332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Роксана Гедеон » Сюзанна и Александр » Текст книги (страница 15)
Сюзанна и Александр
  • Текст добавлен: 30 октября 2016, 23:49

Текст книги "Сюзанна и Александр"


Автор книги: Роксана Гедеон






сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

6

Это было нечто новое в наших отношениях. Впервые мы поссорились так, что я затаила в душе обиду на Александра. Все эти слова о кухне, детях, о том, что только он, герцог, знает, что я понимаю, а что нет, больно ранили меня. По моему представлению, так мог бы поучать свою жену какой-нибудь лавочник. Я не знала ни одного случая, когда бы аристократ заявлял, что место его жены – на кухне. Это было крайне странно. И обидно. Я не знала, как мы встретимся после той безобразной сцены.

Видимо, он тоже не знал, ибо не зашел ко мне объясниться или извиниться за грубость. Вечером следующего дня герцог вместе с графом де Буагарди и Гарибом ускакали в неизвестном направлении. Я не вышла, чтобы проводить их. Но меня, возможно, никто и не ждал.

Новое неприятное событие заставило меня забыть на время обо всем этом. У Маргариты случился такой приступ ревматизма, что она слегла в постель. Застарелый недуг поразил плечи, поясницу, руки, ноги, а пальцы у нее так просто скрючило. Я почти не отходила от нее, делала примочки, ванночки – все так, как советовал доктор д’Арбалестье. По его мнению, болезнь была не смертельна, но я порой впадала в такое отчаяние, что не могла сдержать слез. Только в подобные минуты я до конца понимала, как дорога мне Маргарита. Я любила ее, как мать. Я была без нее как без рук. Я так привыкла слышать ее голос, что не представляла себе, как можно обойтись без него.

Мое отношение ее немного тревожило.

– Вы не должны так переживать, мадам, – заявила Маргарита решительно. – Когда-нибудь я все равно умру, такова уж судьба, и вы должны примириться, что так и будет.

– Ах, лучше бы ты так не говорила!

– Нет. Вы должны привыкнуть, что когда-нибудь будете и без меня обходиться. Надо смотреть в глаза правде, милочка.

Это ее обращение «милочка» сломило меня. Упав на колени рядом с ее постелью, я взяла теплую большую руку горничной, прижала к щеке и залилась слезами.

– Боже мой, только не это! Хотя бы ты не оставляй меня!

Я только в эти дни заметила, как побелели ее волосы. Но она бодро ответила:

– Не бойтесь, мадам. Я еще чувствую в себе силы и еще десяток лет вам послужу.

Вскоре ей стало лучше, болезнь отступила, и, увидев, что Маргарита поднимается, я слегка успокоилась.

В ночь на святого Матфея во дворе раздался шум, и я, еще лежа в постели, поняла: вероятно, герцог вернулся. У меня была мысль спуститься вниз, но я раздумала. Я еще не забыла того, что между нами случилось, а лицемерить не могла. Упрекать его я тоже не хотела. Он же сказал, что не желает слушать моих упреков. А ничего иного я ему предложить не могла.

Я решила остаться в постели и только прислушивалась к тому, что происходит внизу. Тихий стук раздался в дверь.

– Войдите, – сказала я настороженно и села на постели.

Вошла Эжени и робко произнесла:

– Ваше сиятельство, господин герцог вернулся.

– Это он послал вас?

– Нет. Но я подумала, что вашему сиятельству необходимо знать. Мне кажется, господин герцог ранен.

Я вскочила на ноги, принялась искать домашние туфли, но от волнения никак не могла найти. Эжени услужливо помогла мне.

– Мадам не следует так волноваться. Господин герцог не умирает.

– Он шел сам? Его не несли?

– Нет, мадам. Он приехал сам, верхом.

Я уже стала понимать, что мой первоначальный испуг не имеет оснований. Если Александра и ранили, то он знал, куда отправляется. Он сам виноват, черт возьми! Он никого не слушает! А потом еще заставляет всех волноваться.

Жмурясь от яркого света, я вошла в гостиную. Александр сидел на стуле, сжимая зубы, рукав его сорочки был разорван, а чуть пониже плеча зияла рана. Она кровоточила. Над ней колдовал Гариб – похоже, промывал спиртом и готовился перевязывать.

Герцог повернул голову и посмотрел на меня.

– Вы поднялись? Мне жаль. Я не хотел вас беспокоить.

Я подошла ближе, отметив про себя, что этот сухой любезный тон отнюдь не врачует мои обиды.

– Как вы думаете, Гариб, доктор нужен? – спросила я.

– Нет, госпожа. Я знаю, что делать. Пуля прошла навылет, а это самое лучшее, чего можно желать.

– Да уж, – протянула я. – Надеюсь, вы правы.

Повернувшись, я посмотрела на Александра.

– Можно ли мне обратиться к вам, сударь?

– Вы спрашиваете, прямо как солдат на плацу.

– Вы не оставили мне выбора, сударь. Я теперь десять раз думаю, прежде чем спросить.

– Не играйте комедию. Спрашивайте.

– Каковы будут последствия этой авантюры? Могу я узнать, когда вам придется бежать в Англию?

Герцог сжал челюсти, в уголках его рта появились две белые черточки.

– Мне не придется никуда убегать. Самое большее, что может мне грозить – это визит жандармов. Да и они не смогут сделать ничего иного, кроме как допросить меня.

– Что ж, поздравляю. Стало быть, на этот раз все обошлось. Все главные тревоги теперь отложены до следующего безумства.

Наступило молчание. Потом я произнесла:

– В Париже сейчас проходит выставка.

– Что вы хотите этим сказать?

– Сударь, я хочу посетить эту выставку. Она может быть очень полезна для Белых Лип и нашего хозяйства.

– Вы можете ехать куда вам угодно, если у вас есть желание. В эти дни я буду слишком занят, чтобы уделять вам соответствующее внимание.

В сущности, я ожидала такого ответа. Теперь мне надо было, конечно, уйти, чтобы сыграть роль оскорбленной жены до конца. Но я вдруг почувствовала, что не в силах играть никакой роли. Наши отношения стали до неестественности сухими, официальными. Как у моего отца с его женой. Но для меня это было совершенно неприемлемо. К тому же, забывая о собственных обидах, я так волновалась за него. Он же снова был готов куда-то ехать, исполнять приказы тех командиров, которые сами преспокойно сидят в Лондоне. Разве это было правильно?

Уже дойдя до двери, я вернулась, опустилась на колени рядом со стулом Александра, взяла его за руку.

– Неужели вы не понимаете? – вырвалось у меня. – Ради кого вы рискуете жизнью? Ради кого забываете обо мне и сыне? Ради трусливых принцев? Да ведь ни один из них не набрался смелости лично явиться в Бретань и возглавить сопротивление. Они просто используют вас, вашу преданность, ваше благородство…

Он спокойно посмотрел на меня, и в его глазах уже не было того раздражения, что прежде.

– Я дал присягу, Сюзанна, – сказал он вполголоса. – И вы знаете, что два раза я не присягаю.

– Но те, кому вы присягали, возможно, вовсе не стоят вашей присяги!

– Это смело сказано, Сюзанна. Разговаривая с мужчиной, я бы даже сказал: так смело, что граничит с изменой.

Я была не в силах возражать, сдерживая слезы. В этот миг Гариб залил рану герцога йодом. Александр скрипнул зубами, превозмогая боль, а через минуту заговорил снова:

– Я часто думал об этом, Сюзанна. Возможно, вы и правы. Но я исхожу из других соображений.

– Каких? – спросила я сдавленным голосом.

– Должно быть, за полторы тысячи лет короли и принцы бывали разные: мудрые и глупые, смелые и трусливые. Но ни один из дю Шатлэ не изменил ни одному королю, каким бы скверным этот король ни был. Иные дю Шатлэ предпочитали умереть на эшафоте, но не изменить. Почему же вы думаете, что я впишу в тысячелетнюю историю рода дю Шатлэ новые страницы? Нет уж, если это когда-нибудь и случится, то начнется не с меня.

– Боже мой, но ведь это все слова… Взгляните на вещи реально! – воскликнула я, чувствуя, что во мне снова закипает возмущение. – Вас либо арестуют, либо убьют! Последнее наиболее вероятно! Неужели вы думаете, что республиканцы будут терпеть вас вечно?

– Если господа республиканцы считают мое существование на этом свете неуместным, я намерен сколь возможно долго докучать им этой неуместностью, а любая их попытка положить этому конец дорого им обойдется.

Ну, можно ли было разговаривать с человеком, преисполненным столь непомерной гордыни и безрассудства? Я покачала головой, понимая, что разговор опять не удался, хотя и был более мирным, чем предыдущий. Гариб тем временем закончил свою работу и скромно отошел в сторону. Александр пошевелил раненой рукой, потом взглянул на меня и, видимо, заметил в моих глазах слезы.

– Не плачьте, – сказал он неожиданно мягко. – Меньше всего на свете я хотел бы заставлять вас плакать. Поверьте, вовсе не моя вина в том, что я делаю. Я лишь подчиняюсь тому, что довлеет над любым человеком чести.

Я молчала, слишком хорошо зная, какой несчастной делает меня эта самая честь. Александр погладил меня по волосам. И сказал с легкой задумчивой печалью в голосе:

– Поезжайте в Париж. Вероятно, нам нужно некоторое время побыть в разных местах. Надо, чтобы все утряслось. Мы оба сейчас слишком раздражены. То, что я был вынужден недавно совершить, мне не слишком нравится. Я должен еще привыкнуть к мысли, что, следуя долгу, совершил ограбление. Я буду плохим утешителем в эти дни. Вы будете более счастливы, если уедете на это время в Париж.

Он поднес мою руку к губам, поцеловал и сразу же отпустил. Я поднялась и направилась к двери. Мне тоже было ясно, что на некоторое время нам нужно расстаться.

Я уже почти вышла, как Александр обернулся и знаком остановил меня.

– Еще одно, дорогая.

– Что?

– Простите меня за ту сцену в беседке. Единственное оправдание, если только моя выходка вообще заслуживает оправдания, заключается в том, что я был пьян. В этом причина моей грубости. Я вовсе не думал того, что говорил. Я очень вас люблю, вы же знаете.

Я вышла, ничего не ответив. Но, честно говоря, от этих слов мне стало намного легче на душе.

Мы не прощались перед моим отъездом. Мы вообще не виделись, свято исполняя договоренность отдохнуть друг от друга. Вечером следующего дня к крыльцу была подана дорожная карета. Вещи уже были собраны. Держа за руки близняшек, я вышла из дома, села в карету, и Люк захлопнул дверцу. Лошади тронулись с места, и голубые ели медленно поплыли за окошком.

Я взяла с собой дочерей, чтобы не скучать в дороге. Аврора от второй поездки в Париж отказалась, Филипп был еще слишком мал для такого путешествия. А четырехлетние близняшки были как раз кстати. Они и сами были чрезвычайно рады тому, что отправляются в путь. Они еще ни разу не бывали в городе, да еще таком большом, как Париж. Я много рассказывала им о нем; они слушали, открыв рты, как слушают сказку.

Совершенно неожиданно изъявила желание ехать со мной и Маргарита, еще не совсем оправившаяся от болезни. Я отговаривала ее, но она не слушала моих возражений и твердо уверяла, что ей стало значительно лучше. Я сдалась. Мне было ясно, почему она так стремится сопровождать меня. Она просто не хотела, чтобы повторилось то, что случилось во время моей предыдущей поездки в столицу. Она не знала, с кем я там имела дело, но хорошо понимала, что сбил меня с пути истинного именно Париж.

Я уезжала, очень надеясь, что за время моего отсутствия ничего дурного не произойдет, и я, вернувшись, увижу мужа целым и невредимым. Впрочем, я не намеревалась отсутствовать больше трех недель.


ГЛАВА ПЯТАЯ
ПРАЗДНИК В ГРАН-ШЭН

1

Выставка, организованная осенью 1798 года на Марсовом поле в Париже, явилась событием очень новым и необычным в экономической жизни Франции. Четыре года, минувшие со времени прекращения робеспьеровского террора, для фермеров и землевладельцев были в целом удачными: по крайней мере, их никто не грабил, не казнил и не реквизировал у них зерно. Кроме того, и погода все эти четыре года была благоприятная. Богатые урожаи, собиравшиеся каждое лето, сбили цены на пшеницу, рожь, ячмень и усилили конкуренцию. Поэтому каждому хотелось заполучить место на выставке и показать себя в самом лучшем свете.

