике, скале и виноградной зелени густо лежала-до дождя-желтая пыль.

Я шел – и представлял себе, как соотечественники большого поэта говорят между собой о заезжих москвичах; как Светлана объясняет поддакивающему Вовке, что я всегда был несколько инфантилен; как главный редактор озабоченно покачивает головой выспрашивая у сотрудников, что у меня с ними за отношения, да и вообще-уживчив ли я...

Не понимают люди друг друга, обманываются и обманывают, и ничего с этим не поделаешь. Сколько ни крой ложь во всех ее разновидностях: во здравие и во спасение, в крупном и мелочах, другим и себе...

Ох, была бы телепатия! Сколько о ней пишут – а толку? Конечно же, чисто лженаучная идея. А мы-то точно по науке живем: думаем одно; говорим другое, делаем третье.

– Не надо,– услышал я у самого уха негромкий голос.– Не надо так считать.

Слова звучали как-то слишком ровно (впрочем, это-то я понял много позже, хотя некую странность в речи уловил сразу, еще не успев осознать, чем именно вызвано ощущение "странности").

Итак, я, ко всему, начал думать вслух! И меня услышали. Хотя чего-то в этом роде можно было, конечно, ожидать при моем нынешнем настроении.

– Почему же не надо так считать? – я круто повернулся.

Невысокий широколицый человек лет тридцати кивал мне головой, держась на довольно далеком расстоянии – дальше, чем мне показалось, когда его монотонный голос зазвучал вроде бы над самым ухом.

– Да потому так считать не надо, что дело по-другому обстоит.– Он все кивал и кивал головой, щурился, улыбался, всячески демонстрируя мне свое расположение. И, пожалуй, чересчур демонстрировал. Не верил я этой слишком выразительной улыбке, слишком многочисленным кивкам, слишком добродушному прищуру глаз. Да ничему и никому сейчас не верил, как не верил всю последнюю неделю. Ах, он мысли мои подслушивает, в душу лезет. Я медленно сжал кулаки, сжал так, что почувствовал боль в суставах пальцев. Вот я его сейчас...

Да, велик соблазн – обрушить на случайного встречного свои претензии к судьбе, сделать собеседника ответственным за все сделанное другими...

– А этого тоже не нужно,– улыбка не исчезла, но и расстояние между нами осталось прежним, хотя я решительно шагнул вперед. – Вы огорчены и раздражены, давайте лучше я поговорю с вами, а не вы со мной. Кстати, за этим вот домиком есть садик с платаном посередине, отдохнем в тенечке, ладно?

2

Платан там был – как раз посредине маленького ухоженного садика, и была скамейка под платаном.

Я опустился на нее, и вдруг почувствовал... нет, понял, что сижу не на скамейке в тихом узеньком дворике ереванского дома, а в амортизационном кресле космического корабля. Что здесь, кроме меня, штурмана – Младшего, еще механик – Средний и капитан-Старший.

Я оставался собою, человеком, познавшим горечь, которую приносит измена любимой, боль от предательства друга, и я был одним из тех, у кого за всю жизнь ни разу не было даже повода усомниться в ком-нибудь из близких или далеких. Каждый из моих спутников, любой из жителей моей планеты равно был открыт мне-или открылся бы по первому моему зову.

Мы смотрим на экран, где все расширяется и расширяется диск с расплывающимися пятнами облаков. Вот она, первая планета, до которой смогли долететь синфяне. Но я не радуюсь. Мы не радуемся. Разумной жизни здесь нет. Иначе датчики корабля отметили бы присутствие информационного все-поля еще на расстоянии по крайней мере в сотню диаметров этой планеты. Мы прилетели в пустыню. Создает все-поле коллективный разум. И вне все-поля не может жить разумное существо.

Сотни лет, как на Синфе строят космические корабли. Но первыми к звездам летели мы. Лишь к нашему времени удалось создать искусственную концентрацию все-поля в объеме корабля, концентрацию, достаточную, чтобы экипаж из трех человек смог продержаться годы полета.

И мы полетели, выдержали, достигли. Зачем?

Я уже не смотрю на экран. Штурман тоже. Но капитан смотрит. И это его глазами я и штурман увидели светящиеся скопления строений, связанные прямыми отрезками. Очевидно, линиями транспортного сообщения. Разум? А датчики-испорчены? Других объяснений не могло быть.

И тут глазами землянина я увидел вдруг еле заметное изменение на лице Старшего. А как синфянин, почувствовал всем телом его радость. Капитан смотрел на регистратор все-поля. Диск его менял цвет – медленно, неуверенно, но менял. Все-поле у планеты было.

