Текст книги "Барселона. Полная история города"

Автор книги: Рамон Наварете

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Изабелла II «правила» Испанией во время путешествия В.П. Боткина. Василий Петрович прекрасно понимал суть происходившего, и он с удивлением писал:

«Едва ли есть в истории восстание более благородное, более героическое, как восстание всей Испании против Наполеона в 1808 году. Оно показало Европе, что Испания не умерла еще. Чтобы хорошенько понять это восстание, надобно представить себе положение Испании в эту эпоху. Воинственный дух испанцев давно потух в бедности народа, беспечность правительства слилась с арабскою беспечностью нации. Европа шла вперед; Испания спала. Костры инквизиции не пропустили в нее идей, двигавших Европу; философские идеи XVIII века прошли <…> не оставив в обществе почти никакого следа. Народ, предоставленный самому себе администрацией, чуждой всякой мысли, или равнодушно переносил свою бедность, или выходил на большие дороги с оружием в руках. В самом деле, среди общественного спокойствия и при устроенном правительстве Испания наполнена была множеством отлично устроенных шаек разбойников, которые договаривались с королем как равные с равным. Вся страна была одним обширным полем грабежа: грабили судьи, грабила администрация, грабили разбойники. Медленно угасала Испания: общественное истощение достигло своего высшего предела. Нападение Наполеона вдруг подало знак ко всеобщему восстанию, которое, изумив собою мир, обнаружило живучую натуру испанцев»⁶⁷.

Шарль Порион. Королева Испании Изабелла II в сопровождении принца-консорта и избранных генералов. 1862

Почему же испанцы, несмотря ни на что, встали за такую власть?

В.П. Боткин отвечает на этот вопрос так:

«Вся нация восстала на битву без армии, без генералов, без правительства. Но это героическое потрясение совершилось в народе, лишенном всякого общественного устройства. Административный беспорядок источил общественное тело до самых костей. Всякий рад был схватиться за оружие – сколько из патриотизма, столько же из желания выйти как-нибудь из своего бедственного положения. Простолюдин, не научившийся владеть сохою, вообразил себе, что ружье прокормит его. Отсюда появление тысячей вооруженных людей, этих guerrillas, бьющихся вне всяких военных правил. Эта подвижная жизнь, эта жизнь наудачу, имела непреодолимую прелесть для масс, привыкших жить под открытым небом, в совершенной беспечности о завтрашнем дне, и о которых заботилась одна только хитрая и дальновидная благотворительность монастырей. Восстание победило Наполеона, но вместе с этим приготовило величайшее затруднение торжествующей Испании. Предоставленный своим страстям, весь этот народ, привыкший на шестилетней службе отечеству к безусловной независимости, должен был надолго сохранить к ней охоту. Трудно было сдержать в определенных границах это вторжение грубых и вооруженных пролетариев, а тогдашнее правительство, вместо того чтоб употребить в пользу эти руки, усталые от битвы, принялось гнать воскресавший общественный дух и патриотизм, предводивший этими руками, а усмирение простого народа взяли на себя монастыри»⁶⁸.

И начались народные волнения, про которые В.П. Боткин пишет так:

«Отсюда ведут свое начало нынешние смуты Испании, здесь источник ее междоусобной войны. Защищая престол своего пленного короля, простой народ, не видя перед собой никакой отрадной будущности, осужденный на безвыходную нищету, привык насильственно добывать себе значение и пропитание. Имена начальников guerrillas, достигших высших военных чинов, остались в памяти народа живыми трофеями»⁶⁹.

Тут Боткин говорит об испанских герильерос (в написании того времени – гверильясах, от испанского guerilla – малая война), то есть о партизанах, действовавших на Пиренейском полуострове и боровшихся в 1808–1813 годах против французских захватчиков.

Пьер Жюль Жолливе. Испанские гверильясы. XIX век

Самые знаменитые из начальников, о которых говорит В.П. Боткин, это кастилец Хуан Мартин Диес по прозвищу «Эль Эмпесинадо» (Упрямец), памплонец Франсиско Эспос-и-Мина, уроженец Бургоса Херонимо Мерино, уроженец Саламанки Хулиан Санчес и др.

Был такой начальник-партизан и в Каталонии. Его звали Франсиско Ровира, и он имел прозвище El Cura (Кюре). Он родился в 1764 году недалеко от Барселоны и возглавлял каталонское ополчение. Точнее, будучи католическим священником, он принял на себя командование партизанами, которые сопротивлялись французской оккупации его родной Каталонии. Его отряд насчитывал несколько тысяч бойцов. В феврале 1810 года его люди приняли участие в сражении при Вике. А наиболее известным его подвигом стал неожиданный захват замка Сан-Ферран в апреле 1811 года, что было частью осады Фигераса.

Эта осада продолжалась с 10 апреля по 19 августа 1811 года, а в замке Сан-Ферран, находившемся неподалеку от Фигераса, стоял испанский гарнизон под командованием генерала Хуана Антонио Мартинеса. Окруженный французами Мартинес и его солдаты продержались намного дольше, чем ожидалось, но в конечном итоге из-за голода были вынуждены сдать крепость. Однако в ночь с 9 на 10 апреля 1811 года испанские партизанские отряды под предводительством Франсиско Ровиры отбили замок Сан-Ферран в ходе успешной внезапной атаки. Это было просто невероятно, и Наполеон был разъярен, когда узнал об этом. Стратегически важный форт был взят каким-то сбродом, плохо вооруженным и под руководством какого-то священника…

И тут В.П. Боткин совершенно прав: такие необыкновенные люди, как Франсиско Ровира, остались в памяти народной живыми трофеями. Прав Боткин и в том, что законы в Испании менялись так часто, что испанцы потеряли всякое уважение к ним и всякое понятие о законности. А еще они так устали от беспрестанно менявшихся «маленьких деспотов», думавших только о своих карманах (с ноября 1843 года по сентябрь 1868 года испанские правительства сменились 33 раза), что стали мечтать о твердой власти, которая внесла бы порядок в этот бесконечный общественный хаос.

* * *

В.П. Боткин пишет и о Барселоне в упоминаниях провинции, народ которой «сохраняет свою гордую самостоятельность: это Каталония, и преимущественно Барселона»⁷⁰.

В своих письмах он описывает последние волнения в Барселоне, подразумевая события 1843 года, спровоцированные республиканцем из Фигераса по имени Абдо Террадес-и-Пули (1812–1856). Его несколько раз выбирали мэром Фигераса, но вступить в должность он ни разу не смог, отказываясь принести присягу королеве Испании, следуя своим антимонархическим убеждениям. Он стал наиболее выдающимся деятелем народного восстания, известного под названием «хамансия» (пищевые бунты): ему удалось поднять народ против городских налогов и против генерала Бальдомеро Эспартеро, регента Бурбонов в Каталонии.

Смутьян Террадес оправдывал насилие, ссылаясь на старые каталонские права. В памфлете, озаглавленном «Кем мы были и кто мы есть», он пишет, что обычай каталонцев создавать объединения рабочих восходит к средневековым гильдиям, и его теперь нужно обратить во благо и сделать так, чтобы «уравнивающее лезвие демократии» прошло через города и деревни. Он собрал ополчение, быстро подчинил своему влиянию его руководителей и к 1843 году многое сделал для превращения ополчения в социалистическую, антилиберальную армию. Он называл ополченцев «людьми, которые взяли в руки оружие, чтобы защитить права». Вдохновленное Террадесом, ополчение участвовало в знаменитом восстании 1843 года.

Как только толпа вышла на улицы, генерал Эспартеро тут же арестовал Террадеса и других радикалов, до которых смог добраться. Но солдаты не сумели подавить уличные волнения. Восставшие загнали их в крепость на вершине горы Монжуик и даже сумели разоружить часть из них, но войска Эспартеро начали стрелять по Барселоне из пушек, и в результате обстрела было разрушено примерно 460 зданий.

В.П. Боткин пишет:

«Батальон солдат вышел разгонять толпы народа. Они оробели перед ружьями. „Ведь мы можем умереть только один раз!– закричал один работник.– Обезоружим солдат!“ Все это произошло с такою быстротою, что передние ряды едва успели выстрелить, как батальон был обезоружен; может быть, и солдаты не делали большого сопротивления. Следствием этого было то, что начальство вывело весь гарнизон из Барселоны»⁷¹.

Неизвестный художник. Портрет Абдо Террадеса-и-Пули. 1850-е

В.П. Боткин отмечает «энергическую самостоятельность каталонцев», а также то, что вся Испания тогда смотрела на Каталонию с почтением: «В смутное время глаза всех провинций устремлены на нее. Всякое движение, в котором Каталония не примет участия, не может иметь успеха»⁷².

О восстании В.П. Боткин делает следующий вывод:

«Во время последних беспокойств в Мадрите[9]9
   В.П. Боткин постоянно называет Мадрид Мадритом.


[Закрыть], по случаю увеличения налогов, прогрессисты ждали, как манны, известий из Каталонии, думая, что новая система налогов приведется в исполнение в Барселоне вместе с Мадритом. Но „умеренные“ поступили умнее, нежели как надеялись прогрессисты: они слишком хорошо знают Каталонию, и до сих пор еще новые налоги не введены в Барселоне. С другой стороны, „умеренные“ начали с того, что хотят сначала приобрести к себе расположение фабрикантов и рабочего класса; для этого они приняли самые строгие меры против контрабанды, обещали самый запретительный тариф, и фабричная Барселона теперь совершенно покойна»⁷³.

Говорит В.П. Боткин и об экономическом положении Барселоны:

«В Андалузии, да и во всей Испании, почти нет фабрик; одна Каталония, и преимущественно Барселона производит мануфактурные изделия для всех остальных провинций. Отсюда богатство Каталонии, ее предприимчивый, деятельный, решительный характер, и отсюда же политическая важность ее. Но, без всякого сомнения, Барселона не может удовлетворить мануфактурным потребностям всей Испании, тем более что товары ее, отправляемые вьюком на мулах вовнутрь и на север Испании, при высоких ценах провоза, обходятся там очень дорого. Несмотря на это, иностранные изделия обложены здесь огромною пошлиной и для обогащения одного города вся остальная Испания должна платить за его изделия втридорога. Но политическая важность Барселоны такова, что трудно уменьшить привозный тариф. Отсюда понятна ненависть андалузцев к каталонцам, понятно, почему андалузец смотрит на контрабанду как на самое праведное дело и почему, наконец, она так процветает в Испании»⁷⁴.

Каталонский язык до сих пор очень похож на французский и сильно отличается от испанского языка других регионов страны.

Всего в Испании семнадцать областей, и у каждой – своя собственная столица, флаг и законодательство. Многие кичатся своим собственным языком. Но по мере того, как вы едете все дальше на юг и солнце становится все жарче, лингвистический пыл испанцев остывает или вообще испаряется – во время сиесты.

ДРЮ ЛОНЕЙ, английский писатель, живущий в Испании

Кастильцы, баски, андалузцы, арагонцы и галисийцы настолько разнятся между собой, что порой кажется, что это люди из разных государств. В этом отличие испанцев от других народов. И в этом заключается их национализм. Перед лицом общего врага они становятся испанцами. Да и Испанией они стали лишь в борьбе с арабскими завоевателями. В качестве народа, наделенного неповторимыми национальными особенностями, испанцы сформировались именно в процессе Реконкисты. Борьба с общим врагом закалила и сплотила их, наложила отпечаток и на тип характера. Ну, а разные национальные флаги разных провинций – это всего лишь природная любовь испанцев к разноцветью.

Хотя в конце XIX века бытовало мнение, что Барселона жила, «повернувшись спиной к морю», повседневная реальность опровергала подобное утверждение. В Барселоне всегда царил, а в те времена как никогда ранее, дух портового города: она жила морем и для моря, кормилась им и отдавала ему плоды своего усердия; улицы Барселоны сами собой направляли стопы всякого путника к морю, и через него же осуществлялась связь с остальным миром; море наполняло легкие города свежим ветром, определяло его климат, насыщало его отнюдь не благоуханными ароматами, вязкой влажностью и покрывало ядовитым налетом соли, которая разъедала древние стены. Море обволакивало Барселону успокаивающим рокотом своих волн и, прорываясь сквозь полудрему сиесты, будоражило ее воем пароходных сирен, отсчитывая застывшее в послеполуденном зное время и заставляя его идти вперед; пронзительно-печальные крики чаек предупреждали о том, как недолговечна и иллюзорна манящая прохлада тени, отбрасываемой кронами деревьев на улицы города. Море наводняло его закоулки подозрительными личностями с режущим слух чужеземным выговором, нетвердой походкой и темным прошлым, готовыми тут же схватиться за нож, пистолет или дубинку; море скрывало от правосудия проходимцев и тех, кто бежал с родины, оставляя за собой гнусные преступления и душераздирающие крики, одиноко звучавшие в ночи. Цвет домов и площадей Барселоны был цветом, в который окрасило их море, – ослепительно-белым в ясные дни и матово-серым, когда налетал сильный ветер, приносивший непогоду. Все это волей-неволей неудержимо притягивало к себе любого выходца из глубинки <…>

Экономическое развитие Барселоны началось в конце XVIII века и продолжалось вплоть до второй декады ХХ века, но в нем не прослеживалось стабильности. Периоды подъема чередовались с периодами глубокого спада. При том, что миграционный приток продолжал расти, спрос на рабочую силу имел тенденцию к снижению, и в этих условиях получить работу было почти несбыточной мечтой.

ЭДУАРДО МЕНДОСА, испанский писатель

Глава десятая
Гражданская война в Каталонии глазами Джорджа Оруэлла

Джордж Оруэлл (настоящее имя Эрик Артур Блэр) родился в 1903 году в Индии, где его отец работал в Опиумном департаменте британской колониальной администрации. В пять лет, переехав с матерью и сестрой в Англию, Эрик сочинил стихотворение про тигра. Он учился в Итоне, а с 1922 по 1927 год служил в колониальной полиции в Бирме.

Джордж Оруэлл. 1943

Дослужился до сержанта. Вышел в отставку.

В Англии он долго жил случайными заработками. Он начал писать художественную прозу и публицистику, но его первые любительские попытки вызывали лишь смех.

Он уехал в Париж с твердым намерением стать писателем.

С 1935 года публиковался под псевдонимом «Джордж Оруэлл».

Джордж (Георгий) – это святой покровитель Англии, а Оруэлл – название речушки на севере страны, знакомой ему по юности.

В 1936 году новоявленный Оруэлл женился на Эйлин О’Шонесси, дочери врача.

Гражданская война в Испании вдохновила многих интеллектуалов на Западе и Востоке, которые видели в ней первую масштабную схватку сил демократии с нараставшей глобальной фашистской угрозой. Вот и Оруэлл с женой в декабре 1936 года отправились в Испанию, в Барселону, где он стал бойцом рабочей милиции.

* * *

Прибыв в Барселону, Оруэлл был покорен атмосферой, царившей в городе. Это была настоящая атмосфера свободы, всеобщего равенства людей, столь ценимая писателем.

Биограф Оруэлла Кристофер Хитченс пишет:

«Оруэлл попал в отряд инакомыслящих, что позволило ему с первых позиций наблюдать живую историю Каталонии»⁷⁵.

В своей книге «Памяти Каталонии» Оруэлл пишет, что с сентября 1936 года реальная власть в Каталонии принадлежала анархистам, и «революция все еще была на подъеме».⁷⁶

Летом 1936 года в Испании началась гражданская война. На выборах 1936 года победил Народный фронт – объединение левых партий разного толка, а через пять месяцев правые под руководством генерала Франко подняли мятеж. Республиканскому правительству пришлось защищаться. Фашистов поддержали монархисты и мощное католическое духовенство, а правительство – анархисты, социалисты и немногочисленные тогда коммунисты.

Франсиско Франко. 1939

Одним из основных постулатов франкистской идеологии был централизм: предписывалось свято верить, что Испания – целостный организм с центром в Мадриде. Как сказано в знаменитой фразе Ортеги-и-Гассета, «Испания – вещь, сделанная в Кастилии». У этой концепции долгая история. Она лежала в основе политики, которую вели в отношении Каталонии Габсбурги, а затем и Бурбоны. Эту идею каталонцы рассматривали как вызов их политическому самосознанию.

РОБЕРТ ХЬЮЗ, австралийский искусствовед

Что касается анархистов, то они «имели наиболее существенную массовую поддержку, благодаря оказанному ими решительному сопротивлению франкистскому мятежу с первых же дней после его начала»⁷⁷.

В тогдашней Испании действовало несколько партий.

Во-первых, была сильна партия POUM (Partido Obrero de Unificación Marxista) или Рабочая партия марксистского единства. Эта партия возникла незадолго перед тем, в сентябре 1935 года, в результате объединения Рабоче-крестьянского блока сторонников Н.Н. Бухарина с Коммунистической левой партией Испании. Эта партия резко осуждала сталинский режим и его модель социализма, и ее возглавлял Андрес Нин, который девять лет (до 1930 года) прожил в Советском Союзе и был связан с Троцким, однако вскоре порвал с ним.

Во-вторых, были две организации анархистов: Национальная конфедерация трудящихся CNT (Confederación Nacional del Trabajo) и Федерация анархистов Иберии FAI (Federación Anarquista Ibérica).

Партия POUM. Агитационный плакат. 1936

Также были другие партии Народного фронта, в частности, коммунисты, представленные двумя враждующими партиями: антисталинской POUM, поддерживавшей анархистов, и просталинской PSUC (Partit Socialista Unificat de Catalunya) – Объединенной социалистической партией Каталонии. Последняя была крайне националистической партией, основанной 23 июля 1936 года в результате объединения четырех левых групп (в том числе и Коммунистической партии Каталонии).

Оказавшись в Барселоне, Оруэлл первоначально не стал вдаваться в межпартийные различия и разногласия: любые распри раздражали его. Да и к тому же для человека, прибывшего в Барселону из Англии, разобраться в этом было непросто, но Барселона показалась Оруэллу городом необычным и захватывающим. Приехав, он записался в ополчение, базировавшееся в Ленинских казармах Барселоны.

Тогда все «каталонские профсоюзы и партии создали собственные отряды ополченцев; каждый из них был по сути дела политической организацией, подчиненной своей партии не в меньшей мере, чем центральному правительству. На первых порах Оруэлл не стал разбираться в хитросплетениях политики в Каталонии и Испании в целом. Он разделял представление об испанской гражданской войне как начале решительного противоборства с наступлением фашизма»⁷⁸.

У Джорджа Оруэлла читаем:

«Я впервые находился в городе, власть в котором перешла в руки рабочих. Почти все крупные здания были реквизированы рабочими и украшены красными знаменами либо красно-черными флагами анархистов, на всех стенах были намалеваны серп и молот и названия революционных партий; все церкви были разорены, а изображения святых брошены в огонь»⁷⁹.

Никто не говорил больше «сеньор» или «дон», не обращались даже на «вы» – самым ходовым было слово «товарищ», и все обращались друг к другу на «ты».

Личных автомобилей не было видно – их конфисковали, а все трамваи, такси и прочий транспорт раскрасили в красный и черный цвета анархистов.

Джордж Оруэлл свидетельствует:

«Повсюду бросались в глаза революционные плакаты, пылавшие на стенах яркими красками – красной и синей, немногие сохранившиеся рекламные объявления казались рядом с плакатами всего лишь грязными пятнами. Толпы народа, текшие во всех направлениях, заполняли центральную улицу города – Рамблас, из громкоговорителей до поздней ночи гремели революционные песни. Но удивительнее всего был облик самой толпы. Глядя на одежду, можно было подумать, что в городе не осталось состоятельных людей. К „прилично“ одетым можно было причислить лишь немногих женщин и иностранцев,– почти все без исключения ходили в рабочем платье, в синих комбинезонах или в одном из вариантов формы народного ополчения. Это было непривычно и волновало. Многое из того, что я видел, было мне непонятно и кое в чем даже не нравилось, но я сразу же понял, что за это стоит бороться. Я верил также в соответствие между внешним видом и внутренней сутью вещей, верил, что нахожусь в рабочем государстве, из которого бежали все буржуа, а оставшиеся были уничтожены или перешли на сторону рабочих. Я не подозревал тогда, что многие буржуа просто притаились и до поры до времени прикидывались пролетариями»⁸⁰.

А вот еще одно интересное наблюдение Джорджа Оруэлла:

«К ощущению новизны примешивался зловещий привкус войны. Город имел вид мрачный и неряшливый, дороги и дома нуждались в ремонте, по ночам улицы едва освещались – предосторожность на случай воздушного налета,– полки запущенных магазинов стояли полупустыми. Мясо появлялось очень редко, почти совсем исчезло молоко, не хватало угля, сахара, бензина; кроме того, давала себя знать нехватка хлеба. Уже в этот период за ним выстраивались стометровые очереди. И все же, насколько я мог судить, народ был доволен и полон надежд. Исчезла безработица и жизнь подешевела; на улице редко попадались люди, бедность которых бросалась в глаза. Не видно было нищих, если не считать цыган. Главное же – была вера в революцию и будущее, чувство внезапного прыжка в эру равенства и свободы»⁸¹.

Став ополченцем, Оруэлл прошел краткий «курс обучения». Сам он называет это «так называемым обучением». С 1922 по 1927 год он служил в колониальной полиции в Бирме и кое-что в этом понимал, и его удручало состояние военной подготовки ополченцев. С его точки зрения, в казарме царил «невероятный хаос». «Новобранцы – в большинстве своем шестнадцати-семнадцатилетние парнишки, жители бедных барселонских кварталов, полные революционного задора,– совершенно не понимали, что такое война. Их даже невозможно было построить в одну шеренгу. Дисциплины не было никакой»⁸².

Так прошло несколько дней, но ополченцы продолжали оставаться «беспорядочным сбродом». Тем не менее их решили показать публике и рано утром погнали строем в городской парк, расположенный на холме позади площади Испании.

* * *

Оруэлл критикует обычаи испанцев:

«Испанцы многое делают хорошо, но война – это не для них. Все иностранцы приходили в ужас от их нерасторопности и прежде всего – от их чудовищной непунктуальности. Есть испанское слово, которое знает – хочет он этого или нет – каждый иностранец: „mañana“, „завтра“ (буквально – „утро“). При малейшей возможности дела, как правило, откладываются с сегодняшнего дня на „маньяна“. Это факт такой печальной известности, что вызывает шутки самих испанцев. В Испании ничего, начиная с еды и кончая боевой операцией, не происходит в назначенное время. Как правило, всё опаздывает; но время от времени, как будто специально для того, чтобы вы не рассчитывали на постоянное опоздание, некоторые события происходят раньше назначенного срока. Поезд, который должен уйти в восемь, обычно уходит в девять-десять, но раз в неделю, по странному капризу машиниста, он покидает станцию в половине восьмого. Это может стоить немалой трепки нервов»⁸³.

Оруэлл был возмущен пассивностью западных государств перед лицом фашистской угрозы. Выступили только «необязательные» испанцы, и в Испании анархисты и POUM стали действовать вместе. Оруэлл отмечает глубокую укорененность анархизма в Испании, а также несомненные заслуги анархистов в защите республики. И сам он, чтобы было понятно, вступил в отряд ополчения (милиции), сформированный POUM – партией, взаимодействовавшей с Независимой рабочей партией Великобритании. Формально он приехал в Испанию писать газетные материалы, но почти сразу же записался в ополчение, ибо это показалось ему «единственно правильным». Он придерживался социалистических взглядов и хотел сражаться против фашизма, но он еще не знал, чем это все для него закончится.

«Победить или умереть!» Плакат республиканской партии POUM. 1936

В своем отряде Оруэлл был одним из немногих, кто умел обращаться с винтовкой. Но, тем не менее, отряд вскоре был направлен на Арагонский фронт, где Оруэлл до конца апреля 1937 года сражался в рядах республиканцев.

С одной стороны, пребывание на фронте способствовало более глубокому осознанию сущности испанских событий. С другой стороны, на фронте он находился в полной изоляции. Оруэлл пишет: «На фронте чувствуешь себя совершенно отрезанным от внешнего мира: даже о событиях в Барселоне мы имели лишь смутное представление»⁸⁴.

Наконец, 25 апреля, отряд Оруэлла сменила другая часть, и он, сдав винтовку, покинул фронт, мечтая о чистой одежде, горячей ванне и сне в нормальной постели. Он поспал несколько часов в сарае в Монфлорите, потом прыгнул в попутный грузовик, успел на пятичасовой поезд в Барбастро, чудом пересел на скорый поезд в Лериде, и 26 апреля, в три часа дня, приехал в Барселону. И вот там-то для него начались настоящие неприятности.

Он мечтал бить фашистов, но при этом был раздосадован медлительностью POUM. Он уже был готов был перевестись в коммунистические интербригады, чтобы сражаться на Мадридском фронте. Но его командир Джон Макнэр, руководивший британцами, посланными в Испанию Независимой рабочей партией, опасался, что, если Оруэлл перейдет в интербригаду, за ним последуют и другие, а это могло бы нанести немалый урон престижу партии.

* * *

Отпуск был получен, Оруэлл вновь оказался в Барселоне и сразу понял, что происходит что-то не то. Революционная атмосфера конца декабря 1936 года явно куда-то улетучилась. Теперь это был обыкновенный город, а к войне гражданское население, уставшее от войны и сопутствующих ей тягот и лишений, почти не проявляло интереса.

Бойцы 14-й интернациональной бригады Народной армии. 1937

В книге «Памяти Каталонии» Оруэлл писал:

«Всякий, кто во время войны дважды посетил Барселону с перерывом в несколько месяцев, неизменно обращал внимание на удивительные изменения, происшедшие в городе. Любопытно при этом, что и люди, увидевшие город сначала в августе, а потом опять в январе, и те, кто подобно мне побывали здесь сначала в декабре, а затем в апреле, говорили в один голос: революционная атмосфера исчезла. Конечно, тем, кто видел Барселону в августе, когда еще не высохла кровь на улице, а отряды ополчения квартировали в роскошных отелях, город казался буржуазным уже в декабре; но для меня, только что приехавшего из Англии, он был тогда воплощением рабочего города. Теперь все повернуло вспять – Барселона вновь стала обычным городом, правда слегка потрепанным войной, но утерявшим все признаки рабочей столицы. До неузнаваемости изменился вид толпы. Почти совсем исчезла форма ополчения и синие комбинезоны; почти все были одеты в модные летние платья и костюмы, которые так хорошо удаются испанским портным. Толстые мужчины, имевшие вид преуспевающих дельцов, элегантные женщины, роскошные автомобили – заполняли улицы <…> По улицам взад и вперед сновали офицеры новой Народной армии. Когда я уезжал из Барселоны, их еще вообще не было. Теперь на каждые десять солдат Народной армии приходился один офицер. Часть этих офицеров служила раньше в ополчении и была отозвана с фронта для повышения квалификации, но большинство из них были выпускниками офицерских училищ, куда они пошли, чтобы увильнуть от службы в ополчении. Офицеры относились к солдатам, может быть, и не совсем так, как в буржуазной армии, но между ними явно определилась сословная разница, выразившаяся в размерах жалованья и в крое одежды. Солдаты носили грубые коричневые комбинезоны, а офицеры – элегантные мундиры цвета хаки со стянутой талией, напоминавшие мундиры английских офицеров, но еще более щегольские. Я думаю, что из двадцати таких офицеров, может быть, один понюхал пороху, но все они носили на поясе автоматические пистолеты; мы, на фронте, не могли достать их ни за какие деньги. Я заметил, что когда мы, грязные и запущенные, шли по улице, люди неодобрительно поглядывали на нас. Совершенно понятно, что, как и все солдаты, провалявшиеся несколько месяцев в окопах, мы имели жуткий вид. Я походил на пугало. Моя кожаная куртка была в лохмотьях, шерстяная шапочка потеряла всякую форму и то и дело съезжала на правый глаз, от ботинок остался почти только изношенный верх. Все мы выглядели примерно одинаково, а кроме того мы были грязные и небритые. Неудивительно, что на нас глазели. Но меня это немного расстроило и навело на мысль, что за последние три месяца произошли какие-то странные вещи.

В ближайшие же дни я по множеству признаков обнаружил, что первое впечатление не обмануло меня. В городе произошли большие перемены. Два главных факта бросались в глаза. Прежде всего – народ, гражданское население в значительной мере утратило интерес к войне; во-вторых, возродилось привычное деление общества на богатых и бедных, на высший и низший классы. Всеобщее равнодушие к войне удивляло и вызывало неприязнь. Оно ужасало людей, приезжавших из Мадрида, даже из Валенсии. Это равнодушие частично объяснялось отдаленностью от фронта; подобное настроение я обнаружил месяц спустя в Таррагоне, жившей почти ничем не нарушенной жизнью модного приморского курорта. Начиная с января число добровольцев по всей Испании стало сокращаться. И это было знаменательно»⁸⁵.

Такое впечатление, что народ волновала только нехватка продовольствия. А «фронт» представлялся неким мифическим далеким местом, куда отправляются молодые люди, чтобы погибнуть либо возвратиться через три-четыре месяца с карманами, полными денег (ополченцам обычно выплачивали всю сумму перед самым отпуском). До раненых никому не было никакого дела. Ополчение вышло из моды.

«Республика защитит себя!» Республиканская открытка Хунты обороны Мадрида. 1936

«Несмотря на внешнюю безмятежность барселонской жизни, в городе шла острая политическая борьба»⁸⁶.

Велась пропаганда, направленная против ополчения и восхвалявшая Народную армию (национальные вооруженные силы). Понять это было сложно. Теоретически, начиная с февраля, все вооруженные силы были включены в состав Народной армии. На бумаге ополчение стало частью регулярной армии с различным жалованием для солдат и офицеров, с чинами, погонами и т. д. Дивизии формировались из «смешанных бригад», которые должны были состоять из регулярных частей и отрядов ополчения. На деле же изменились только имена. Например, отряд POUM, в котором служил Оруэлл, теперь стал называться 29-й дивизией.

Оруэлл пишет, как в Барселоне резко изменилась социальная обстановка:

«Шикарные рестораны и отели были полны толстосумов, пожиравших дорогие обеды, в то время как рабочие не могли угнаться за ценами на продукты, резко подскочившими вверх. Кроме дороговизны ощущалась также нехватка всевозможных продуктов, что также било главным образом по бедным, а не по богатым. Рестораны и отели доставали все, что хотели, видимо, без особого труда, в то время как в рабочих кварталах выстраивались длиннющие хвосты очередей за хлебом, оливковым маслом и другими продуктами. В мой первый приезд Барселона поразила меня отсутствием нищих; теперь их здесь развелось великое множество. Возле гастрономических магазинов на Рамблас каждого выходившего покупателя окружали стаи босоногих мальчишек, пытавшихся выклянчить крохи съестного. Исчезли „революционные“ обращения. Теперь незнакомые люди редко говорили друг другу „ты“ или „товарищ“; вернулись старые „сеньор“ и „вы“. „Buenos dias“ постепенно вытеснило „Salud“. Официанты снова нацепили свои крахмальные манишки»⁸⁷.