Текст книги "Постовой"

Автор книги: Роман Путилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава шестнадцатая. Один душу мне спасает, другой тело бережет

Июнь одна тысяча восемьдесят восьмого года

«Статья 206. Хулиганство.

Хулиганство, то есть умышленные действия, грубо нарушающие общественный порядок и выражающие явное неуважение к обществу, – наказывается лишением свободы на срок до одного года, или исправительными работами на тот же срок, или штрафом до пятидесяти рублей, или общественным порицанием».

Уголовный кодекс РСФСР, 1960 год

Я мрачно гонял носком ботинка маленький камешек, наблюдая из арки управления почтовой службы за тремя веселыми парнями, что «отдыхали» на противоположной стороне улицы имени Вождя. Улица была центровая, многолюдная, власти города уже лет двадцать грозились сделать ее исключительно пешеходной, хотя бы по выходным дням, но… Несмотря на большое количество спешащих по тротуарам граждан, троих ребят как будто окружал невидимый кокон. Люди обходили их по широкой дуге, потому что громко разговаривающие и размахивающие руками парни внушали людям нешуточные опасения. Меня, стоящего в глубине арки, пока никто не видел, кроме почтового охранника, который, выглядывая из окошка проходной, сверлил меня бдительным взором. Но скоро придется выходить из укрытия и разбираться с молодой порослью, ибо такие ребята вечер спокойно заканчивать не умеют. Ну вот – кто-то из возрастных мальчиков задел рукой за плечо невысокого, квадратного сложения мужика, который, очевидно, пребывая в мрачном настроении, сознательно прошел к молодежи впритирку. А мне на хрен не нужна драка в центре патрульного маршрута. Я заспешил через проезжую часть, на ходу пнув по колесу не пропустившую меня «копейку». Квадратный мужик вдруг потерял интерес к выяснению, у кого больше… сила духа, и, развернувшись, поспешил прочь, а парни с интересом, перебрасываясь короткими фразами, отвлеклись на другой объект. Этим объектом оказался мой напарник, мрачно и целеустремленно спешащий к великовозрастным хулиганам. Дима сделал последние два шага, небрежно махнул рукой в сторону фуражки, очевидно, представляясь. Судя по ухмылкам ребят, обступивших сержанта с трех сторон, пиетета перед стражем порядка они не испытывали.

– Пятый, пятый, я седьмой, у нас три места в отдел, давай подъезжай, мы ждем, – заорал я в отключенный микрофон рации, подходя со спины к гражданам.

– Дима, ты у ребят документы проверил?

– Нет еще, – сквозь зубы процедил тот, видно, разговор не заладился с самого начала.

– Ребята, документы предъявите, будьте так любезны. – Моя ладонь повисла в воздухе.

После минутной паузы мне протянули серую корочку студенческого билета и потертый паспорт. На мой вопросительный взгляд третий парень, светловолосый, с меня ростом, судя по хитрым глазам, татарин, отрицающе помотал головой:

– У меня с собой документов нет.

– Точно?

– Да точно, говорю…

– Ты еще скажи – мамой клянусь. – Я резко протянул руку, ухватив за кончик какой-то картонный прямоугольник, предательски темнеющий в нагрудном кармане светлой рубашки с коротким рукавом. Ладонь хозяина запоздало накрыла мою руку…

– Руку опусти, а то карман оторвем. – Отцепляться от таинственной картонки я не собирался.

После недолгого колебания паренек опустил и руку, вперив в меня горящие злостью глаза.

Картонка из кармана оказалась удостоверением на право управления маломерным судном на фамилию Файзуллина.

– Говоришь, документов нет…

– Я забыл про них, правда…

– Да, да, мамой клянусь… Дима, продиктуй мне их данные, пожалуйста. – Я потянулся за служебной книжкой.

– Интересная у вас компания, студент, браконьер и мутный тип… Кражу из банка планируете или киоск с мороженым вскроете?

– Да вы что! Мы просто в одном дворе раньше жили, вот встретились….

– Короче, ребята, мне все равно на ваши радости, но вы другим людям портите настроение. Поэтому у вас два варианта проведения сегодняшнего вечера – если не можете себя контролировать, то сейчас поедете в отдел, просидите там три часа, успокоитесь, пиво, бурлящее в вас, выветрится. Потому что, не дай бог, здесь какой-то скандал или драка, то в первую очередь потом приедут за вами, все ваши данные у меня есть, вряд ли вам это понравится.

– Товарищи милиционеры, мы нормально будем себя вести, извините! Просто давно не виделись…

– Ну, тогда, студент с браконьером, можете идти по своим делам, главное, подальше отсюда. Или на той лавочке посидеть можете, а мы тут товарищу вашему пару вопросов зададим…

– За что судим?

– А откуда вы узнали?

– На вопрос отвечай!

– Восемьдесят девятая, часть первая, в магазин залез в деревне у бабки, выпивки не хватило. Но меня уже выпустили, я год в тюрьме, в хозобслуге, пробыл.

– Понятно. Иди, посиди на лавочке с друзьями, если ты не в розыске, махну рукой, удостоверение свое заберешь.

Когда притихшие дебоширы ретировались из нашего района, по нашей настоятельной просьбе перейдя пограничную улицу имени Народной власти, Дима спросил:

– А откуда ты узнал, что он судимый?

– У него в паспорте скрепки ржавые, а у несудимых – из нержавейки ставят.

Дима обиделся:

– Я у тебя серьезно спрашиваю….

– Дим, тебе на сборах рассказывали, ты должен помнить. У нас если ты осужден на срок свыше шести месяцев, то тебя из квартиры выписывают. И если ты видишь, что человек был прописан в любом районе, а выписали его в паспортном столе района имени Первого чекиста, то значит, что его выписывала паспортистка из СИЗО номер один.

– Я такого не помню, наверное, в наряде был.

– И второе, важное, что я прочитал, – надо фотографию на просвет смотреть. На обороте фотографии в паспортном столе твою фамилию пишут. Если фамилии на обороте фотографии и в паспорте не совпадают, то что-то не в порядке. Может, человек свою фотографию в чужой паспорт вклеил.

– О как! – Дима впечатлился и дуться на меня перестал.

– Дима, блин, давай решать, что с маньяком делать будем?

– Каким маньяком?

– Дима, не тупи. Маньяк, который под окнами аудитории затвор передергивает. Через две недели все студентки на каникулы разъедутся, и как мы его ловить будем? Даже если ты в аудитории заголишься, боюсь, маньяк на тебя не клюнет, ему студентки молоденькие нужны. Ты пока сегодня Лену «ужинал», командир приезжал, и уже не намекал, а прямо сказал, что если выполнение его поручения мы на осень отложим, он нам «бубенчики» оторвет.

– Паш, вот умеешь ты настроение испортить, нет в тебе присущей мне деликатности.

– Ладно, не бубни, пошли в кусты.

Инженерная разведка местности показала, что если в зарослях кустарника у учебного корпуса техникума кооперативной торговли одна тушка маньяка способна схорониться, то разместиться там силам правопорядка не удастся, нас было видно.

– Что будем делать? – Мой напарник, морщась, оглядывал окрестности, тщетно присматривая место для засады. – За углом спрячемся?

Я представил долговязого Диму, на протяжении пары часов в полусогнутой позе осторожно выглядывающего из-за угла на глазах у двух общежитий и одной жилой девятиэтажки… Даже не смешно. Если мы там «спрячемся», об этом будут знать даже в соседнем районе. Я оглядел ареал охоты на маньяка.

– Дима, у тебя кусок брезента есть?

– Нет.

– И у меня нет, но надо найти какую-нибудь тряпку.