Ничтожное, слабое, но за нас были годы тренировок – и природные способности, которые и привели именно нашу тройку на борт первого звездолета. Мы выживем.

В вечном изгнании. Потому что никогда, никогда не удастся в таких условиях создать нужную для обратного полета концентрацию все-поля.

А здешний разум? Как он может существовать при такой малой напряженности все-поля? Как местные разумные вступают в контакт друг с другом? Как возник социум из существ, друг друга не понимающих?

Капитан представил себе лицо ведущего антрополога Синфы. Это лицо, такое знакомое, тут же всплыло и перед Штурманом и Механиком. Они вызвали из памяти любимую мысль их общего наставника:

Только случайная мутация, давшая первобытному свирепому дикарю орган для генерации все-поля и прямой связи от мозга к мозгу, позволила нашим предкам создать общество, спаянное взаимным пониманием. Пониманием, которого были лишены, как лишены и поныне, все остальные твари на Синфе.

Да, так учила синфянская aнтpoпология, так учили нас троих, так было, и есть, и должно быть всюду, где эволюции удается вырастить разум.

– Может быть, здесь для общения достаточно и такого ничтожного уровня? – Механик был оптимистом. Капитан усомнился. Я же был так потрясен нашим открытием, что воспринимал их мысли слабо, они скользили у самого края моего сознания. А мое второе "я", вернее же – первое, земное, с удивлением смотрело на лица Капитана и Механика. Совсем, совсем человеческие, земные и в то же время неподвижные, словно у статуй, брови не поднимаются, не искривляются, улыбка не раздвигает губы. Ну да, нам, землянам, нужна мимика как спутник беседы, она дополняет речь, обогащает оттенками – к чему же это нам, синфянам, и без того понимающим друг друга.

3

О, мы научились улыбаться, морщить лоб, двигать бровями. Как научились и говорить. В конце концов, Всего лишь двести тысяч синфянских лет назад наши предки это умели. Воздействие на собеседника через все-поле приходилось применять лишь изредка. Иначе от нас потребовалось бы слишком большое напряжение, слишком пристальное внимание к этой стороне дела, а у нас ведь были и другие задачи.

Да, земляне, как наши далекие предки, пользовались словами для передачи мыслей. И это у них называется передачей мыслей!

Землянин говорит другому землянину: "Здравствуйте", но это всего лишь следование древнему обычаю, а не осмысленное пожелание победы над болезнями. На вопрос же "Как поживаете?" никто и не ждет сколько-нибудь вразумительного ответа. Но хуже другое. Земляне так часто думают одно, говорят другое, делают...

Тут я-землянин сообщил своему синфянскому "я", что оно может не продолжать – у меня хорошая память и на Земле я живу несколько дольше него.

Что происходило дальше? Ужас пришельцев перед открывшейся им чудовищной ситуацией был смягчен жалостью к землянам, а потом и оттеснен ею. Слишком людьми, пусть обделенными судьбой, были хозяева планеты, чтобы гости решились предоставить землян той горькой участи, на которую обрекли братьев по разуму случайности эволюции. Земле надо помочь!

Все-поле у планеты, пусть ничтожное, есть, а генерировать его могут только разумные существа. Значит, в зачатке земные люди этой способностью обладают и даже, неведомо для себя, пользуются. А всякую способность можно развить, как развили в себе сами Синфяне владение земной речью.

Понадобятся многие годы и отчаянные усилия? Но эти годы у нас есть, а сил ради такой цели не жалко. Мы обязаны сделать планету лжи планетой Правды.

Конечно, на каждого из прилетевших синфян приходится примерно по полтора с лишним миллиарда будущих учеников. Многовато... Но тем более гордились мы трое своим решением. Надо разработать только систему обучения, затем наши собственные ученики сами станут учителями; законы геометрической прогрессии сократят сроки решения задачи... Земля будет спасена! И, по древнейшему и простейшему из великих этических законов, это спасет и самих пришельцев. Возросшее все-поле даст нам возможность вернуться домой. Если доживем.

(Как я-землянин обрадовался, что синфяне приняли именно такое решение! Представил себе мир без лжи, даже невольной-словно она бывает невольной, даже во спасение – как будто ложь может что-то спасти, мир без шпионов и дипломатов, без преступников и изменников, мир открытых сердец и простых душ!..)

С чего начать? Что нужно сразу, немедленно?

Первое: контакт с учеными, причем прежде всего – с теми, кто знает, насколько разнообразны земные люди.

Второе: изучение отклонений от местной физической нормы, с тем чтобы обнаружить людей, особо активно генерирующих все-поле.

