Текст книги "Конец заблуждениям"

Автор книги: Робин Кирман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Итак, бумаги. Почему бы нам не перейти к ним, чтобы я больше вас не беспокоил? Нужно подписать здесь, здесь и вот здесь.

Но Дункан не собирался так просто сдаваться.

– Могу ли я спросить, каковы ее планы сейчас? Раз уж вы вместе.

– Ее планы? – Грэм опустил бумаги и выдохнул. Он не хотел отвечать, это было ясно, но ему нужна была услуга, и поэтому он, должно быть, чувствовал себя обязанным удовлетворить любопытство Дункана еще немного. – Она подумывала о вступлении в танцевальную труппу в Альбукерке.

– Альбукерке. Не думаете, что после Нью-Йорка это будет выглядеть как шаг назад?

– Это не самый худший вариант. Нью-Йорк может измотать человека.

– Не такого человека, как Джина. Она любила этот город.

– Может, ее чувства изменились?

– Может быть, она хочет думать, что изменились.

– Ну, вы же сейчас не с ней, чтобы быть уверенным в этом, не так ли?

Дункан видел, как Грэм нервничает, оскорбленный намеком на то, что он знал Джину хуже. Но что с того, что он обиделся? Это была правда, разве нет? Разве Джине – его дикой, чудесной Джине – не было бы безумно скучно жить в Нью-Мехико с таким мужчиной, как этот? Дункан сидел лицом к лицу со своим соперником, полный решимости настаивать на реальности женщины, которую он любил.

– Нет, сейчас я не с ней, но в течение последних шести лет был. Мне кажется, я немного знаю Джину.

Грэм сделал паузу, возможно, понимая, что Дункан прав, а затем со вздохом произнес:

– Как бы то ни было. Вы подпишете бумаги? Я пришел лишь за этим.

Грэм снова протянул листы, и на этот раз Дункан принял их.

– Хорошо, тогда я просмотрю их и перезвоню вам. Такой вариант устроит?

Грэм выглядел недовольным.

– Почему не сейчас?

– Я ничего не подписываю, не проверив это со своим адвокатом.

У Дункана не было адвоката, но именно так люди поступали в подобных случаях – консультировались с адвокатами. Оправдание выиграло бы ему время.

– Не знаю, зачем вам нужен адвокат, если только дело не в деньгах. Ее отец, возможно, захочет организовать что-нибудь для вас. Небольшую финансовую поддержку.

– Ради бога, мне не нужны их деньги! – сам того не желая огрызнулся Дункан, но это было действительно перебором. Неужели мистер Рейнхольд выставил его таким отчаявшимся? Грэм поспешил извиниться:

– Да, конечно, я не сомневаюсь. Я ни в коем случае не подразумевал…

– Успокойтесь.

Дункан встал и приветливо протянул руку, думая, что лучше закончить встречу прямо сейчас, пока настроение не испорчено окончательно и он находится на высоте. Он чувствовал, что держит ситуацию под контролем – не только потому, что он не сделал того, чего хотел Грэм, но и потому, что заметил ненадежность связи этого человека с Джиной. Грэм провернул это дело самостоятельно, а значит, развод не обязательно был тем, чего хотела сама Джина. По крайней мере, такая вероятность существовала.

* * *

В начале следующей недели Грэм позвонил, чтобы спросить, встречался ли Дункан со своим адвокатом. Тот ответил, что нет, и когда Грэм позвонил снова, сказал, что документы, похоже, потеряны. Грэм предложил прислать еще один экземпляр. Еще несколько недель Дункан избегал его, утверждая, что все еще ждет своего адвоката, пока Грэм не пригрозил снова появиться в его доме. Через две недели он уезжал с Джиной в Европу, где надеялся сделать предложение.

– Куда именно в Европу? – спросил Дункан, объяснив, что у него самого намечается там несколько встреч. Его хороший друг Блейк переехал в Лондон, и он отправится к нему на собеседование по поводу работы в его лондонской рекламной фирме. – Для их музыкального отдела. Мой друг уже некоторое время зовет меня.

– Очень жаль, но мы будем в Германии, – ответил Грэм.

– Хорошо, если мой адвокат не разберется с вопросом до вашего отъезда, я приеду в Германию и доставлю бумаги сам.

– Зачем вам это? – Даже Грэм начал что-то подозревать. – Слишком много телодвижений.

– Ну, я доставил вам много неприятностей, не так ли? Кажется, это меньшее, что я могу сделать.

Неделю спустя, когда Грэм объявил, что уезжает в Берлин, он сообщил Дункану контакты: «Отель де Рим. Рядом с Потсдамской площадью».

Тем временем Дункан дал Грэму название отеля в Лондоне, хотя на самом деле у него не было намерения посещать Лондон и номер он не бронировал. Однако он предположил, что Грэм не потрудится проверить, и оказался прав. Дункан чувствовал себя виноватым из-за того, что лгал таким образом, но он сказал себе, что не так уж обманывает Грэма, что он даст мужчине то, чего он жаждет, и наконец подпишет бумаги, если окажется, что Джина тоже этого хочет.

Но сперва он обязан узнать: хочет ли этого Джина?

Он разработал план. Для начала сказал Грэму, что маршрут его путешествия со стыковочным рейсом пролегает через Франкфурт, а не через Берлин, и уточнил, не мог бы Грэм встретиться с ним там? Тот согласился, хотя его тон по телефону свидетельствовал о растущем раздражении из-за проблем, возникающих в таком элементарном деле, однако настроение Грэма не то чтобы сильно беспокоило Дункана. Он прибыл в Берлин как раз в тот момент, когда, по его расчетам, Грэм должен был уезжать, и взял такси прямо до отеля. Дункан думал только о Джине, беспокоясь, что она, возможно, отправилась с Грэмом и теперь может оказаться не на месте, но он полагался на замеченную в Грэме предрасположенность к чрезмерной сентиментальности: тот наверняка не стал бы портить сюрприз с предложением руки и сердца, раскрыв девушке, что поводом для поездки во Франкфурт являются документы о ее разводе. Фальшивая причина была не принципиальна, имело значение лишь то, что Джина достаточно доверяла Грэму, чтобы остаться.

Прибыв в отель, Дункан спросил о Грэме на стойке регистрации, дабы убедиться, что мужчина действительно уехал.

– Мистер Бонафер уехал этим утром.

– О, как жаль! Деловая встреча в последнюю минуту, полагаю. Он предупреждал, что такое может случиться.

– Вы его друг?

– Его и Джины Рейнхольд. Мы вместе учились в колледже. Вероятно, она уехала с ним?

– Не знаю, сэр. Я могу позвонить в ее комнату, если вы назовете свое имя.

– Спасибо, да.

Вместо своего имени он назвал имя хореографа, который нанял его сочинять музыку для своего первого шоу, – одноклассника, который свел его с Джиной. Портье опустил трубку.

– Мисс Рейнхольд говорит, что сейчас спустится.

* * *

Дункан ждал, расхаживая по фойе, а затем заставил себя сесть в большое кожаное кресло лицом к лифтовому холлу. Наконец открылся лифт, Джина вышла и начала искать глазами знакомое лицо. Она коротко подстригла волосы и теперь без ниспадающих локонов ее прическа казалась девчачьей, а лицо – более юным, как будто время повернулось вспять. Она влетела сияющая, ожидающая сюрприза, старого друга, готовая рассмеяться и обнять кого-то знакомого в этой очень странной части мира, только что оставленная своим возлюбленным в незнакомом городе в одиночестве. А потом она увидела Дункана и перестала улыбаться. Она остановилась как вкопанная и просто смотрела на него, скрестив руки на груди.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, когда Дункан подошел.

– Прости, что застал тебя врасплох. Мне нужно было поговорить с тобой.

– Застал врасплох? Как ты меня нашел? Кто тебе сказал, что я здесь?

– Грэм. Он связался со мной несколько недель назад.

– Зачем? Он знает, что ты сейчас здесь?

– Нет-нет, этого он не знает. Но как я уже сказал, Джина, я должен был поговорить с тобой.

Весь этот разговор проходил в романтичном вестибюле отеля, между мраморными колоннами и бархатными диванами, среди чисто европейских штучек, что придавало всему происходящему кинематографичности и нереальности. Дункан чувствовал себя немного нелепо, делая настолько громкие заявления, которые, казалось, совсем ему не присущи, но Джине-то они действительно подходили. Другая женщина, возможно, была бы смущена подобным драматизмом, но он знал, что больше всего на свете Джина любит смелые жесты, и поэтому он надеялся, что его поступок может быть воспринят ею благосклонно.

– Просто выслушай меня, – продолжил он. – Грэм пришел ко мне с просьбой подписать бумаги о разводе. Он планировал… Ну, он бы не хотел, чтобы я рассказывал тебе.

– Я предполагаю, он не хотел бы, чтобы ты вообще говорил со мной.

Резкость Джины сбила Дункана с толку. Она казалась такой сердитой из-за того, что он пришел. Почему же ей так неприятно видеть его?

– Послушай, я знаю, это эгоистично с моей стороны, но я должен был сказать тебе, что я чувствовал – что я чувствую.

Между тем Джина начала догадываться о сути происходящего:

– Это ты отправил его в поездку во Франкфурт!

– Я должен был, я…

– Из-за документов о разводе? И зачем ему держать это в секрете? О боже, он собирается сделать предложение, не так ли?

То, как она это сказала, без энтузиазма, даже с ноткой смущения, дало Дункану возможность продолжить:

– Да, он собирается сделать предложение. Итак, он пришел попросить меня подписать бумаги, а я физически не смог этого сделать. Я не хочу разводиться. Возможно, брак был ошибкой в определенном смысле – это было слишком рано, мы были неустойчивы, и я думаю, что мы оба напугали самих себя. Но даже если мы боялись того, что значит быть вместе, из этого вовсе не следует, что мы этого не желали. Я знаю, чего я хочу. Я все еще хочу тебя.

Он ожидал ее реакции: слез, кулаков, чего-то еще, но вместо этого Джина повернулась и пошла к стойке регистрации, что-то сказала мужчине на ресепшене, а затем вышла через вращающиеся двери. Дункан не был уверен, что делать: то ли ждать, то ли догонять. Оглядываясь назад, он мог бы сказать, что ему определенно следовало побежать за Джиной, но в то время он все еще был сбит с толку и в некотором смысле ошеломлен их встречей. Через мгновение он подошел к мужчине на стойке регистрации и спросил, что ему сказала молодая женщина.

– Что она ушла и вам не стоит утруждать себя ожиданием.

Но он все равно ждал. Каким бы бесполезным это ни казалось, он был слишком несчастен, чтобы делать что-либо, кроме как сидеть, ссутулившись, в кресле и размышлять обо всех своих ошибках.

Прошло несколько часов – достаточно много времени, чтобы ему пришло в голову: Грэм, возможно, уже возвращается из Франкфурта еще более разъяренный, поскольку уже знает от Джины, что Дункан приходил к ней. Еще через час он начал задаваться вопросом, не предполагала ли Джина, что он все-таки останется ждать, и теперь попросту не собиралась возвращаться. Могла ли она быть настолько полна решимости избегать его, что заселилась в какое-нибудь другое место? Дважды он подходил к сотрудникам за стойкой регистрации, чтобы спросить, не поступало ли каких-нибудь сообщений от Джины Рейнхольд, но они заверили его, что никаких сообщений не было.

Спустя несколько часов, проведенных за чтением газеты или хождением кругами на улице, Дункан начал ощущать себя ненормальным. Должно быть, он проделал весь этот путь, чтобы сказать Джине то, чего у нее не было желания слышать. Она не хотела давать ему еще один шанс. Она нашла другого мужчину, которого полюбила, и этот мужчина в отличие от него не дал ей повода чувствовать, что он ее подведет.

Отчаявшись, он встал, собираясь уходить, когда увидел, что к нему направляется один из администраторов.

– Это вы ждали Джину Рейнхольд?

– Да, верно. Какие-то вести от нее?

– Не от нее. Из больницы. С мисс Рейнхольд произошел несчастный случай.

У Джины был с собой ключ от отеля, и нашедший ее позвонил в отель и попросил уведомить тех, кто был с ней. Девушка-администратор спросила Дункана, знает ли он, как можно связаться со спутником мисс Рейнхольд.

– Она сказала мне, что его нет в стране. Пока он не вернется, я могу присмотреть за ней.

Он помчался в больницу на такси – действительно, повезло, что ему вообще сообщили.

В клинике, располагавшейся на Луизенштрассе, на стойке регистрации Дункану сообщили, что никто, кроме членов семьи, не может получить информацию о состоянии Джины или поговорить с ее врачом. Дункан честно объявил, что он муж Джины. Вскоре после этого вышел врач. Он объяснил, что девушка упала на строительной площадке на Потсдамской площади и получила сотрясение мозга и внутричерепной отек. Она была без сознания несколько часов и очнулась всего полчаса назад, дезориентированная и неспособная сказать, где она находится и как она здесь оказалась.

– На данном этапе невозможно определить тяжесть повреждения ее сознания. Я говорю вам это, чтобы вы не переживали, когда зайдете к ней. Скорее всего, она вас даже не узнает.

Дункан почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Неужели Джины, которую он знал, больше нет? Был ли он виновен в этом? Возможно, она не пошла бы на эту прогулку, если бы он не появился, или не была бы в таком взбудораженном состоянии, чтобы потерять равновесие. В своей эгоистичной неспособности отпустить ее он уничтожил ее, самую замечательную женщину, которую когда-либо знал!

Дункан вошел в палату, с трудом заставляя себя взглянуть на нее, хотя когда он это сделал, с облегчением обнаружил, что она даже не выглядит раненой. Голова была перевязана, но лицо не изменилось, оставаясь по-прежнему прекрасным, выражение было удивительно сосредоточенным, спокойным и добрым.

– Бедняжка, – с сочувствием сказала Джина, что крайне удивило Дункана. Он слегка охнул и почувствовал, как теплая слеза катится по его щеке. – О, не плачь, – продолжила она, – я в порядке, детка, в порядке! – Дункан посмотрел на нее, пораженный теплотой. Он так давно не видел этого взгляда, с тех пор как она уехала в Вену прошлым летом! Он даже не знал, как сильно жаждал именно этого. – Я просто немного сбита с толку. Мне сказали, что я в Берлине.

– Так и есть. Мы в Берлине.

– Мы отправились в путешествие? Наш медовый месяц?

Он уставился на нее, пытаясь осмыслить ее слова. Она действительно верила, что они приехали в Германию вместе, что они все еще пара? Могла ли она забыть прошедший год, его ошибки, все те глупые события, которые произошли между ними?

Чувство неустойчивости было ошеломляющим – Джина верила, что они только начинают свою совместную жизнь. Она понятия не имела, что эта возможность была уничтожена. Дункан шагнул вперед и сел на край ее кровати. Он гадал, что должен сказать ей дальше, чтобы опровергнуть это ее заблуждение. Она явно была не в себе. Настоящая Джина давным-давно отказалась быть с ним.

Но как он мог сказать ей это, когда теперь видел в ее глазах, что она действительно хотела его? Джина была переполнена эмоциями – ужас, который она пережила, пробудил ее к тому, что имело значение, и подтолкнул ее сказать то, на что она иначе не осмелилась бы:

– Я хочу начать жить по-настоящему, двигаться вперед, завести ребенка! Давай сделаем ребенка в это путешествие, нашего ребенка! Давай сделаем это, пожалуйста!

Дункан вглядывался в ее лицо, в этот прелестный рот, слегка приоткрытый в ожидании, в полузакрытые глаза, которые умоляли его присоединиться к ней в забвении. Он придвинулся ближе, чтобы ощутить ее сладкое, знакомое дыхание, и прежде чем он смог сформулировать какие-либо возражения, прежде чем он смог собраться с силами, чтобы развеять ее непонимание, она наклонилась к нему, дотронулась до его лица и, как персонаж из его снов, привлекла его к себе для поцелуя.

* * *

Дункан знал, что не сможет оставить Джину в Берлине и уж точно не в берлинской больнице. Грэм скоро вернется. К этому времени даже такой простак понял бы, что его надули. Возможно, он догадался о причине, возможно, нет, но как бы там ни было, он, скорее всего, позвонит в отель, чтобы оставить там сообщение для Джины. И когда он это сделает, ему, весьма вероятно, сообщат о ее травме, и он сядет на первый же рейс до Берлина. Все это произойдет очень быстро, а врачи Джины говорили Дункану, что они хотели бы оставить ее для дополнительных анализов и наблюдения. Что можно было предпринять? Дункан не знал, как устроена эта страна, не имел здесь никаких связей, почти не говорил на немецком языке. Он понял, что ему нужна помощь, и задумался, к кому обратиться.

Была одна медсестра, которая выбивалась из общей массы. Ее звали Грета, и она была старше остальных, настоящий профессионал из Восточной Германии. Чтобы расположить к себе Дункана, привилегированного американца, она начала предлагать услуги: она могла бы купить Джине лучшее постельное белье или дополнительную подушку, она могла бы принести ей более вкусную еду из ресторана. Дункан быстро понял, что перед ним женщина, которая прошла через лишения и кое-что смыслит в выживании. Он решил рискнуть и рассказал ей – не всю правду, он бы не осмелился этого сделать, – но столько, сколько было необходимо.

– Не могли бы вы посоветовать мне, что делать, если мне нужно быстро и тихо вывезти мою жену из Берлина?

Зная, что лучше не задавать лишних вопросов, медсестра посоветовала найти клинику в другом регионе и придумать причину для перевода. Дункан мог бы сказать, что у Джины там имеется знакомый врач, или друзья, или семья, которая будет рада увидеть ее и позаботиться о ней, пока девушка приходит в норму.

Следующие несколько часов были безумными. Сначала Дункан заручился помощью Греты в поиске небольшой клиники в Швейцарии и остановился на той, которая показалась ему наиболее подходящей. Затем он вернулся в отель Джины и сообщил портье, что их постоялице понадобятся в больнице ее вещи. Администратор разрешила ему подняться в номер; Дункан побросал все принадлежащее его жене в чемодан и поспешил поскорее убраться. По дороге обратно в больницу он просмотрел вещи и забрал все, что могло разрушить иллюзию. Например, открытку для Вайолет, которую Джина еще не отправила, или записную книжку, в которой содержалась информация о новых контактах в Санта-Фе: телефонные номера коллег в ее танцевальной студии и друзей, которых она завела благодаря Грэму. Дункану пришлось выбросить и ее дневник, в котором он нашел множество записей о ее новой жизни. Он чувствовал себя виноватым, читая столь личные заметки, но сказал себе: если обнаружит там нечто, что убедит его, будто он поступает неправильно, что она была счастливее с Грэмом, чем с ним, тогда он откажется от своего обмана.

Вместо этого он наткнулся на отрывок, давший ему как раз ту надежду, в которой он нуждался, чтобы идти дальше:

«Каждое утро, когда я просыпаюсь с ним в Санта-Фе, мне кажется, что я не в том месте. Из моего окна я должна слышать не птиц, а гудение улиц Манхэттена. Это не должен быть Грэм, протягивающий руку, чтобы погладить меня по волосам, это должен быть Дункан, целующий меня в губы, пока я сплю. Когда это изменится? Когда эта жизнь станет похожей на мою жизнь?»

Прочитав это, Дункан понял, что должен действовать. Он обязан вывезти Джину из Берлина до того, как Грэм найдет ее, но для этого нужны деньги. Клиники были дорогими, поездки тоже, и он не мог позволить себе ни того, ни другого. Итак, он сделал то, о чем еще вчера не мог и помыслить. Он позвонил Марине Дю Белле.

– Дункан Леви? – Она была удивлена, услышав его голос. Они не разговаривали шесть месяцев, с тех пор как он покинул проект, который она заказала. Тот разговор был коротким: он дал ей понять, что не может видеться с ней или быть каким-либо образом связанным с ней после того, что произошло, и все же она все еще настаивала на том, чтобы заплатить ему хотя бы часть того, что обещала.

Он отказался от денег, не желая пользоваться ее чувством вины, однако теперь он был вынужден сделать именно это.

– Привет, Марина, я… эм-м… Извини, что звоню ни с того ни с сего.

– Ты в порядке? У тебя взволнованный голос… что-то не так?

Дункан не знал, что придумать. Он не хотел, чтобы Марина была в курсе всей ситуации, поэтому решил поведать только то, что он был в Берлине и нуждался в деньгах.

– Я попал в небольшую передрягу. Иначе я бы тебя не побеспокоил.

– Я рада, что ты позвонил. Мне было так стыдно из-за тебя и Джины…

Вот оно – точка, на которую нужно было надавить, способ попросить об услуге, в которой он нуждался.

– На самом деле это как раз связано с Джиной. Кажется, она наконец-то готова простить меня. Я бы хотел взять ее с собой в путешествие, начать все сначала, что-то в этом роде. Но поездки стоят денег, и… ну, я никогда не чувствовал себя вправе принимать то, что ты предлагала раньше…

– Ясно. – Марина вздохнула. – Я поняла.

Дункан почувствовал, что немного обидел ее, и это вызвало у него сожаление. Но он понимал, что у него нет выбора, нет пути назад. Марина пообещала, что переведет тридцать тысяч долларов в цюрихский банк.

* * *

Дункан с Джиной взяли такси до Потсдамской площади и сели на поезд, направлявшийся в Цюрих. Он нервничал всю дорогу, представляя, как полиция или охранники контрольно-пропускного пункта отводят его в сторону с вопросами, но по итогу никто не подошел к ним и даже не попросил показать паспорта. Пока они пересекали границу, Дункана осенило, что впервые в истории турист в Европе может беспрепятственно перемещаться из одной страны в другую, может незаметно двигаться между двадцатью государствами. План, каким бы безумным он ни был, обретал форму – он сбежал с Джиной.

В Цюрихе Дункан вздохнул с облегчением. Культура анонимности, характерная для швейцарских банков, похоже, распространялась и на больницы. Он дал понять руководителю клиники, что конфиденциальность для них очень важна, подразумевая, что его жена являлась значимой фигурой на родине. Благодаря статусу Джины как подающей надежды старлетки или наследницы, или что там они себе представляли, в медицинских журналах она значилась швейцарской Джэйн Доу. Никто в Берлине не знал, где находится Джина, поскольку Дункан намеренно оставил название другой больницы. Даже если бы Грэм обзвонил клиники в соседних странах, маловероятно, что он нашел бы эту, довольно малоизвестную, и как только они покинут Цюрих, их с Джиной будет практически невозможно найти. Детектив мог бы проверить крупные европейские отели, но ни у кого не было ресурсов, чтобы следить за небольшими гостевыми домами. Несмотря ни на что, было бы лучше какое-то время придерживаться более спокойных районов на случай, если Грэм донес свою историю до прессы или полиции.

В последующие дни Дункан занимался мелкими делами. Он нашел ювелира и зашел купить два подержанных обручальных кольца. Свое-то он привез с собой, но не подумал взять кольцо Джины, и у него не было ни малейшего представления, где оно находилось. В магазине же он нашел два очень похожих на ту пару, которую они выбрали вместе. Хотя когда Дункан отдал Джине ее кольцо, обнаружилось, что оно слишком свободно сидит на ее пальце.

Затем он завел новый автоответчик для сообщений, на случай, если Джина решит проверить тот, которым они когда-то пользовались.

Дункан начинал верить, что ему удалось скрыться, тем более что в газетах, которые он проверил, не было ни слова об исчезновении Джины. Казалось, его преступление никого не интересовало. И только в тот вечер, когда они ужинали в «Валензе», розовощекий мужчина за угловым столиком узнал Джину.

– Извините, что пялюсь, – сказал мужчина, когда Дункан подошел поговорить с ним, пока Джина была в ванной, – просто дама, с которой вы ужинаете, выглядит точно так же, как девушка в берлинских газетах.

Все же ее история – несчастный случай, исчезновение или и то и другое – не осталась незамеченной. Более того, она получила достаточное освещение, чтобы добраться до Швейцарии. Что еще хуже, в статье была фотография. Дункан мог только представить, как это выглядело: Грэм предоставил какой-нибудь снимок с ее отпуска, и таблоиды сошли с ума. Заголовок гласил бы: «Похищение в романтическом отпуске!», а ниже описание молодой туристки, которая потеряла память и была похищена одержимым мужем, от которого она уже давно ушла.

– Что за девушка в берлинских газетах? – с колотящимся сердцем спросил Дункан, изображая невинность.

– Девушка ударилась головой и потеряла память. Когда ее жених вернулся, оказалось, ее увел другой мужчина.

– Экстравагантный способ сбежать от свадьбы, – добродушно заметил Дункан, и, к его огромному облегчению, мужчина рассмеялся:

– В этом вы правы.

– Надеюсь, что моя жена не считает брак со мной таким же ужасным.

– Уверен, что нет! – Незнакомец снова рассмеялся и во второй раз извинился. – Видимо, я просто перепутал. Мне жаль, если я смутил вашу жену.

– Нет-нет, вовсе нет. Я поделюсь с ней этой историей, она найдет ее забавной.

Дункан пожал руку незнакомцу, а затем отошел, чтобы присоединиться к Джине, все это время скрывая свою панику. Ее история была опубликована. Кто угодно может узнать ее в любое время. Однако если бы Дункан позволил себе остановиться и подумать о рисках, по-настоящему подумать, он не смог бы продолжать. У него не было долгосрочной стратегии, не было ни малейшего представления о том, как этот обман может закончиться счастливо для кого-либо, но в данный момент он был сосредоточен на здесь и сейчас, на любых махинациях, которые необходимы, чтобы не попасться. Его целью было просто продлить это еще немного – любовь, которую Джина, казалось, питала к нему, безграничную преданность, которую он тогда испытывал к ней.

Для этого ему пришлось бы вмешаться в переписку Джины. Ее отец, Вайолет, Грэм… любой контакт с этими людьми легко навлек бы на него подозрение, если не полностью разоблачил бы его уловку. К счастью, ему удалось убедить Джину, что звонок домой может расстроить ее отца, но он все равно должен разобраться с письмом, которое она планировала отправить. Вместо настоящего письма он передал мисс Арнер пустой конверт с неправильным адресом и сохранил оригинал на случай, если ему понадобится написать от имени Джины.

Позже, в свой первый вечер в Вене, выслушав сообщение мистера Рейнхольда, Дункан решил, что пришло время написать письмо, дабы успокоиться. Вернувшись после телефонных звонков, он перечитал письмо Джины, собирая подсказки о стиле, который она использовала в отношениях со своим отцом:

«Дорогой папа, пишу тебе из деревеньки недалеко от Цюриха, где мы с Дунканом отдыхаем после Берлина. Берлин одновременно захватил и утомил нас. Уверена, он бы тебя вдохновил. Здесь всюду прошлое разбивается вдребезги и перерождается в нечто новое. Представь себе целый город, который стремится стереть собственную историю…»

Дункан не мог не улыбнуться, читая это: Джина, которая ничего не помнила о Берлине, тоже лгала! Правда, она делала это из лучших побуждений, чтобы избавить отца от беспокойства по поводу ее травмы, но она не просто немного искажала правду, она излагала чистую ложь. Так много в ее письме было лживым, что он смог сохранить большую его часть, исключая только упоминания о том, что он был с ней. Во вступление, которое он переписал заново, Дункан добавил еще два абзаца ее взволнованным, округлым почерком.

«Я ломала голову над тем, как много из этого рассказать тебе, поскольку мы так далеко и ты можешь волноваться. Хотя уверяю тебя, что для этого причин нет. Я в порядке, даже более чем. Тебе, вероятно, нужно узнать об этом от меня, тем более что Грэм может прийти к тебе – возможно, уже пришел, – и создать ложное впечатление. Я представляю, к каким спекуляциям он мог прибегнуть. Поэтому я хочу, чтобы ты услышал эту историю от меня».

Затем Дункан более или менее точно описал, что произошло в Берлине, что Грэм ушел на встречу, что она вышла прогуляться и получила травму.

«Я уверена, что это, должно быть, очень страшно слышать, и Грэм мог предположить, что я ушла от него только потому, что я не в себе. Но я – это я, папа, я действительно такая. Этот несчастный случай поверг меня в шок. Я проснулась словно чужая в собственной жизни, и внезапно мне стало так ясно – я жила не так, как мне нужно. Одна вещь, которую я почувствовала с некоторой грустью, но и с облегчением, потому что вовремя спохватилась: я не хочу быть замужем за Грэмом Бонафером. Он хороший человек, я это знаю, и он любит меня, и, может быть, я даже немного люблю его. Но этого недостаточно. Не так, как я хочу любить человека, за которого выйду замуж. Что же касается Дункана…»

На этом моменте Дункан остановился, обдумывая, что именно можно было бы сказать о себе. Он мог бы, например, написать, что они воссоединились и путешествуют вместе, но он беспокоился, что сделать это сейчас – значит усилить тревогу Грэма.

– Видите, – сказал бы Грэм, – она явно не в себе, если так быстро побежала обратно к Дункану.

А вот если бы Джина путешествовала одна в течение нескольких недель, а затем решила дать Дункану еще один шанс, то кто мог бы придраться?

«Я прекрасно понимаю, что Дункан причинил мне боль в прошлом. Но этот несчастный случай заставил меня почувствовать, что мне нужно дать себе немного времени, чтобы разобраться в своих эмоциях. Теперь я решила немного попутешествовать одна. Может быть, поеду в Рим, или в Париж, или в Будапешт – я напишу тебе снова или позвоню, как только немного освоюсь, но сейчас я хочу, чтобы ты знал: у меня все хорошо и тебе не нужно беспокоиться.

А пока, я надеюсь, тебе не очень жарко летом в Санта-Фе. Носи шляпу – может быть, я подберу тебе новую, что-нибудь стильное из Парижа или Рима. Скучаю по тебе, папочка, и люблю тебя.

Твоя дочь,

Джина»

Когда Дункан закончил и немного поразмыслил, письмо показалось ему подходящим для отправки. Конечно, это давало достаточно убедительное объяснение тем событиям, которые Грэм, возможно, уже изложил отцу Джины. Но какая из двух версий более правдоподобная? Что Джина решила сбежать, дабы обдумать свое будущее и предложение Грэма, или что ее похитил Дункан, держа в состоянии постоянной иллюзии? Вторая история звучала настолько возмутительно, что если бы он не жил в этой дикой реальности ежедневно, он бы сам в нее не поверил. Письмо вышло так хорошо (даже почерк соответствовал почерку Джины), что Дункан представил, как он будет писать снова. По этой причине он сохранил и открытку Вайолет, на случай, если у него появится повод написать ей.

Ему тогда и в голову не приходило, на какой большой риск он шел, держа эти вещи при себе. Ведь однажды Джина может наткнуться на них и он попадет в ситуацию, подобную той, с которой столкнулся сейчас.

* * *

Стоя перед ним в их номере, потерянная, но в то же время решительная Джина описывала события прошлой ночи, которые заставили ее спросить о Грэме Бонафере.

– Я не могла уснуть и подумала, что надо бы написать письмо, поэтому пошла искать бумагу. Я не смогла найти канцелярские принадлежности, но помнила, что ты хранишь их в своей папке, и решила взять оттуда листочек. Я достала один – и тут выпала открытка с адресом Вайолет и обратным адресом из «Отель де Рим». Ты не упомянул, что мы там останавливались, поэтому я позвонила им из любопытства, и они сказали, что для меня оставили сообщение. Некий Грэм Бонафер.