Девять вечера, солнце скрылось за подступившими с запада низкими тучами. Вечерние сумерки опустились на город, время самое маньяковое. Я сижу на лавочке в соседнем дворе, внимательно вслушиваюсь в периодические щелчки в микрофоне рации. Вчера мы нашли хозяина белого «Москвича-408», припаркованного на обочине, в двадцати метрах от окон лекционного зала техникума, где как раз шла вечерняя консультация перед экзаменом. Сквозь заросли молодых кленов, уже покрытых нежными листочками, были видны освещенные теплым электрическим светом «французские», от пола до потолка, окна, ряды парт атриума, заполненные почти сотней девчонок, чьи стройные ноги притягивали взгляды. К счастью, я эту картину сейчас не вижу. Ее наблюдает другой счастливчик – мой напарник, в настоящее время скорчившийся на заднем сиденье белого «москвича», скромно стоящего напротив места грядущих событий. Владельцу автомобиля мы наплели леденящую душу историю о злодеях, которые сегодня вечером планируют лишить его железного скакуна дефицитных покрышек и зеркал. Поэтому Дима лежит, заботливо прикрытый сверху спущенным надувным матрасом (другой, подходящей по размеру тряпки у него дома не нашлось), и в небольшую щель приоткрытой задней двери наблюдает за кустами, периодически матеря меня, хитрожопого, так как за последние полчаса у молодого милиционера затекло все, начиная со скрюченных ног и заканчивая выгнутой шеей.

Через час ожидания в эфире раздались четыре щелчка тангентой, и я немедля выдвинулся на позицию. Когда я осторожно выглянул из-за угла учебного корпуса, то услышал, как негромко скрипнули петли дверцы белого автомобиля, и оттуда на четвереньках, как краб, стала выбираться темная фигура Димы Ломова. Дождавшись, когда Дима приблизится к кустам, я вдоль стены корпуса тоже двинулся вперед. Через несколько шагов стала видна затемненная сутулая фигура, копошащаяся впереди, среди упругих веток клена.

– Что тут у нас происходит? – громко задал я вполне уместный вопрос.

Мужской голос растерянно ойкнул, и фигура неизвестного стала шумно продираться через кусты, уподобляясь бешеному кабану, сметающему все на своем пути. Я сделал еще пару шагов и заглянул в окно. Добрая девушка, на которую «передергивал» маньяк, еще не поняла, что сеанс секс-терапии для полового страдальца был досрочно закончен. Моему нескромному взгляду открылись юные половые губы, выглядывающие сквозь тонкую ткань узких трусиков. Все это обрамлялось шикарной оправой их двух стройных ножек, обутых в синие босоножки на каблучке. Я легонько постучал пальцем по стеклу, и когда два распахнутых в изумлении огромных глаза добровольной секс-модели уставились на меня, сделал несколько восторженных хлопков ладонями. Тут стриптиз и закончился, ножки исчезли за партой, рыжеволосая девица с хвостиком, извернувшись стройным станом, уставилась на преподавателя, полностью игнорируя меня. Пришлось возвращаться к суровым будням. Дима стоял на дороге, вызывая автопатруль и придерживая за плечо понурого мужика в коричневом плаще. Я хотел взять познавательное интервью у эксгибициониста, когда какая-то неправильность, замеченная боковым зрением, заставила меня резко обернуться. С переходного моста, идущего над рельсовым хозяйством железной дороги в сторону улицы Заводской, вниз полетел какой-то куль, а на переходе, еле заметное в густой тени от решетки ограждения, стало перемещаться какое-то темное пятно, как будто там, вдалеке, двигался человек.

– Дима, «скорую» вызывай под переходной! – заорал я уже на бегу: – На рельсы человека сбросили.

К месту падения тела мы прибыли одновременно: я, с хрипом хватающий воздух и держащий в одной руке рацию, а в другой – спадающую на бегу фуражку и, бессильно визжащая пневматикой тормозов электричка. Увидев дорожку темных пятен, уходящую вслед за все еще двигающимся по инерции головным вагоном состава, и маленькую коричневую женскую туфельку, валяющуюся среди щебня насыпи, я остановился, а потом побежал на переходной мост. На последнем издыхании я перебежал на пустынную в это время улицу Заводскую, но никого и ничего не увидел. Когда я вернулся, среди железнодорожных путей уже стояли машины «скорой» и линейного отдела. Подойдя к капитану в форме, пишущему протокол осмотра, я доложил, что когда тело падало на пути, на мосту еще кто-то находился. Дознаватель внимательно посмотрел на меня, затем сказал, что укажет это в рапорте. По его глазам я понял, что никто ничего указывать не будет, что информация о неизвестном на мосту не нужна никому, когда есть типичная картина самоубийства на фоне расстроенных чувств или неразделенной любви. Димы на месте, естественно, уже не было. Наверное, уже прибыл автопатруль, и мой напарник поехал в отдел, оформлять задержанного маньяка. Мне оставалось нести службу еще больше часа. Тучи с запада заполонили все небо, деревья скрипели под порывами усилившегося ветра, электрические провода раскачивались, бросая на землю зловещие тени. Мне отчего-то стало очень неуютно на улице в одиночку. Казалось, что бесплотное черное пятно, замеченное мной на мосту, сейчас затаилось где-то в темноте, наблюдая за мной холодными, рыбьими глазами, решая, не рациональней ли отправить меня куда-нибудь, откуда нет возврата. Погруженный в мрачные мысли я шагнул за угол…

– Слушай, пожалуйста, никому обо мне не рассказывай, – отчаянный шепот в темноте заставил меня с матом отпрыгнуть в сторону.

Прижавшись к двери подвала, стояла высокая стройная девушка, кутающаяся в какой-то пиджак или как у женщин это называется, жакет, наверное. Из-под подола широкой длинной юбки выглядывали аккуратные ступни, обутые в синие босоножки.

– Что?

– Не говори никому обо мне, я в первый раз так сделала, я не такая, – рыжеволосая девушка стала всхлипывать. – Я с девчонками поспорила, сдуру…

– Тебя как зовут?

– Настя, Настя Шевцова.

– Настя, блин, я не собирался никому о тебе говорить, только больше не спорь на такое. А теперь иди домой, ты же вся дрожишь. А если заболеешь?

Настя обрадованно кивнула и побежала ко входу в общежитие. Взявшись за дверную ручку, она обернулась ко мне и еле слышно сказала:

– Должна буду.

Когда следующим вечером мы с напарником ввалились в фойе общежития, чтобы посидеть минут пятнадцать у телевизора, прежде чем двинуться на новый круг привычного маршрута, первое, что бросилось мне в глаза, был портрет молоденькой девушки, наивно смотревшей с большой фотографии с черным шелковым уголком снизу. Волкова Ангелина Сергеевна покинула этот злой мир в неполные семнадцать лет. Очевидно, что эта фотография была взята из личного дела, больно испуганно смотрела фотографируемая. Кто-то неслышно встал рядом. Я боковым зрением разглядел рыжую челку.

– Ты ее знала?

– Да, из нашей группы девочка. Сирота, только бабушка была у нее.

– Что у нее на шее под горлом?

– Это фигурка ангела, она ее всегда носила. Говорила, что это ее тезка и ангел-хранитель…

– ???

– Ну, Ангелина же это ангел!

– Ну да, понятно.

– Всем рассказывала, что фигурка старинная, от предков – дворян, осталась, но мне по секрету как-то призналась, что это ей бабушка на десять лет заказала у ювелира и подарила. Вот ложка, которую переплавили, была старинная, дед с войны принес.

– Что с ней случилось?

– Девчонки говорят, что она от несчастной любви вчера, напротив общежития, с переходного моста под электричку сбросилась. Как раз когда я тебя за подвалом ждала.

– Настя, а куда она могла пойти через переходной мост.

– Слушай, я же тебе только что сказала, от несчастной…

– Слушай, я тебе вопрос задал, ответь – к кому она могла пойти на Заводскую?

– Никуда она пойти не могла, бабушка у нее у Главного рынка живет. А больше у нее знакомых и не было. Она вчера с консультации отпросилась, покрутилась, а потом куда-то убежала.

– А несчастная любовь?

– Да не было у нее никого. Встречалась месяц с ровесником со двора, где она вместе с бабушкой жила, потом сказала, что он дурак, только слюнявит губами своими и в трусы руками лезет, больше ничего.

– Чего же она хотела?

– Ну, а сам как думаешь? Хочется в кино сходить и в кафе, пирожное поесть. И подарок какой получить или хотя бы цветы. А тут только в трусы дай залезть, и через девять месяцев получишь подарок.

– То есть только корысть, подарки, мороженое…

– Знаешь, вот ты вроде взрослый, а несешь…

– Что несу?

– Проехали!

– Нет, ты объясни.

– Хорошо. Вот смотри – ее бабушка содержала на свою пенсию, плюс какие-то копейки пенсии за потерю кормильцев. Ей бабушка только самое необходимое покупала, а ведь иногда хочется…

– Ты откуда знаешь?

– Мы с ней в группе две нищебродки были, теперь я только осталась.

– Ты что, тоже сирота?

– У меня родители в Сметанино. Знаешь, райцентр такой?

– Бывал там.

– Так вот, мои родители бухают по-черному, у меня еще два брата и сестра. Я, как восьмой класс закончила, в город рванула, сюда поступила. Здесь у меня проживание, стипендия повышенная, шестьдесят рублей, как отличнице, и питание во время практики.

– Отличница, говоришь?

Она взглянула мне в глаза, склонилась к моему уху и зло зашипела:

– Хочешь спросить, почему отличница постороннему мужику манду показывает? Так я тебе скажу. Жрать хотела. В этом месяце сестре подарок купила, вот без денег оказалась. Два дня чаем питалась. А тут поспорила на пятерку, вот так и получилось…

Настя ссутулилась и отошла в сторону, а я глядел в глаза ангелу на черно-белом фотоснимке, которого не уберег ее ангел-хранитель.

Глава семнадцатая. О вреде курения

Июнь одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года

«Статья 218. Незаконное ношение, хранение, изготовление или сбыт оружия или взрывчатых веществ. Ч. 2.

Ношение, изготовление или сбыт кинжалов, финских ножей или иного холодного оружия без соответствующего разрешения, за исключением тех местностей, где ношение холодного оружия является принадлежностью национального костюма или связано с охотничьим промыслом, – наказывается лишением свободы на срок до одного года, или исправительными работами на тот же срок, или штрафом до тридцати рублей».

Уголовный кодекс РСФСР, 1960 года

– К начальнику розыска зайди, только сейчас, он тебя ждет, – буркнул мне командир взвода вместо «здрасти».

– Зачем не знаете, Алексей Александрович?

– Нет, не знаю… Но он уже два раза звонил.

Пожав плечами, я поплелся наверх из нашего подвала.

– Тук-тук-тук, разрешите?

Кабинет начальника уголовного розыска огромный, во всяком случае, по сравнению с помещением нашей роты. Под портретом пятнистого генсека стоят буквой Т два больших стола, для начальника розыска и его заместителя. Вдоль стенки и окон выстроились ряды потертых стульев, общим числом в два десятка, куда утром и вечером падают круглосуточно уставшие, оперские задницы. Начальник «угла», когда я вошел, что-то быстро записывал одновременно в двух ежедневниках, кое-как примостив их среди завалов папок дел оперативного учета.

– Разрешите, товарищ майор?

Смертельно усталый мужчина с черными усами с трудом поднял на меня глаза:

– А, это ты. Привет, присаживайся. Вопрос к тебе будет. Друг твой, Сапожников, где может прятаться?

– Александр Александрович, я так сразу и не скажу. Я его последний раз видел, когда меня по его заявлению, за превышение, прокуратура хотела закрыть. Я еле-еле отскочил. Так что к этому делу я стараюсь больше не прикасаться. А что случилось? Он же прокуратуре был лучшим другом. Может быть, они его прячут?

– Да нет, они его тоже потеряли. Наш следователь всех его подельников допросил, очные ставки провел, только с ним никаких следственных действий не проведено. Дома он не живет, комнату его подруги мои опера проверяли. Два раза выезжали рано утром, ни его, ни его следов, ни вещей. Следак наш отдельное поручение выписал, так еще и из прокуратуры поручение пришло, что его надо доставить на допрос. Короче, мы уперлись в тупик. Может, ты подскажешь? Пост там все-таки твой и вообще…

– Товарищ майор, а если я его задержу, что я буду с этого иметь?

– Вот что ты за человек такой, Громов? Как с тобой можно нормально разговаривать? Все какую-то выгоду ищешь, без прибыли шага не сделаешь! И что ты хочешь?

– Да вы меня неправильно поняли, Александр Александрович. Я вам тогда нахамил, поэтому приношу мои искренние извинения и прошу все плохое, что между нами было, забыть и начать все с чистого листа. Больше мне от вас ничего не надо. Просто постарайтесь меня понять. То зам по службе достает, то замполит душит. Тут вы еще, при начальнике РОВД, орать на меня начали, нервы и не выдержали… А я что плохого кому сделал? Работаю, стараюсь, результаты даю.

– Да, замполит он такой. Он и вокруг меня круги нарезает, уволить хочет. Если бы моя должность не была расстрельная, давно уже бы подставил, но шеф его по рукам бьет. Насчет чистого листа – я не возражаю. – Майор протянул мне руку, которую я с удовольствием пожал.

– Ну что, возьмешься Сапожникова найти?

– Я ничего не обещаю, но сегодня жалом там повожу.

– От розыска помощь какая нужна?

– Да какая помощь? Если только скажете дежурке, чтобы, если что, то сразу приезжали или кого прислали…

– На! – Мне подтолкнули маленький квадратик бумаги: – Если что-то важное звони, даже ночью, это домашний и служебные телефоны…

– Спасибо, надеюсь, что не пригодится…

На улице Социалистической мы с Димой встретили куда-то спешащего Длинного.

– Здорово. Ты что так поздно гуляешь? Опять за старое?

– Да нет, что вы! С пацанами встречались, сейчас домой иду.

– Что у тебя нового по вашему делу?

– Следователь говорит, что приблизительно через месяц его прокурору передадут, а еще через пару недель в суд отправят.

– И сколько вам грабежей предъявляют?

– Семь.

– Ты работаешь, учишься?

– Работаю, на хлебокомбинат устроился, учеником.

– Учеником кого?

– Смеяться не будете? Тестомесом.

– Над чем смеяться? Тяжелая, мужская работа. Давай характеристику бери хорошую с работы, и вероятно, что условным сроком все для тебя закончится.

– Да, мне адвокат тоже так говорит, что есть надежда остаться на воле.

– Скажи, а ты давно Сапога видел?

– Дней десять назад, говорят, что он на допросы не является, где-то прячется.

– Интересно, на что он надеется? Он, когда явки писал, мне сказал, что у него в сельской местности никого нет, только в городе родители живут.

– Так это он вам явки писал? А нам сказал, что это Рыжий раскололся и всех сдал.

– Я же тебя возле больницы встретил, где вы Рыжему что-то там сообщить пытались. А Рыжий от меня через черный ход свинтить пытался. Так что я Рыжего увидел, когда вас уже вовсю по району отлавливали. Ладно, Длинный, давай, не грусти, все наладится. Тем более вам сейчас послабление выходит, в рамках, подожди, как там в газетах пишут… А, «в рамках гуманизации пенитенциарной», чтоб ее, системы. Чтобы тебе реальный срок дали, надо очень сильно постараться, как Сапог, например, старается. Ты деньги-то собираешь?

– Какие деньги?

– Тебе что, адвокат не сказал? Если ты к суду материальный ущерб потерпевшим полностью погасишь, то это будет еще одна гирька на весах в твою пользу. Давай деньги собирай, и удачи тебе.

В час ночи, сдав смену, я попрощался с парнями и пошел в сторону общежития. Мне предстояла длинная бессонная ночь в поисках неуловимого Сапога. Два часа, как лошадка, я перемещался вокруг спящего здания, стараясь при этом не выходить из густой тени, и с надеждой всматриваясь в темные окна. Наконец, уже не помню, на каком кругу, я успел заметить в одной из распахнутых форточек четвертого этажа огонек сигареты, который, вспыхнув последний раз в сильной затяжке, багровой кометой, по дуге, устремился к земле. Молясь, чтобы мои выкладки были верные, я потихоньку потрусил к крыльцу. Весь мой расчет был построен на зыбком основании, что Сапог очень боится. Когда я видел его последний раз, он, бегая из края в край по территории гаражного кооператива, уже понимал, что избавиться от меня у него не получилось. И он дымил, как паровоз, глубоко затягиваясь и постоянно вытаскивая из пачки новые и новые сигареты. Сейчас он в розыске, в бегах, да и моими стараниями вся его бывшая компания считает, что первым «раскололся» и сдал всех именно Сапог. Значит, боится парень еще больше, и своих, и чужих. Опера проверяли как квартиру его родителей, так и комнату Липатовой Гали, его подружки. Будем считать, что эти явки провалены, и Коля Сапожников там не появится. Жить в маленькой комнате, ежеминутно прислушиваясь, не раздадутся ли крадущиеся шаги опергруппы под хлипкой дверью, – морально очень тяжело. Где-то у друзей скрываться проблематично, сейчас родители приятелей кормить великовозрастного лба долго не будут. Так что остается только общага. Если комната Липатовой отпадает, значит, нужна другая комната. Если бы Сапог открыто жил в какой-то комнате, то кто-то обязательно бы сдал его, или нам с Димой, или администрации. Похищенные из кастрюль с борщом куски мяса или съеденные котлеты голодные девчонки не забудут и не простят. После того, как друзья Сапожникова попали под следствие, в общаге они стараются не появляться, следовательно, Сапога здесь уже никто не боится. Значит, он живет тайно, прячась под кроватью и выползая на божий свет ненадолго. Девчонки открыто курят в туалетах, но Сапог там появиться не посмеет, кто-нибудь увидит. Значит, курить он сможет только ночью, и только в форточку.

Вот такую форточку я и искал два часа. А теперь пришло время расплаты за мой страх, что я испытал в кабинете следователя Кожина, и за то, что нарушил данное мне той памятной ночью обещание. Я двинулся к входу в общежитие, осталось несколько минут до момента, когда я узнаю, чье кун-фу сильнее – мое или Сапожникова.

Клавдия Ивановна, вахтер девичьей богадельни, открыла дверь почти мгновенно, минут через пять после того, как я стал скрести ногтями по стеклу.

– Все-таки пришел, гулена.

– Я вас тоже люблю, Клавдия Ивановна. Скажите, четвертый этаж, та сторона, третье окно справа – чья комната?

– Ну, ты и спросил! Сейчас посмотрим.

Пенсионерка быстро пролистала журнал расселения по комнатам.

– Ну, если я тебя правильно поняла, то это комната Вики Самохиной и Юли Шевченко.

– С Липатовой они в каких отношениях?

– С Галкой, что ли? Так они в одной группе учатся.

– Клавдия Ивановна, а пойдемте их комнату проверим. Я видел, что кто-то в этой комнате в форточку курил.

– Ну, эти девочки хорошие, и они точно не курят.

– Я вам о чем и говорю – там кто-то посторонний находится и необходимо комнату проверить.

– Ладно, пойдем. Подведешь ты меня под монастырь со своими проверками.

– Что, вам может за это попасть?

– Да нет. Если какое безобразие выявлю, то ругать меня точно не будут. На четвертый этаж идти желания нет, я же уже не девочка.

– Мы потихоньку, с отдыхом пойдем. Главное, чтобы тихо.

Поднявшись на четвертый этаж, я придержал вахтершу за рукав, высунул из-за угла один глаз и одно ухо. Длинный коридор, выкрашенный до двух третей в высоту стены масляной краской, с побелкой выше, до потолка. Бесконечный ряд одинаковых дверей, повисшая густая тишина. В конце коридора мелькнула девичья фигура в белой «ночнушке», через минуту взревели трубы канализации, а девчонка, придерживаясь рукой за стену, наверное, так и не проснулась, вернулась из уборной, чтобы нырнуть в одну из комнат. Я отпустил рукав, и Клавдия Ивановна засеменила по коридору. Я на носочках, держась за воздух, поспешил за ней.

– Юля, Юля, открой, тебе из дома звонят. – Вахтерша костяшкой указательного пальца настойчиво стучала в серую филенку двери.

Я, прижавшись к стене, старался дышать тише и пореже. Несколько минут ничего не происходило, затем за дверью маленькими лапками забегали мыши, упало что-то тяжелое, и сонный голос произнес:

– Мы спим.

– Вика, ты, что ли? А, ну-ка, открывай! Юле из дома звонят…

– Юли нет, она в другой комнате…

– Это что за новости! – голос Клавдии Ивановны посуровел: – Ну-ка, открывай быстро! Я что, зря на четвертый этаж поднималась, ноги била?! Открывай, кому сказала, а то я сейчас за комендантом пошлю, все завтра вылетите из общежития за нарушение режима проживания…

– Ну, Клавдия Ивановна, ну пожалуйста, мы спим…

– Открывай, кому сказала!

Очевидно, что угроза была нешуточной, замок щелкнул, и дверь начала открываться. По вытянувшемуся в удивлении лицу пенсионерки я понял, что за дверью не Юля и не Вика. Толкнув дверь, я шагнул в комнату, приподняв щуплую фигуру, оказавшуюся у меня на дороге, и поставив ее в сторону. За моей спиной щелкнул выключатель, и замершая на пороге вахтерша обвела бдительным взглядом комнату.

Галя Липатова, которую, как оказалось, я внес к стоящему в середине комнаты столу, одновременно одной рукой прикрывала свою небольшую грудь, хорошо различимую под полупрозрачной тканью «ночнушки», а второй шарила по стулу, очевидно в поисках упавшего под стул халатика.

– Галина, а что ты тут делаешь? – приступила к допросу пенсионерка: – Где Вика и Юля? И соседка где твоя, как ее… Катя?

Галина закатила глаза, видимо, девушка не рассчитывала на ночное вторжение и не подготовилась.

– Они… они, они гадать ко мне в комнату пошли, а мне это неинтересно, я в гадание не верю. Поэтому я сюда спать пошла.

Наверное, гадание относилось, в глазах старушки, к уважительным причинам ночевать в другой комнате, поэтому Клавдия Ивановна буквально на глазах наступательный пыл теряла.

Я же ходил вокруг стола и сумевшей все-таки натянуть кургузый халатик на себя Галины, старательно принюхиваясь.

– Вы бы не ходили тут, – сказала Галя, с силой запахнув глубокий вырез халата. – Я вчера полы вымыла, а вы топчете. И вообще, шляетесь ночью по женскому общежитию…

Отсутствие моей видимой реакции на ее слова Галю разозлило.

– И ордер у вас есть? – вызверилась девушка, посчитав лучшим выходом в данной ситуации агрессию: – Чтобы ко мне домой врываться и грязь тут разносить, как минимум ордер нужен!

– Галя, Галя, лучше бы ты халат свой не трогала!

Прикрыв грудь до самого подбородка, девушка задрала коротенький подол по самое… по самое то, что нужно. Поймав мой восхищенный взгляд, обращенный на стройные бедра, Липатова ойкнула и спряталась за стол, на мгновение выпав из дискуссии о незаконности вторжения.

– Во-первых, Галя, эта комната не жилище, а специальный жилой фонд, куда я войти могу без всяких санкций и в любое время. Во-вторых, ты в этой комнате находишься незаконно, за тобой закреплено другое помещение, а это нарушение с твоей стороны. В-третьих, у нас проверка соблюдения паспортного режима проживающих, совместная с администрацией, – я кивнул на Клавдию Ивановну. – Короче, паспорт давай…

Галя, не сводя с меня злобного взгляда и продолжая прикрывать грудь, открыла лежащую на стуле сумочку и, не глядя, стала шарить рукой в поисках паспорта. Два раза промахнувшись, она все-таки зацепила лежащую в боковом кармашке бордовую книжечку и, быстро закрыв сумку, бросила паспорт на стол. Правда, то, что мне нужно, я успел заметить. Пролистав документ юной гражданки СССР, я сунул его во внутренний карман кителя и вновь требовательно протянул руку:

– Второй тоже давай сюда.

– Какой второй? – Галя судорожно прижала черную сумочку к груди: – Что второй?

– Второй паспорт, лежащий у тебя в сумке. Ты не можешь иметь два паспорта и не вправе хранить у себя чужие документы. Если ты думаешь, что я утрусь и уйду, то ошибаешься. Если надо, привяжу тебя к стулу, подниму половину общаги и при понятых изыму второй паспорт из твоей сумки под протокол. Я сомневаюсь, что это документ твоего ближайшего родственника. Как ты думаешь, после такого скандала через сколько часов тебя исключат из техникума?