Третье: активное общение с детьми, наиболее пластичной частью всякого общества; цель – уяснение, насколько возможно усилить генерацию все-поля направленным воспитанием.

Три пути. Потому что нас трое.

Капитан, Старший, стал сотрудником научного института народоведения. Механик, Средний – врачом в больнице. Штурман, Младший – учителем. Документы? Техника, взятая с Синфы, документов не знающей, справилась с полученным заданием.

4

...Как эта женщина разговаривала со мною-врачом. И что она думала! Я уже привык за время работы к земной жестокости, и все-таки мне было не по себе. Да, ее отец долгие месяцы лежал без сознания, и она проводила возле него целые дни, с утра до вечера. Да, ей пришлось уйти с работы, "запустить" сына-школьника, она теряла друга, за которого надеялась выйти замуж.

Все это она говорила и думала-растерянная, измученная, опустившаяся. Как я пожалел бы ее,

Если бы не прочел неотвязное, повторяющееся, страшное: "Лучше бы умер".

Я ПОМНИЛ, каким был перед смертью мой отец. Он знал все, что знал я, наши горести были общими, отец ушел, зная, что я продолжаю его путь, и моя боль смягчалась тем же сознанием. Но если бы я мог продлить его жизнь!.. Какое счастье для таких людей, что они не читают мысли друг друга.

– Вы же можете ходить сюда пореже,– ответил я, опустив глаза: я ее боялся. А женщина попросила ночной пропуск в больницу. Она хотела быть рядом с отцом и ночью. Хотела? Да. Она не лгала. А раньше, только что, даже в эту самую секунду? Я же знаю, вижу... Чему тут верить? Неимоверно сложно сознание людей, лишенных светлого дара мысленного общения. Можно прийти в отчаяние, пытаясь сколько-нибудь в этом разобраться. Как они могут понимать друг друга? И самих себя?

5

Я иду вдоль стены с длинным рядом дверей, помеченных номерами и украшенных табличками. Неловко обхожу встречных. Мне не по себе. Никак не могу привыкнуть, что мои мысли и чувства никто не может услышать, если я не заставлю двигаться губы, язык и голосовые связки.

Обеденный перерыв еще не кончился, а взятые из дому бутерброды уже съедены, и в институтском коридоре толпятся все – от лаборантов до директора. И все они говорят. Это ужасно. Но меня оглушают и пугают не звуки, вернее, не одни звуки.

О чем только не думают эти странные люди! Их перепутанные мысли сбиваются в голове несчастного гостя в липкие клубки.

"У кого занять трешку?" "Эх, почему я раскопал не тот курган, а соседний!" "У Норы день рождения, а меня не пригласила... Позовет... или?" "Где Инка такое платье отхватила?.." "Еще четыре часа вкалывать" "Сергей Сергеевич хмурый ходит – на пенсию пора, да не хочется..." "Не болит ли у новенького сердце?"

А, это уж – про меня. Улыбаюсь, придаю себе бодрый вид, успокаиваю веселым взглядом – кого? Не разберешься в этой толчее.

Вот и дверь с нужным номером. Вхожу. Комната пуста. Ну да, все же в коридоре. Сажусь за тот из пяти столов, поверхность которого свободна от книг и бумаг.

Слегка облупленная дверь отгораживает меня от клубящихся в коридоре смерчей мысли и чувства. Низкая напряженность все-поля имеет в данном случае свои преимущества. Даже такое небольшое расстояние и такая ничтожная преграда дают возможность если не отключаться полностью от чужих забот, то хоть недолго подумать о своих собственных. Очень недолго.

Дверь открывается... Какое счастье, что синфянская эволюция не позаботилась о развитии мимики! Лицо мое умеет принимать лишь те выражения, которые мы успели освоить. Так что растерянным выглядеть я не могу. Только: вежливым, внимательным, серьезным. Да еще серьезным с легкой улыбкой на губах. Знакомлюсь, жму руки, слышу слова, принимаю мысли.

А потом меня втягивают в общий разговор. Сегодня защищает диссертацию сотрудник соседнего отдела. Мои новые знакомые не стесняются в выражениях.

– Компилятор.

– Если не плагиатор.

– Да нет. Просто бездарь.

Мысли... По значению они со словами не расходятся. Только намного резче и грубей. И на том спасибо. Говорят, пора идти. На ту самую защиту диссертации. Что же, пойдем.

Зал с возвышением, на котором стоит длинный стол. В зале сидят на стульях, соединенных планками, у стола – на обычных стульях. Рядом со столом – кафедра. За нею стоит маленький человечек с испуганным лицом. Читает текст, время от времени выходя с указкой к большой карте, висящей на стене.

Слушаю, ловлю мысли, разбираюсь в ситуации. Итак, люди за столом ученый совет. Это они решат, присуждать ли степень. Один член ученого совета – из моей комнаты. Тот, кто недавно сказал: "Просто бездарь." Его соседи... Я принимаю мысли: "Кто же всего этого этого не знает?.." "Повторяется молодой человек..." "Не сам же он получил эти цифры. Никогда не поверю..." "А вот Николай Васильевич просил помочь этому дурачку. Но– не могу..."

Отношение людей в зале недоброжелательно. И эта недоброжелательность растет с каждой минутой.

Маленький человечек кончил говорить. Присаживается у края стола, не выпуская из рук указки.

– Слово – объявляют, -предоставляется оппонентам.

Те выступают вяло и неуверенно– "с одной стороны, с другой стороны". Что-то мешает им говорить искренно, но и поддерживать человека они не расположены.

А он боится. Боится, что напомнят об одной малоизвестной статье, откуда взята – без ссылки – важная идея. Боится сравнения своей работы с какой-то диссертацией, защищенной на ту же тему пять лет назад в Ростове. Боится, боится, боится...

Судьба диссертации предрешена, и все это понимают, даже диссертант, лицо у него уже не испуганное, а обреченное.

Впервые я ощущаю, что разделяю чувства землян, что я, пусть на час, такой же, думаю так же. Это приятно. Очень.

– Кто из присутствующих хочет выступить?

Поднимаю руку.

Встаю. Говорю. То, чего он боится, именно то. Лицо человечка теперь нельзя назвать даже обреченным... Он уничтожен, стерт с лица земли, его нет – ни заседании, ни в институте, ни во Вселенной.

И тут на меня обрушивается из зала волна жалости. Жалости к человечку, которого на самом деле нет. За что его жалеют? Что изменилось?

Они же и так всё понимали, даже если не всё знали.

Растерявшись, обрываю выступление.

И тут же над залом поднимаются руки. Одна, другая, третья... Просят слова, настаивают, требуют. И – говорят!

Мой сосед по комнате, сказавший полтора часа назад о диссертанте "бездарь" и только что предвкушавший, как проголосует "против", бурно восхищается важностью темы, потом запинающимся голосом что-то бормочет о крупном вкладе. Бормочет и сердится на себя. И – на меня. На меня намного больше.

Потом выступают еще четверо. И каждый, запинаясь, хвалит диссертанта! Каждый лжет. И сам это понимает. И все вокруг тоже понимают. И принимают.

...Я опять в нашей рабочей комнате. Соседи на меня не смотрят. А я отключился, сделал так, что не различаю их мыслей,– и без того чересчур хорошо представляю себе, что они обо мне думают.

Дверь хлопнула – вошел член ученого совета.

– Эх вы! – сказал он мне.– Это надо же – я проголосовал "за". И еще одиннадцать человек. Ваша заслуга! Кто же не заступится, когда на его глазах о человека вытирают галоши? Удивительно другое: пятерым хватило стойкости подать голоса "против". Вот у кого сила воли! Завидую.

Все почему-то расплывается у меня перед глазами. Провожу по ним рукой. Она влажнеет. С недоуменьем смотрю на ладонь. Ах да! Здесь это называют слезами. Значит, жалость на Земле cильнее, чем гнев, милосердие важнее справедливости.

Достаю зеркальце, перед которым столько тренировался в мимике. Мои губы снова раздвинуты и изогнуты в улыбке – но совсем другой, чем та, безразлично-вежливая, выработанная трудом и терпением.

Лжецы,– думаю я.– Какие лжецы! – и смеюсь. Впервые в жизни. С удовольствием.

6

Теперь я был учителем. Одним из учителей. Да, моим коллегам трудно здесь работать. Особенно этому. До чего он боится своих учеников! У него буквально поджилки трясутся, пот проступает по всему телу в начале каждого урока. Он сжимает кулаки, всаживает ногти в ладони, сдерживает крик боли, стоит школьнику заговорить вызывающим тоном... Конечно, с точки зрения синфянина здешние дети представляют собой нечто ужасное. Да и могут ли существа, живущие в атмосфере лжи и лицемерия, быть другими? Но-испытывать подобные чувства к несозревшим разумным существам? Даже местная мораль, точнее, то, что заменяет ее у землян осуждает такое отношение к детям.

Я несколько раз заглядывал в душу этого "педагога" – и тут же отшатывался в ужасе. Но тут над одним из его учеников нависла угроза исключения. За проступок невероятный, в нормальном обществе невозможный, да и в этом-то – нестерпимый. И что же? Мой коллега перед педсоветом объявляет случившееся мелочью! И призывает продолжить воспитание "заблудшего" с опорой на его класс. Там ведь, оказывается, чудесный коллектив (а ведь он и во время выступления на педсовете вспоминал их лица со страхом...), совершенно замечательные дети!

Лицемерие? Ложь? Нет ведь. Он любил их, любил...

7

Я-землянин был Младшим на скамейке вечернего парка, когда обнял девушку с тонким, постоянно изменяющимся лицом, таким непохожим на каменные лица синфянок. Я ухаживал (так это называется здесь) за нею уже несколько недель.

И в любви они тоже обманывают друг друга. Мужчине понравилось лицо женщины, ее тело показалось соблазнительным – и вот она слышит, что прекраснее ее нет на свете, и умнее тоже нет, что самое удивительное в ней душевная тонкость...

Мужчина говорит слова, в которые не верит. И женщина тоже не верит тому, что слышит. Но радуется лжи – пока не перестает отличать ее от правды и не начинает считать, будто он искренен; а мужчина тем временем убеждает себя в справедливости собственных похвал. И если обоим удается обратить ложь в правду, то возникает взаимная любовь...

Я-синфянин не хотел заглядывать в мысли и чувства своей девушки. Потому что боялся того, что мог бы увидеть. И с самого начала нашего знакомства оградил себя мысленным барьером, какие умеет строить каждый из синфян, правда, строить сравнительно ненадолго.

...А ведь что-то есть в этом и притягательное: сказать о любви, не зная, разделяют ли твои чувства. И замереть, ожидая ответа, и услышать: да, она любит, никого не любила раньше, верит, что будет счастлива.

И в это мгновение рухнул мой барьер, да и зачем было его теперь поддерживать? – и вместе с ним вера в возможность счастья. Ей было сразу и хорошо и тоскливо, смешивались надежда и ожидание разочарования, страх и восторг, радость – и болезненные воспоминания о руках и губах кого-то другого. Я был ошарашен этой разноголосицей, оглушен этим взрывом, я почти терял сознание. На последнем пределе сил отчаянным рывком восстановил барьер – и услышал только одно слово: люблю – она повторяла и повторяла его.

Хотел вырваться, убежать, но тут барьер снова исчез, и вдруг я понял: она искренна Они меня любит! Или хотя бы думает, что любит. У землян ведь это не обязательно одно и то же.

Я с тоской вспоминал о том, как проста и ясна любовь на моей Синфе. Как проста и ясна там дружба. Как просты и ясны работа и сама жизнь. С тоской потому что знал: к этому нет возврата.

– Нет возврата,– отозвался мне издалека Старший.

– Нет возврата,– откликнулся Средний.

8

Я очнулся. Голова кружилась. Слегка знобило. Южная ночь отодвинула в сторону домик, приблизила к земле небо с горошинами звезд. Было прохладно. Человек-нет, синфянин-тревожно смотрел на меня.

– Простите, я не смог удержаться. Вы так же мучились от непонимания, как мы – в свои первые дни на Земле. И показались мне таким близким.

– В первые дни? А теперь – вы понимаете?

Он закивал головой:

–Да! – потом поправился.– Не всё, конечно. Но и то, чего не в силах пока постичь, притягивает,– он засмеялся. – Что, высокопарно получается? Вы-то стесняетесь точно выражать возвышенные мысли. Нет, я вас не сужу. Не нам судить тех, кто волен выбирать слова и поступки.

– Выбираем не лучшее.

– Ох! Нам тоже так иногда кажется. Но не удивились же вы тому, что я вам показал?

– Не очень. Я ведь человек Земли. Планеты лжи, как вы ее называли. Помогите же нам! На Синфе мы были бы вашими гостями, и здесь мы – ваши гости. Помогите! Чтобы у нас тоже чувство прямо превращалось в мысль, мысль в дело. Вам так легко и просто жить...

– Было легко и просто. Но разве простое лучше сложного? И какое разумное существо удовлетворится простым, когда знает сложное... Чувство – в мысль, мысль в дело! Да! Но между этими звеньями не остается места для выбора и решения. Ваша ложь – плата за право выбора.

– Дорогая цена!

– Но не чрезмерная.

– Значит, вы уже не хотите нас спасать?– только это я и понял, кажется. Синфянин покачал головой:

– Вы еще ничего не поняли. Не страшно. У вас будет время подумать. – Вы нашли способ вернуться на Синфу? И улетаете?

– Пока не нашли. А придется. Синфа должна узнать правду вашей планеты. Мы – выбрали!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю