Текст книги "Николай и Александра"

Автор книги: Роберт Масси

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Глава семнадцатая
«…Нам нужна великая Россия»

Единственным лицом, не принадлежавшим к императорской фамилии, способным спасти императорскую Россию, был плотный, с холеной бородкой помещик, занимавший пост председателя Совета министров с 1906 по 1911 год. Подлинный представитель поместного дворянства, Столыпин имел мало общего с великосветской знатью или равнодушным чиновным людом, старательно карабкающимся по ступенькам служебной лестницы, чтобы пополнить ряды петербургской бюрократии. Он внес в императорское правительство чистую, мощную струю молодости и свежего воздуха провинции. Честный, откровенный, пламенный патриот, до краев наполненный энергией, Столыпин решительно принялся за устранение главных причин российских бед. Всецело преданный монархии, он ненавидел революционеров и безжалостно подавлял отголоски революции 1905 года. В то же время он был реалистом и понимал, что монархию можно сохранить лишь в том случае, если правительство и сама структура общества приспособятся к требованиям времени. Вот почему он взялся за переделку системы крестьянского землевладения и начал превращение абсолютной монархии в систему правления, прислушивающуюся к народному волеизъявлению.

Ни одним тогдашним политическим деятелем России не восхищались больше, чем Столыпиным. Крупная, похожая на медвежью, фигура Столыпина тотчас бросалась в глаза, когда он появлялся в Государственной думе. В сюртуке, с цепочкой часов, прикрепленной к жилетной пуговице, он выступал так красноречиво и искренне, воплощая собой «богатыря мысли и дела», что его уважали даже противники. «Не запугаете! – гремел Петр Аркадьевич, обращаясь к левым депутатам Думы. – Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия». Его коллеги по министерству были единодушны во мнении о нем. А. Извольский, министр иностранных дел, вспоминал: «Громадная работа, выполненная Столыпиным; высокие душевные качества… и бесконечная преданность долгу… приводили меня в изумление». Министр финансов Владимир Коковцов отмечал, что Столыпин «отличался прямодушием, искренностью и самоотверженной преданностью государю и России». Британский посланник сэр Джон Бьюкенен назвал его «идеальным человеком для ведения дел… Он всегда выполнял свои обещания». Самое главное, он был по душе императору. В октябре 1906 года, спустя всего три месяца после занятия Столыпиным должности, в письме к Марии Федоровне царь писал: «Нет слов, чтобы выразить свое восхищение этим человеком».

Петр Аркадьевич Столыпин родился в 1862 году, когда мать его находилась на курорте в Баден-Бадене. Образование получил в Санкт-Петербургском университете. Отец его был придворным чиновником, мать светской дамой. Сам Петр Аркадьевич предпочитал провинцию, где большей частью и протекала его деятельность. Начало революционной смуты 1905 года он встретил в должности губернатора в Саратове, где принял решительные меры по прекращению беспорядков среди крестьян. Столыпин справился со своей задачей блестяще и малой кровью. Зачастую вместо того, чтобы отдать приказ правительственным войскам подвергнуть обстрелу мятежное село, он отправлялся туда сам и уговаривал руководителя бунтовщиков сложить оружие.

Прославившемуся успешной деятельностью в Саратовской губернии Столыпину в 1906 году был предложен пост министра внутренних дел. Совет министров во главе с графом С. Ю. Витте подал в это время в отставку, и новый состав правительства было поручено сформировать престарелому Ивану Логгиновичу Горемыкину. В своей деятельности Горемыкин руководствовался незыблемым принципом: министры – это слуги царя, и их предназначение – выполнять, а не разрабатывать законы. Сэр Артур Николсон, предшественник Бьюкенена на посту британского посла, нанес визит Горемыкину. Он ожидал, что увидит перед собой издерганного жизнью и заботами государственного деятеля. Но перед ним был пожилой господин с сонным лицом и бакенбардами завсегдатая площади Пиккадилли, который, по его словам, сидел откинувшись на спинку дивана, в окружении книжных шкафов с французскими романами. Продержавшись в своей должности всего три месяца, премьер вышел в отставку, порекомендовав императору назначить на вакантный пост П. А. Столыпина.

Вечером 7 июля 1906 года Столыпин был приглашен в Царское Село государем, который предложил ему пост премьер-министра. Коковцов впоследствии писал: «Столыпин передал нам, что он пытался было ссылаться на свою недостаточную опытность, на свое полное незнание Петербурга и его закулисных влияний, но государь не дал ему развить своих доводов и сказал только: „Нет, Петр Аркадьевич, вот образ, перед которым я часто молюсь. Осените себя крестным знамением, и помолимся, чтобы Господь помог нам обоим в нашу трудную, быть может, историческую минуту“. Государь тут же перекрестил Столыпина, обнял его, поцеловал и спросил только, на какой день всего лучше назначить роспуск Думы».

Заняв новый пост, Столыпин развил кипучую деятельность. Его цель заключалась в том, чтобы воплотить в жизнь вековую мечту крестьян – владеть собственной землей. Но до тех пор, пока не прекратятся нападения террористов на местных чиновников и полицейских, задача оставалась невыполнимой. С целью восстановить закон и порядок были введены военно-полевые суды. Расправа с убийцами была короткой: через трое суток после ареста они уже болтались под перекладиной. К концу лета 600 террористов надели «столыпинский галстук», как окрестили в народе петлю палача. Однако число казненных было гораздо меньше числа их жертв: от бомб и пуль революционеров за это же время пали 1600 губернаторов, генералов, солдат и жандармов.

Мишенью для террористов, ясное дело, стал и сам Столыпин. Спустя всего месяц со дня его вступления в должность, субботним днем на даче премьера на Аптекарском острове произошел взрыв. В минуту взрыва Столыпин сидел за письменным столом. Фасад дачи был наполовину разрушен, тридцать два человека из числа посетителей и прислуги были ранены и двадцать семь убиты[48]48
  Как сообщалось в «Историческом журнале» (1911. X. С. 121), «трупы убитых оказались большей частью с оторванными частями тела, многие имели вид бесформенного мяса, без голов, рук и ног». (Цит. по: Убийство Столыпина / Сост. А. Серебренников. Рига: ИнфА, Курсив, 1990. С. 36.)


[Закрыть]. Маленький сын его был легко ранен на верхнем балконе, а дочери Наталье оторвало пятку. Самого премьер-министра лишь обрызгало чернилами. «С дня, отделенного от покушения всего полутора сутками, наша деятельность по Совету министров возобновилась, как будто ничего не случилось, – вспоминал Коковцов. – Все мы были просто поражены спокойствием и самообладанием Столыпина».

Репрессивные меры правительства, ответом на которые явилось покушение на Аптекарском острове, были лишь суровой прелюдией реформ. И пока один за другим поднимались на эшафот террористы, председатель Совета министров решал главные проблемы землеустройства страны. В 1906 году три четверти населения России добывали себе пропитание трудом на земле. С момента освобождения русских крестьян императором Александром II большинство их трудились общинами, которым и принадлежала земля. Такая система была чрезвычайно неэффективной. Создавалась чересполосица, в результате которой крестьянину порой доставалось до пятидесяти крохотных участков, так что больше времени у него уходило на ходьбу от одной полоски до другой, чем на пахоту или косьбу. Введя принцип частной собственности на землю, Столыпин решил поломать эту нелепую систему. Согласно новому законодательству, любой крестьянин был вправе выйти из общины, потребовав от нее выделения ему земельного надела, на котором он становился хозяином. Кроме того, надел должен был быть цельным, а не состоять из участков, разбросанных по разным местам, и передаваться по наследству.

Император с готовностью поддержал программу Столыпина. Чтобы увеличить земельный фонд, он предложил продать правительству четыре миллиона акров (1,6 млн га) принадлежащей короне земли и передать ее во владение крестьянам на льготных условиях. Хотя царю требовалось на это согласие остальных членов императорской фамилии и несмотря на то, что великий князь Владимир Александрович, а также императрица-мать выступили против такого решения, государю все же удалось настоять на своем. Земля эта была продана правительству в надежде на то, что примеру царя последует и знать. Однако этого не произошло.

Столыпинские реформы имели не только политическое, но и экономическое значение. В одночасье возник целый класс, состоявший из миллионов мелких землевладельцев, будущность которых была тесно связана со стабильностью обстановки и уверенностью в завтрашнем дне, обеспечить которые могло лишь императорское правительство. Как это обычно бывает, самые опасные смутьяны и бунтовщики первыми потребовали выделения им земли и стали сторонниками правопорядка и мира. К 1914 году владельцами собственных земельных наделов стали девять миллионов крестьянских семей.

Успех или провал любой политической реформы в России определялся, как правило, урожаем или недородом. Пять лет подряд, с 1906 по 1911 год, природа улыбалась Петру Аркадьевичу. Лето в России стояло теплое, а зима мягкая. Регулярно выпадали умеренные осадки. Такой урожайности русская история не знала. С увеличением производства продовольствия росли и доходы правительства; государственный бюджет был сбалансированным, более того, он стал положительным. С помощью крупных французских займов быстрыми темпами расширялась сеть железных дорог. Угольные шахты и рудники, где добывалась железная руда, показывали рекордную производительность. Открыли свои филиалы в России такие американские фирмы, как «Интернэшнл харвестер» по продаже сельскохозяйственных машин и компания «Зингер» по производству и сбыту швейных машин. Правительство выдвинуло ряд законопроектов, одобренных Думой, с целью увеличить жалованье учителям начальных школ и ввести бесплатное начальное обучение. Была отменена цензура печати, разрабатывались вопросы свободы вероисповедания. «Напрасно полагают, – заявил Столыпин сэру Бернарду Пэйрсу, – что всякое предложение о реформах должно исходить от оппозиции».

Как ни странно, наиболее ожесточенное сопротивление программе Столыпина оказывалось как крайними правыми, так и крайними левыми. Реформы с целью изменения старого, устоявшегося уклада жизни были не по душе реакционерам. Революционерам же было ненавистно всякое улучшение условий, вызывавших недовольство масс. Для Ленина и все уменьшающегося числа его сторонников-эмигрантов эпоха Столыпина была эпохой крушения их надежд. Убежденный, что «революционной обстановки» в России больше не существует, Ленин уныло бродил по библиотекам Цюриха, Женевы, Берна, Парижа, Мюнхена, Вены и Кракова. Он с тоской следил за успехами земельной реформы Столыпина. «Если так будет продолжаться, – писал он, – это вынудит нас отказаться от всякой аграрной программы». Некоторым правоверным марксистам казалось, что почва у них окончательно выбита из-под ног. В 1909 году, отчаявшись, дочь Карла Маркса Лаура и ее муж Поль Лафарг покончили жизнь самоубийством. Ленин отнесся к этому известию с мрачным удовлетворением. «Если не можешь больше работать для дела партии, – заявил он, – надо суметь взглянуть правде в глаза и умереть, как это сделали Лафарги».

Созыв в мае 1906 года 1-й Государственной думы был фактом настолько необычным и непривычным для России, что ни император, ни члены делающего лишь первые шаги представительного органа не знали, как себя вести. Все приходилось начинать с самого начала и на ходу: конституцию, парламент, политические партии. До октября 1905 года в России не было иных политических партий, кроме социал-демократов (эсдеков) и социалистов-революционеров (эсеров), находившихся в подполье. Но, как ни удивительно, тотчас возникли две влиятельные либеральные партии – партия конституционных демократов, или кадетов, руководимая историком Павлом Милюковым, и октябристов, так названная в силу ее приверженности принципам, изложенным в манифесте, опубликованном в октябре 1905 года. Ее возглавил Александр Гучков.

И все-таки пропасть, разделявшая монарха и парламент, была еще слишком велика. «Члены Государственной думы были приняты государем в Тронном зале Зимнего дворца. Опасаясь беспорядков, снаружи дворца были поставлены кордоны полиции и войска. Депутаты выглядели разношерстной публикой: часть была во фраках и сюртуках, большинство же в рабочих блузах, косоворотках, а за ними – толпа крестьян в разнообразных костюмах», – писал В. Н. Коковцов. Вся эта толпа стояла по одну сторону, разглядывая алый с золотом трон, свиту в шитых золотом мундирах, императрицу и фрейлин в придворных платьях. По другую сторону зала стояли придворные и министры, в их числе граф Фредерикс. По его словам, у депутатов был вид шайки разбойников, ждущих сигнала наброситься на министров и перерезать им глотки. «Какие жестокие лица! – проговорил он. – Ноги моей больше не будет в подобном обществе». Фредерикс был не единственным, кому было не по себе. Коковцов продолжал: «Императрица-мать не могла успокоиться от этого ужасного приема: „Лица их дышали какою-то непонятною мне ненавистью“». Коковцов и сам был потрясен. «Особенно выдвигалась фигура человека высокого роста, – вспоминал он, – в рабочей блузе, в высоких смазных сапогах, с насмешливым и наглым видом рассматривавшего трон и всех, кто окружал его». Новый министр внутренних дел П. А. Столыпин, стоявший рядом, заметил Коковцову: «Мы с вами, видимо, поглощены одним и тем же впечатлением, меня не оставляет все время мысль о том, нет ли у этого человека бомбы».

Дума вскоре проявила те настроения, какими были проникнуты ее члены. Едва 524 ее депутата заняли свои места в зале Таврического дворца, как тотчас обнародовали чрезвычайно агрессивный ответ на тронную речь. Царь ужаснулся, узнав, что он содержит такие требования, как обеспечение всеобщего избирательного права, проведение радикальной земельной реформы, освобождение всех политзаключенных, отставка царских министров и назначение вместо них рекомендованных Думой. Повинуясь указанию государя, престарелый Горемыкин, у которого тряслись руки, едва слышным голосом заявил, что отвергает все требования Государственной думы. Когда Горемыкин сел, наступило минутное молчание. Затем, вспоминает Коковцов, «на трибуну выскочил В. Д. Набоков и произнес короткую реплику, закончившуюся под гром аплодисментов известною фразою: „Власть исполнительная да подчинится власти законодательной“». За ним выступали другие ораторы. Их нападки на правительство становилось все язвительнее. Когда же на трибуну поднимались министры, их, по словам Коковцова, «встречали возгласами: „в отставку“ при начале и „все-таки в отставку“ в конце».

Возмущенный подобными выходками, император готов был разогнать этот сброд, но он сознавал, что Горемыкину не справиться с беспорядками, которые последуют[49]49
  По словам С. Ю. Витте, инициатором роспуска Думы был Горемыкин, а отставки последнего – император.


[Закрыть]. Тогда-то, в июле 1906 года, престарелый премьер и ушел в отставку. На его место был назначен Столыпин. Два дня спустя новый премьер-министр приказал запереть двери Таврического дворца и расклеить на них царский манифест о роспуске Государственной думы. В тот же день часть депутатов отправилась в Финляндию. Собравшись в лесу, депутаты заявили, что заседания Государственной думы продолжаются. Участники встречи приняли «Выборгское воззвание», в котором призывали крестьян не платить государству податей и налогов и не поставлять рекрутов в армию до тех пор, пока не будет вновь созвана Дума. Но «Выборгское воззвание» ничего не достигло. Ошеломленные революцией, русские не хотели новых столкновений ради сохранения парламента.

Возмущенный своеволием членов Думы, государь хотел было положить конец эксперименту с представительным органом, но Столыпин заявил, что, подписав манифест 17 октября, царь обещал народу гарантии, которые не вправе отнять у него. Скрепя сердце царь отказался от разгона парламента и согласился на выборы во 2-ю Думу.

Когда 2-я Государственная дума собралась на первое свое заседание, рухнул потолок. То было достойное начало деятельности Думы, которая оказалась хуже прежней. Левые партии, в том числе эсдеки и эсеры, бойкотировавшие 1-ю Думу, получили двести мест, что составляло больше трети состава 2-й Думы. Решив парализовать деятельность правительства, левые превратили Государственную думу в сумасшедший дом, где раздавались выкрики, оскорбления, вспыхивали ссоры. Экстремисты другого толка – крайние правые – хотели во что бы то ни стало скомпрометировать Думу и закрыть ее раз и навсегда. Левых депутатов обвиняли в заговоре, дебаты превращались в бесцельные споры, выступления депутатов в адрес правительства становились все агрессивнее. И Столыпин ответил знаменитой речью, в которой, в частности, заявил: «Эти нападки рассчитаны на то, чтобы вызвать у правительства, у власти паралич и воли, и мысли. Все они сводятся к двум словам, обращенным к власти: руки вверх. На эти два слова, господа, правительство с полным спокойствием, с сознанием своей правоты может ответить только двумя словами: не запугаете».

Царь стал искать повод распустить и эту Думу. В двух письмах к императрице-матери он дал волю своему раздражению: «И из Англии едет какая-то шутовская делегация с адресом Муромцеву [председателю 1-й Государственной думы] и всем им. Дядя Bertie [английский король Эдуард VII] и английское правительство дало нам знать, что они очень сожалеют, что ничего не могут сделать, чтобы помешать им приехать. Знаменитая свобода! Как они были бы недовольны, если бы от нас поехала депутация к ирландцам и пожелала тем успеха в борьбе против правительства!»

В другом письме он отмечал: «Все было бы хорошо, если бы то, что говорится в Думе, оставалось в ее стенах. Дело в том, что каждое слово, сказанное там, появляется на другой день во всех газетах, которые народ с жадностью читает. Во многих местах уже настроение делается менее спокойным, опять заговорили о земле и ждут, что скажет Дума по этому вопросу. Отовсюду мне посылают телеграммы и адресы с просьбой распустить ее. На это еще рано, нужно дать ей договориться до глупости и тогда – хлопнуть».

Три месяца спустя такой повод появился. На думскую трибуну поднялся восточный человек по фамилии Зурабов. «Зурабов придал своей речи небывалый даже для 2-й Думы тон и построил ее на сплошных оскорблениях армии, уснащая свою речь чуть не площадной бранью и возводя на правительство обвинения в развращении армии, в приготовлении ее к истреблению мирного населения, и призвал к вооруженному восстанию», – описывал этот эпизод В. Н. Коковцов. Этого государь не мог вынести. Был опубликован манифест, обвиняющий членов Думы в заговоре против императора, в Санкт-Петербург были введены войска, и Думу распустили. Тридцать депутатов-эсдеков сослали в Сибирь, а большинство других левых депутатов Думы взяли под надзор полиции.

После роспуска 2-й Думы по инициативе Столыпина выборный закон был изменен. Большее значение получили сословные и национальные элементы. Теперь право на участие в выборах принадлежало главным образом мелкопоместному дворянству. В результате 3-я Государственная дума получилась довольно консервативным органом; среди депутатов оказалось даже сорок пять православных священников. С этим тщательно подобранным составом парламента Столыпин чаще всего находил общий язык. Премьер не разделял органической неприязни к законодательным органам, свойственной императору и большинству министров. На заседаниях Думы Столыпин решительно и твердо отстаивал свои убеждения. И тем не менее, когда депутаты проявляли враждебность, премьер-министр без угрызений совести прибегал к статье 87 основных законов, предоставлявшей государю право издавать «чрезвычайные декреты» во время перерывов между заседаниями Государственной думы. Самый знаменитый столыпинский закон относительно изменений в характере владения землей крестьянами был проведен по статье 87.

Несмотря на преобладание в ней консерваторов, 3-я Государственная дума представляла собой независимый орган. Однако члены ее действовали осмотрительно. Они уже не подвергали нападкам правительство. Депутаты от партий, придерживающихся противоположных взглядов, объединяли свои усилия с целью утвердить значение Государственной думы. По примеру британского парламента Дума рвалась к власти, захватывая финансовые рычаги. На закрытых заседаниях члены Государственной думы были вправе требовать от министров отчета о расходах. Такие заседания, проводимые с одобрения Столыпина, были полезны для обеих сторон. Со временем взаимная враждебность уступила место взаимоуважению. Даже в столь щекотливой области, как военные расходы, которые, согласно высочайшему манифесту от 17 октября, безоговорочно определялись государем, стали объектом изучения бюджетной комиссии Думы. Составленная из патриотов, не менее самого императора озабоченных поднятием престижа русского оружия, бюджетная комиссия зачастую рекомендовала ассигнование сумм, превосходивших предлагаемые.

Сэр Бернард Пэйрс, лично знакомый со многими членами Государственной думы, с чувством ностальгии писал о том времени: «Да будет позволено англичанину, воспитанному в традициях Гладстона и чувствовавшему себя в Думе как дома и имевшего друзей среди представителей всех партий, вспомнить минувшее! Прежде всего, тогда царило чувство уверенности, и на этой почве все прочнее пускали корни смелость и инициатива, растущее взаимопонимание и добрая воля. В атмосфере Думы было что-то свежее, как в школе. Подчас тебя охватывало чувство изумления при виде того, насколько просто устранялись разногласия, казавшиеся неразрешимыми. Ты видел, с каким наслаждением депутаты включались в общую работу на благо всей страны… Самое малое семьдесят членов Государственной думы, составлявших ядро наиболее важных комиссий, вникали в работу друг друга и правительства. Политическая их компетентность увеличивалась с каждым днем. Посторонний наблюдатель убеждался все более, что партийная принадлежность тут мало значила, и в благоприятных условиях совместного труда ради России люди сближались».

Со временем и государь стал испытывать доверие к членам 3-й Государственной думы. «Эту Думу не упрекнешь в стремлении захватить власть, и нет нужды с нею ссориться», – заявил он Столыпину в 1909 году. В 1912 году состоялись выборы в 4-ю Государственную думу. Состав ее был почти таким же, как и у 3-й Думы. «Дума слишком спешила, – заявил царь Пэйрсу в 1912 году. – Теперь она медлительней, но лучше. И надежнее».

Несмотря на плодотворную деятельность премьера, определенные силы постоянно стремились вбить клин между ним и государем. Реакционеры, в их числе такие влиятельные лица из числа придворных, как князь Владимир Орлов, неустанно твердили императору, что само существование Государственной думы – это позор для монархии. Столыпин, нашептывали они царю, – предатель и тайный пособник революционеров, который смотрит сквозь пальцы на усилия депутатов Думы лишить государя его прерогатив как помазанника Божия. Витте тоже плел нити заговора против Столыпина. Хотя не по вине Столыпина граф Витте впал в немилость у царя и стал объектом его презрительного отношения, бывший председатель Совета министров винил во всем нынешнего премьера. Именно Витте был автором манифеста от 17 октября 1905 года, в результате которого возникла Государственная дума, но теперь, кипя злобой, он примкнул к реакционным элементам и начал подрывную работу против Столыпина.

К несчастью, Столыпин навлек на себя и гнев императрицы. В начале 1911 года, встревоженный тем, что такой мерзкий тип, как Распутин, пользуется влиянием при царском дворе, он получил докладную записку командира корпуса жандармов, составленную на основании данных департамента полиции. В ней сообщалось о кутежах и любовных похождениях «Божьего человека». Петр Аркадьевич явился с докладной к царю, чтобы предостеречь его от общества старца. Николай II прочитал записку, но не сказал ничего. Тогда премьер-министр своею властью приказал Распутину оставить столицу. Императрица энергично запротестовала, однако государь не стал отменять распоряжение своего премьера. Распутин отправился в продолжительное паломничество в Иерусалим и по пути корявым почерком писал царице предлинные, цветистые и замысловатые послания.

Изгнание Столыпиным Распутина – еще одно свидетельство трагической изоляции царской семьи и непонимания ее проблем окружающими. Столыпин отнюдь не был бессердечным человеком. Если бы он хоть однажды видел страдания цесаревича и наблюдал облегчение, какое приносит больному своим присутствием Распутин, он не принудил бы того к отъезду. Премьер-министр действовал лишь как здравомыслящий государственный деятель, стремившийся оградить обитателей царского дворца от опасного влияния. Государыня же решила, что Столыпин преднамеренно лишает ее сына помощи человека, поддерживающего жизнь в ребенке, и возненавидела премьер-министра.

От непосильных трудов Столыпин начал сдавать. Изменить за какие-то пять лет порядки, существовавшие столетиями, оказалось не под силу даже такому богатырю, как он. Здоровье Столыпина ухудшилось, он часто болел гриппом, стал раздражителен. Политику, предпочитавшему действовать смело и решительно, трудно было найти общий язык с императором, который был склонен к фатализму и мистике. Например, однажды Николай II вернул премьеру какой-то документ неподписанным, приложив к нему письмо: «Несмотря на вполне убедительные доводы в пользу принятия положительного решения по этому делу, – внутренний голос все настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя. До сих пор совесть моя никогда меня не обманывала. Поэтому и в данном случае я намерен следовать ее велениям. Я знаю, вы тоже верите, что „сердце царево в руках Божиих“. Да будет так. Я несу за все власти, мною поставленные, великую перед Богом ответственность и во всякое время готов отдать Ему в том ответ».

В марте 1911 года Государственный совет отклонил законопроект премьера, одобренный Государственной думой, и Столыпин вышел из себя. Он решил, что Государственный совет поступил таким образом из-за того, что царь действовал у него за спиной. Заявив, что, видимо, он не пользуется доверием государя, премьер-министр попросил освободить его от занимаемой им должности – факт неслыханный. Когда два года назад Столыпин вскользь упомянул о возможности его ухода в отставку, Николай II написал: «О доверии или недоверии речи быть не может. Такова моя воля. Помните, что мы живем в России, а не за границей… и поэтому я не допускаю мысли о чьей-либо отставке».

За это время император не изменил своих взглядов, и когда Столыпин начал настаивать, между ними вспыхнул жаркий спор. На попятную пошел царь: «Я не могу согласиться на ваше увольнение, и я надеюсь, что вы не станете на этом настаивать, отдавая себе отчет, каким образом могу я лишиться не только вас, но допустить подобный исход под влиянием частичного несогласия Совета. Во что же превратится правительство, зависящее от меня, если из-за конфликта с Советом, а завтра с Думою будут сменяться министры. Подумайте о каком-либо ином исходе и предложите мне его», – закончил государь.

Когда возник конфликт, императрица-мать послала за Коковцовым. Она встала на сторону Столыпина. «К сожалению, мой сын слишком добр, мягок и не умеет поставить людей на место, – сказала она. – Я понимаю, что у Столыпина опускаются руки, и он не имеет никакой уверенности в том, как ему вести дела». Затем Мария Федоровна стала откровенно обсуждать проблемы, стоявшие перед государем: «Я совершенно уверена, что государь не может расстаться со Столыпиным… Если Столыпин будет настаивать на своем, то я ни минуты не сомневаюсь, что государь… кончит тем, что уступит, и я понимаю, почему он все еще не дал никакого ответа. Он слишком самолюбив и переживает создавшийся кризис вдвоем с императрицею, не показывая и вида окружающим, что он волнуется и ищет исхода… Чем дальше, тем больше у государя будет расти недовольство Столыпиным, и я почти уверена, что теперь бедный Столыпин выиграет дело, но очень ненадолго, и мы скоро увидим его не у дел, а это очень жаль и для государя, и для всей России. Бедный мой сын, как мало у него удачи в людях».

Мария Федоровна не ошиблась в своем прогнозе. Царь добился того, что Столыпин сохранил свой пост, позволив ему приостановить на три дня заседания Государственной думы и тем временем ввести закон в действие. Однако отношения между ними охладились. Понимая, как приободрились его противники после этого эпизода, Столыпин ждал отставки со дня на день. Он жаловался друзьям, что его третируют при дворе.

В конце августа 1911 года Столыпин и Коковцов отправились в Киев на торжества по случаю открытия памятника Александру II. Столыпина игнорировали при дворе, ему даже не нашлось места на царском пароходе, для него не было приготовлено и экипажей от двора. Столыпин и Коковцов разъезжали по городу без всякой охраны. «У меня сложилось впечатление, что мы с вами здесь совершенно лишние люди», – заявил премьер Коковцову.

По случайному, но роковому стечению обстоятельств в тот день в толпе зевак стоял Распутин[50]50
  В. В. Шульгин впоследствии писал, что Распутин, уже неделю живший в Киеве, говорил об убийстве Столыпина как о чем-то заранее решенном.


[Закрыть]. Когда карета Столыпина проехала мимо, Распутин заволновался, начал что-то бормотать. Неожиданно он трагическим голосом закричал: «Смерть за ним! Смерть едет за ним!» Весь вечер Распутин твердил о смерти Столыпина.

На следующий день на глазах у царя Столыпин был смертельно ранен. Императорская семья сидела в ложе, выходящей на сцену. В театре состоялся парадный спектакль, ставили оперу Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане». Столыпин с другими официальными лицами сидел в первом ряду партера. Во втором антракте Столыпин стоял, опершись спиной о балюстраду оркестра. Тут с задних рядов к нему стал пробираться молодой человек во фраке. Премьер-министр вопросительно взглянул на него. Незнакомец достал браунинг и дважды выстрелил Столыпину в грудь.

Из своей ложи царь наблюдал происходящее. В письме матери он сообщил: «Ольга и Татьяна были со мною тогда, и мы только что вышли из ложи во время второго антракта, так как в театре было очень жарко. В это время мы услышали два звука, похожие на стук падающего предмета; я подумал, что сверху кому-нибудь свалился бинокль на голову, и вбежал в ложу.

Вправо от ложи я увидел кучу офицеров и людей, которые тащили кого-то, несколько дам кричало, а прямо против меня в партере стоял Столыпин. Он медленно повернулся лицом ко мне и благословил воздух левой рукой.

Тут только я заметил, что он побледнел и что у него на кителе и на правой руке кровь. Он тихо сел в кресло и начал расстегивать китель. Фредерикс и проф. Рейн помогали ему.

Ольга и Татьяна увидели все, что произошло. Пока Столыпину помогали выйти из театра, в коридоре рядом с нашей комнатой происходил шум, там хотели покончить с убийцей, по-моему – к сожалению, полиция отбила его от публики и увела его в отдельное помещение для первого допроса. Все-таки он сильно помят и с двумя выбитыми зубами. Потом театр опять наполнился, был гимн, и я уехал с дочками в 11 час. Ты можешь себе представить, с какими чувствами! На Татьяну известие произвело сильное впечатление, она много плакала… Бедный Столыпин сильно страдал в эту ночь».