Сразу после своего открытия выставка была популярнейшим местом для встреч. Сюда съезжался весь новый буржуазный свет, здесь можно было видеть и министров, и директоров, и банкиров. Дамы приезжали просто для того, чтобы похвастать новыми нарядами или красотой. Здесь было множество лавок, торговцев, маленьких кафе. В часы пик из фонтанов лилось шампанское. Но мало-помалу интерес к машинам, пшенице и хлопку стал угасать; многим начало казаться, что все-таки удобнее собираться в гостиных, а после того, как погода испортилась и наступила дождливая пора, выставка и вовсе потеряла популярность и даже сошла с первых страниц газет. Помимо этого, становилось ясно, что она не принесет той пользы, на которую рассчитывали ее устроители. Что толку было хвастать достижениями хозяйства, если внешняя торговля была полностью парализована и масса французских продуктов не находила рынков сбыта? Война и блокада сильно затрудняли внешние торговые сношения. Торговый флот дальнего плавания сократился до одной десятой своей численности 1789 года. Связи с колониями были порваны, а многие колонии так и вовсе потеряны. Новые заморские культуры – картофель, корнеплоды, – которые могли бы стать перспективными, внедрялись медленно.

Но я в первые дни пребывания в столице была чрезвычайно занята. Я посещала выставку с чисто практическими целями: мне хотелось закупить изрядное количество клубней картофеля, чтобы на следующий год высадить их на какой-то части наших земель. Это улучшило бы наши дела. Да и климат в Бретани казался мне подходящим для картофеля. Кроме того, на выставке была масса вещей, которые меня интересовали. Я везде бывала, ко всему присматривалась. Результатом моих наблюдений стала закупка нескольких пар знаменитых йоркширских свиней, считавшихся лучшими, и коров шортгорнской породы – красной, белой и чалой масти, с широким массивным телом на коротких ногах. Мясо у таких коров было вкусное, нежное, с тонкими прослойками жира – «мраморное». Мне понравились и джерсийские коровы, маленькие, желто-бурой масти, а молоко у них было – почти как сливки, и я сама в этом убедилась. Таким образом, в хозяйстве Белых Лип ожидался переворот. В довершение всего я приметила очень хорошую чистокровную верховую лошадь английских кровей, и, подумав немного, купила ее для Жана. Его Нептун издох прошлым летом от карбункула.

Для того чтобы отправить всю эту живность в Белые Липы, потребовалось много денег, и, честно говоря, расходы, оказавшиеся выше, чем я предполагала, сильно меня напугали. Я на миг даже пожалела, что решилась на них. Но, в конце концов, все это было к лучшему.

Близняшки сопровождали меня повсюду, куда бы я ни пошла. Они чувствовали себя отлично в любом обществе и были так обаятельны, что всех сразу располагали к себе. Они вызывали самое искреннее восхищение хотя бы потому, что были похожи, как две капли воды. И, кстати, они часто этим пользовались, чтобы разыгрывать взрослых. Они могли бы обмануть любого, кроме, пожалуй, меня.

С того времени как мы приехали в Париж, коллекция кукол у моих дочерей увеличилась вдвое, а уж о нарядах, посуде и мебели для них и говорить не приходилось. Кроме того, мои дочери и сами любили наряжаться и им очень нравилось слышать слова о том, какие они милые и очаровательные. Они, к счастью, стали более дружны. Каждое утро я расчесывала их золотистые волосы, завивала и повязывала им банты – так вот они даже не возражали, если их причесывали одинаково.

4 октября у Вероники и Изабеллы был день рождения, а у Вероники – еще и именины. Им исполнялось четыре года. Я с утра была вынуждена уехать из дома по делам и, к несчастью, взяла с собой Маргариту. Близняшки, оставшись на попечении доброй и мягкой Эжени и убедив ее, что в день рождения им все позволено, сами распаковали приготовленные для них подарки, добрались до шоколада и конфет и, не долго думая, стали их есть. Когда я приехала, у них началась рвота, а чуть позже – желудочные колики. Я была вынуждена позвать доктора. День рождения прошел очень грустно, потому что и Вероника, и Изабелла, бледные, лежали в постели и пили горькую английскую соль – единственное лекарство в таких случаях. Мне было их так жалко, что я даже не стала упрекать их за содеянное и не сказала, что они вели себя глупо для своего возраста. Да и какой у них был возраст? Четыре года всего.

Оказавшись в Париже, я долго думала, надо ли мне встречаться с Талейраном. Приехать к нему я как-то не решалась. Мне мешало смущение. Я с трудом представляла себе, как мы встретимся. Но, с другой стороны, в конце концов он должен был узнать, что я в Париже. Не покажется ли ему грубым и неблагодарным то, что я не известила его даже запиской о своем приезде? Ведь он был моим единственным другом. Ему одному в Париже я доверяла. Словом, положение казалось мне затруднительным, и я долго не приходила ни к какому решению.

Дела Талейрана за те месяцы, что мы не виделись, значительно ухудшились. Он и раньше не мог сказать, что ему доверяют директоры: они все, как один, считали его взяточником, вором и изменником. Но летом разразился большой скандал, в котором был замешан министр иностранных дел. Слухи ходили самые противоречивые, ясно было только одно: Талейран потребовал у американских уполномоченных, явившихся в Париж устроить какое-то дело о навигации, огромную взятку, а американцы не поняли и не стали платить. Более того, они возмутились так, что предали гласности сие чудное дипломатическое предложение и пожаловались своему президенту. Президент Адамс, в свою очередь, протестовал специальной нотой – словом, скандал был громкий. Причастность Талейрана к нему не была доказана, вину свалили на мелких чиновников. Утверждалось, будто бы пятьдесят тысяч фунтов стерлингов из взятки предназначались в подарок директорам. Тем не менее они-то сейчас больше всего и раздували этот скандал. Я только улыбалась, слушая все эти сплетни. Они меня искренне забавляли. Да и с какой стати мне было печалиться по поводу того, что Республика себя компрометирует? Меня больше волновала судьба Талейрана. Но он, паче чаяния, удержал за собой пост министра, стало быть, опасаться больше не стоило.

Но однажды утром я узнала ошеломляющее известие о том, что Келли Грант, его любовница, «почти что жена», очень красивая и изящная и очень глупая, была арестована в доме Талейрана в Отейле. Ее будто бы подозревали в причастности к роялистскому заговору. Я узнала об этом, когда сидела на скамейке в Люксембургском саду. Рядом со мной играли в песке Вероника и Изабелла. Отложив газету, я подумала: «Надо навестить его. Будет крайне некрасиво, если я этого не сделаю. Я искала его, когда была в отчаянном положении, и он выручил меня. Нельзя оставить его сейчас, когда у него неприятности».

Я подумала об этом, подняла голову и, взглянув в конец аллеи, увидела его собственной персоной. «Надо же, как бывает!» – мелькнула у меня мысль. Впрочем, этого можно было ожидать: в полдень министр всегда прогуливался в Люксембургском саду.

Дамы и офицеры, которые заполняли сейчас аллею, поглядывали на опального министра с нескрываемым любопытством: как же он себя поведет? Он шел, будто не замечая этих взглядов, – высокий, величавый, слегка надменный, с абсолютно невозмутимым лицом. Одет он бы, как всегда, в черный сюртук, белую рубашку с манишкой и тугой высокий галстук, повязанный с необычайной элегантностью. Чуть склоняя голову, увенчанную густыми светлыми, зачесанными назад волосами, он приветствовал дам, некоторым целовал руки, но ни перед кем не останавливался и не спеша шел дальше, опираясь на трость. Сейчас, когда на него было устремлено столько глаз, его хромота была даже менее заметна, чем всегда.

Он еще не подошел ко мне, а я уже бессознательно улыбалась, наблюдая за ним. Когда Талейран приблизился, я с самой искренней улыбкой протянула ему руку, думая про себя: как я могла бояться встречи с этим человеком? Да ведь ни с кем я не чувствую себя здесь легче и естественнее, чем с ним!

Я жестом пригласила его сесть рядом. Он сел, положил ладони на поставленную перед собой трость.

– Ну, как вам нравится этот спектакль? – спросил он, иронично изогнув бровь.

– Вы имеете в виду это всеобщее любопытство?

– Это любопытство, милый друг, становится просто вселенским. Я стал первой фигурой в Париже, Ни у кого нет более запятнанной репутации.

– Но вы остаетесь у власти. Я поздравляю вас с этим. Полагаю, больше нечего желать.

Он вздохнул. Потом быстро спросил:

– Вы слышали об этом деле с американцами?

– О, конечно, – сказала я с улыбкой.

– Что поделаешь – глупые люди! Дикари! Пуритане! Как развратила их Республика! Нет, я решительно предпочитаю иметь дело с европейцами. Они, по крайней мере, понятливее.

Я едва сдерживала смех.

– Меня тоже все это весьма забавляет, – сказал Талейран. – Но в последнее время как-то уж слишком много стало поводов для смеха. Этот Бонапарт… Вы себе представить не можете, до чего он меня измучил!

– Он зовет вас в Турцию? Хочет, чтобы вы помогали ему завоевывать Египет в Константинополе?

– Да.

– Но ведь вы обещали ему это.

Талейран покачал головой.

– Ах, Сюзанна, я ведь обещал только то, что он хотел от меня слышать. Не настолько же он наивен, чтобы предполагать, что я действительно отправлюсь с дипломатической миссией на край света. Вы слышали что-нибудь о турках, милая моя? Они под сердитую руку сажают посланников в Семибашенный замок и держат их там годами. Я не считаю себя человеком неискусным и неловким, но моей ловкости явно не хватит на то, чтобы убедить султана в том, что Бонапарт, отбирая у него Египет, хочет ему добра.

– И как же вы оправдываетесь перед генералом?

– Я пишу ему, что слишком долгое время был вдали от Отечества и не хотел бы покинуть его вновь. Впрочем, Бонапарт сейчас лишен возможности успешно возражать мне.

– Да, он слишком далеко…

Переменившись в лице, я серьезно спросила:

– Что это за слухи о мадам Грант, Морис? Это правда?

– Да.

– О, я так вам сочувствую. Надеюсь, будет какая-нибудь возможность помочь ей.

– Я уже попытался сделать это.

– Как?

– Я обратился с открытым письмом к Директории. Я написал, что мадам Грант глупа до крайней степени вероятия и не в состоянии ничего понимать, а тем более участвовать в заговоре. Полагаю, они освободят ее.

Усмехнувшись, он добавил:

– Я написал им, что люблю ее. Я написал это, хотя и знал, как это их позабавит. Я, конечно же, понимаю, что то, что они совершили с Келли, – это лишь для того, чтобы досадить мне.

Злость и досада прозвучали в этих словах. Я знала, что Талейран не в лучших отношениях с директорами, но сейчас поняла, что между ними, пожалуй, существует ненависть. Похоже, они больно ранили Талейрана, когда арестовали Келли Грант. Несмотря на ее пресловутую глупость, он был привязан к ней. Он даже щадил ее и скрывал свои похождения. Кроме того, еще в мае, собираясь уезжать, я слышала, что Келли беременна. Ей, наверное, скоро рожать, а ее посадили в тюрьму.

Мягко коснувшись рукой локтя Талейрана, я проговорила:

– Я очень надеюсь, Морис, что все обойдется и что мадам Грант не причинят там особых неприятностей. Но, Боже мой, как мне жаль, что все это доставило вам столько беспокойств. И то, что вы написали директорам, делает вам честь. Я знаю, как вы привязаны к Келли. Она такая наивная и простодушная.

– Вы, пожалуй, первая, кто не говорит о ее самом главном качестве.

– Я никогда не смеюсь над этим, Морис. Тем более в такие минуты.

Некоторое время прошло в молчании. Талейран, казалось, приходил в себя, пытался вернуть тот обычный облик невозмутимого и важного министра иностранных дел, какой имел только что. Потом его взгляд упал на Веронику и Изабеллу, которые, забыв обо всем, строили башни из песка.

– Кто эти очаровательные дамы?

– Мои дочери, – сказала я с нескрываемым удовольствием.

– Сколько им?

– Четыре года.

– Прелестные дети… Как я полагаю, незаконнорожденные?

– Это что, упрек?

– Нет. Кого я могу упрекать в этом, если сам грешен?

Улыбаясь, я сообщила ему, что близняшки, хотя и были незаконнорожденными, теперь удочерены Александром. Талейран задумчиво разглядывал малышек. Услышав имя Александра, он спросил:

– Ну, а как же ваши семейные дела? Все наладилось?

– Если бы… Мой муж готов в любую минуту уничтожить то, чего я добивалась целых шесть месяцев.

Талейран убежденно произнес:

– Вы вышли замуж за безумца, это я сразу понял. К сожалению, очень часто женщины любят именно тех, кто ими меньше всего дорожит. Вероятно, в этом есть смысл. Всегда дороже ценишь то, что трудно дается.

Быстро и пытливо взглянув на меня, он спросил:

– Надеюсь, иного рода неприятностей не было?

Румянец разлился у меня по щекам под влиянием этого взгляда. Привыкнув быть искренней с Талейраном, я чуть не рассказала ему обо всем. К счастью, доводы разума оказались сильнее. Помедлив мгновение, я сказала, что все обошлось.

– Я так и думал, – сказал он с улыбкой. – Иначе бы вас не отпустили снова в Париж. Что ж, если когда-нибудь вам понадобится моя помощь – безразлично, какого рода…

Эти слова прозвучали так двусмысленно, что я не сдержала смеха. Нет, я и сейчас не раскаивалась в том, что совершила. Общаться с Талейраном мне было очень приятно. Улыбаясь вместе со мной, он закончил:

– …знайте, что я всегда к вашим услугам.

– Ах, Морис, я каждый день молюсь о том, чтобы мне не довелось вас больше беспокоить.

Моя рука оказалась в его ладони. Он поднес ее к губам, поцеловал мои пальцы.

– Милая моя, вы замечательная женщина. Я просто отдыхаю, разговаривая с вами.

– Вы мне льстите. Мне ли не знать, сколько у вас приятельниц. Вы разве забыли мадам де Сталь?

– Мадам де Сталь! – повторил он насмешливо. – Да ведь это приятель, а не приятельница.

– Как это «приятель»?

– Именно так, Она должна была родиться не в юбке, а в панталонах. Но в остальном она – настоящий мужчина. А я, друг мой, так грешен, что более всего ценю в женщине именно женщину.

Отпуская мою руку, он сказал:

– Когда я с вами, я часто забываю свое основное правило.

– Какое?

– То, что язык человеку дан для того, чтобы скрывать свои мысли. Вы умеете слушать.

– Вот это действительно ценный комплимент! – сказала я смеясь. – В устах Мориса де Талейрана это – высшая похвала.

– Вы правы.

Он еще раз поглядел на близняшек и вдруг спросил:

– Вы не обидитесь, если я еще раз изменю своему правилу?

– Вы хотите сказать что-то нескромное?

– Весьма нескромное. Ужасающе нескромное. Я хочу сказать, что лучше вам держать этих маленьких барышень подальше от глаз Клавьера.

– Почему?

– Потому что он захочет причинить вам массу неприятностей, если узнает, что это его дочери. А не узнать этого он не сможет, если увидит их.

Слова Талейрана зародили во мне тревогу. Меньше всего на свете я хотела бы иметь какие-то дела с Клавьером. Я была бы весьма довольна, если бы не встретила его больше никогда. Возможно, я действительно совершала ошибку, вывозя детей в людные места. Клавьер может использовать все, чтобы досадить мне. Даже моих дочерей. А я не хотела ни малейших неприятностей.

Мы с Талейраном стали прощаться, весьма довольные этой встречей. Я еще раз высказала надежду, что мадам Грант будет освобождена. Потом спросила – осторожно, почти робко:

– Морис, может быть, вам нужны деньги?

Наступило молчание. Он внимательно смотрел на меня, но не спешил отвечать. Тогда я поспешно сказала:

– Я ведь понимаю, как трудно бывает… когда нужно иметь дело с директорами. А тем более чего-то просить у них. Я могу помочь. Я буду просто счастлива, если хоть чем-то смогу отблагодарить вас.

– Я помогал не потому, что ждал благодарности, а…

– Да, я знаю! И я тоже. Я тоже хочу помочь из чувства дружбы. Если вы доказали свое расположение ко мне, почему я не могу сделать то же самое?

Он склонился передо мной, все еще улыбаясь. Не зная, как расценивать его молчание, я протянула ему руку. Он поцеловал ее, а потом, взглянув на меня, мягко произнес:

– Благодарю вас. Мне известно, что самое трудное, – это любить своих друзей до глубины своего кармана.

– Так каков же ваш ответ?

– Ответ один: благодарю. А деньги, милый друг, мне не нужны – по крайней мере, от вас. Директоры отдадут мне мадам Грант без всяких денег. И я даже полагаю, что когда-нибудь сам предъявлю им счет.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю