Текст книги "От сокровищ моих"

Автор книги: Прот. Савва Михалевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

К вечеру поток прихожан с куличами начинает иссякать. Часть столов убирается, и уборщицы начинают мыть полы в передней части храма. Между 17 и18 часами появляются только одиночки, по каким-то причинам не успевшие сходить на освящение раньше. Некоторые приехали издалека, другие работали и не могли отлучиться. Как всегда, перед самым закрытием храма в последнюю минуту появляется пара опоздавших, но отец Ростислав освящает куличи и для них. Наконец, ворота закрываются и начинается полномасштабная уборка. Настоятель поднимается в свою комнатку на колокольне для отдыха перед ночной службой. В изнеможении он ложится на топчан и пытается заснуть. Ноют ноги и побаливает спина, но на душе весело: впереди Праздник. Затем в голову лезут всякие думы: не забыл ли чего-нибудь, успеет ли вовремя доехать хор, не забудут ли снять кастрюли с тушёными курами с газовых плиток и т. п. В конце концов, усталость берёт своё, и отец Ростислав засыпает. В 21 час он вскакивает от рёва будильника, наскоро ополаскивает лицо и руки и идёт открывать ворота. Сейчас должен появиться один из алтарников и начать, как положено, чтение Деяний Святых Апостолов перед Плащаницей. В качестве чтеца алтарник Всеволод выступает впервые, поэтому волнуется. Он добросовестно тренировался дома в чтении на церковнославянском и священник убеждается, что новичок читает вполне прилично. Вручив ему большую свечку, отец Ростислав удаляется по своим делам. Внутреннее убранство храма тонет в полумраке. Огонёк свечи трепещет и колеблется, под гулкими сводами громко разносится каждое слово. Чтение будет продолжаться до начала Полунощницы.

Настоятель включает наружное освящение по периметру храма. К воротам подъезжает патрульная милицейская машина. Дежурные милиционеры идут представляться настоятелю. Пасхальная служба сопровождается, как известно, большим скопление народа, поэтому присутствие стражей порядка необходимо. Так было и до революции. В советский период милиция не столько отлавливала граждан в подпитии и хулиганов, сколько останавливала молодёжь, что б не ходили в церковь, ну да эти времена миновали. И ныне даже на лицах молодых милиционеров читается праздничное ожидание. Они веселы, несмотря на предстоящую бессонную ночь.

В 22 часа начинают появляться первые прихожане. Среди них не только завсегдатаи те, которых настоятель называет «костяком» прихода, но немало и приезжих. Взрослые дети отца Ростислава вместе с матушкой тоже подъезжают на машинах. Пасху они всегда стараются отпраздновать вместе с родителями. Внуки пока ещё слишком малы для ночной службы. Их приведут в храм завтра. Церковь наполняется людьми, шарканьем ног и приглушённым гулом голосов. Алтарник Всеволод заканчивает чтение «Деяний» и, гордый выполненной миссией, убирает аналой. Хор уже в сборе. Помощники отца Ростислава: алтарники, казначей и матушка – на местах. Священник читает входные молитвы перед Плащаницей и облачается в алтаре в новое праздничное облачение красного цвета с золотым позументом. После начального возгласа священника хор начинает петь «Волною морскою». Надо выбрать правильный темп, чтобы завершить Полунощницу к 12 часам ночи. Алтарники готовятся к крестному ходу: выносят Распятие и алтарную икону Божией Матери на специальных древках. Просфирня Тоня берёт фонарь. Она будет задавать темп и возглавлять процессию. Тяжёлые хоругви на длинных древках понесут мужчины. Икону Воскресения и служебное Евангелие берут на руки особо уважаемые прихожанки, обернув их специальными широкими красными лентами.

По завершении Полунощницы отец Ростислав в полном облачении с крестом и трёхсвечником в левой руке, с кадилом в правой начинает пасхальное богослужение, тихим голосом запевая стихиру «Воскресение твое, Христе Спасе, Ангели поют на небесех, и нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славити». Во второй раз стихира поётся громче, а в третий раз во весь голос. Её подхватывает хор, Царские врата открываются и начинается крестный ход. Впереди несут фонарь, запрестольный крест и запрестольный образ Божией Матери, затем следуют хоругвеносцы, певцы, настоятель, а за ним прихожане. Большая толпа народа выстроилась по периметру храма, но больше всего людей у входа с западной стороны. Бьют во все колокола, хор продолжает пение стихиры. И вот, описав круг вдоль церковных стен, процессия останавливается у дверей храма. Трезвон прекращается. Отец Ростислав выступает вперёд и в полной, внезапно наступившей тишине, начинает кадить святыни и народ. Сотни глаз устремлены на священника. Площадка перед храмом ярко освещена прожекторами, отвоевавшими пространство у окружающего мрака. К полуночи похолодало, пар от дыхания множества людей рвётся вверх, лёгкий ветерок играет концами облачения и колышет язычки пламени на свечах. Так было две тысячи лет подряд: ночь, мрак, ожидание, глаза, устремлённые на священнослужителя-совершителя Божиих Таин, в ожидании Чуда, Чуда Воскресения и победный, торжествующий глас, свидетельствующий, что Чудо повторяется и будет повторяться, пока мир стоит.

Настоятель трижды крестит кадилом двери и напряжённым голосом возглашает: «Слава Святей, и Единосущней, и Животворящей, и Нераздельней Троице, всегда, ныне и присно, и во веки веков». «Аминь» – отзывается хор. Трижды поётся «Христос воскресе» со стихами, после чего, обращаясь к народу, отец Ростислав возглашает: «Христос воскресе!» и сотни голосов отвечают могучим рёвом: «Воистину воскресе!» Вздрагивают и гаснут язычки пламени на трёхсвечнике, могучее эхо гуляет по селу, на колокольне вспыхивает светящаяся надпись всё с тем же с пасхальным приветствием. Праздник начался.

Апрель 2010.

ВЕРНИСАЖ

Мать проснулась за пять минут до звонка будильника. Она немножко полежала в темноте, собираясь с силами. Затем пришлёпнула кнопку будильника, поднялась и стала бесшумно одеваться, стараясь не потревожить спящего внука. Ей хотелось выпить чашку горячего чая, но сегодня нельзя: суббота – выходной и ей предстоит долгая дорога, в которую лучше пускаться натощак. Это раньше, ещё совсем недавно она могла есть и пить, что угодно, хоть самые жалкие и невкусные остатки без всяких вредных последствий для организма. Дочь ей ещё выговаривала: «Мама, это есть нельзя! Выброси! Мы же не нищие, можем позволить себе нормальную пищу». А она, всегда подсовывая лакомые кусочки внуку и дочке, питалась остатками. Но теперь в организме произошёл какой-то сбой. По временам она чувствует ноющую боль в животе и испытывает некие другие зловещие симптомы и в глубине души догадывается, что это такое. Шесть лет назад она схоронила старшую сестру, которую оперировали от рака восемь раз. У неё болезнь начиналась таким же образом. Сестра жестоко мучилась, а врачи не могли ей помочь. Ну, что ж! Аннушка скончалась, а она – Вера, младшая идет по стопам сестры. Смерть её не пугает. Её больше заботит, что станет с близкими – дочерью вдовой и восьмилетним внуком. Впрочем, на всё Божья воля, а её обязанность помогать им до последнего вздоха. С этими мыслями Вера Андреевна заканчивает свои приготовления, на цыпочках приближается к кровати внука, благословляет его и тихонечко выходит из квартиры.

На улице осенний холод и подмораживает. Чистый воздух бодрит, лёгкое головокружение, начавшееся сразу после пробуждения, проходит и ей становится легче. Вера Андреевна садится в пустой автобус и едет на вокзал. Вопреки обыкновению, из-за спешки она не прочитала утренние молитвы перед иконой по молитвослову. Теперь молится про себя, благо почти все молитвословия помнит наизусть. Вокруг сплошная тьма, прорезаемая лишь редко стоящими вдоль дороги фонарями и фарами немногочисленных в этот ранний час машин. Электричка до Москвы тоже почти пустая. Совсем не то, что в будни. В рабочий день большая удача найти свободное место. Девяностые годы. Все едут в столицу, кто на работу, кто учиться. Некоторые добираются по четыре и больше часов. Нет работы. Позакрывались заводы, пораспадались совхозы. Куда деться народу? А Москва всех кормит. Вот и трясутся в автобусах и электричках целые компании вчерашних рабочих, инженеров, колхозников, студентов и разной прочей публики, порою настоящих бомжей. И никому нет дела до скромной шестидесятипятилетней пенсионерки. И даже места никто не уступит, потому что все злы и утомлены. Им предстоит тяжёлый рабочий день и долгое возвращение домой. Разве можно в такой обстановке думать о ближнем и быть джентельменом? Теперь каждый за себя, а бабка, хочешь ехать, терпи. Вот за такое массовое оскотинивание особое спасибо либералам-демократам!

Но сейчас вагон свободен и мать засыпает. У неё впереди полтора часа езды. Сон её не спокоен. Снова снится смерть зятя от несчастного случая, похороны, соболезнования сослуживцев, слёзы дочери. Пропавшая было боль в нижней части живота, опять пробуждаетсяся и мучительно напоминает о себе. Вера Андреевна просыпается и тревожно спрашивает сама себя: «Неужели рак? Что будет без меня с Антониной и Андрюшей?» Дочь уволили из музыкальной школы, где она преподавала, и Антонина стала разрисовывать на продажу матрёшки. Она с детства проявляла художественные наклонности. Вот они теперь и пригодились. Пару уроков ей преподала подруга – художница и теперь дочка хорошо с этим делом справляется. Её матрёшки отличаются вкусом и весьма миловидны, но процесс росписи долгий, сложный, требующий сильного напряжения глаз. К тому же приходится дышать парами вонючего лака, до боли разъедающего носоглотку. Антонина рисует, а мать продаёт матрёшек иностранцам на Вернисаже в Москве. Подходит и предлагает товар на хорошем французском языке. Ведь она в прошлой жизни педагог, преподаватель французского. Эти господа иностранцы странные люди. В России они все без исключения ощущают себя богачами. Ведь за матрёшку, на которую Антонина тратит три дня, мать спрашивает всего-то три доллара, за пасхальное яйцо два доллара, а то и один доллар. А они торгуются. В Нью-Йорке два доллара стоит стакан чаю, а этим жмотам жалко дать такую мелочь за настоящее произведение искусства! Причём, особую жадность по наблюдениям Веры Андреевны проявляют французы. Чуть менее жадны итальянцы. Самые щедрые, пожалуй, немцы. Это удивительно. Она испытывает к этой нации известное предубеждение как человек помнящий войну, но именно немцы реже других торгуются. Но щедрость, это так, относительно. Никто, никто из этих беззаботных горланящих господ ни разу хотя бы из жалости не предложил ей, ну хоть немного лишку, ну хоть пятьдесят центов! Эх, вот русские не такие! Будь они на месте покупателей, наверняка бы сказали: «Бери бабуля пятёрку, а сдачи не надо!» Впрочем, бывают и свои похуже всяких иностранцев. На Вернисаже множество людей покупают и продают сувениры и антиквариат. У многих дело поставлено на широкую ногу: целые лотки румяных разрисованных матрёшек, горы деревянных яиц, ложек, шкатулочек и прочего. И некоторые очень неодобрительно смотрят на мелких продавцов, вроде Веры Андреевны. Один мужик недавно подошёл к ней и прошипел: «Уходи старуха! Мы за место отстёгиваем, а ты тут под ногами шныряешь, отбиваешь покупателей. Проваливай, а то смотри у меня, убью!» Она повернулась и пошла на него: «Ты грозишь мне? Чем? Убить хочешь? Ну, на, убей!» Продавец попятился, а она стояла и смотрела, пока он не отошёл. За выходной день раз в неделю ей удаётся заработать 6–8 долларов и на эти деньги, да ещё на пенсию Веры Андреевны семья и живёт. Когда продажа складывается удачно и удаётся немного заработать, бабушка покупает в московском магазине какое-нибудь лакомство для внука, банан или рахат-лукум. У Андрейки тогда от радости округляются глаза, и он заливается счастливым смехом. Сердце бабушки тает, и она начинает с нежностью думать о своём любимце. Как то он будет без неё? Вырастет ли добрым, умным и смелым, защитником и помощником матери? «Пресвятая Богородица! Не остави дщерь мою и моего мальчика!» – молится Вера Андреевна. Кажется, Андрейка проявляет хорошие задатки. Бабушка вспоминает, как несколько лет назад, когда внуку было всего три года, сосед по лестничной площадке затеял скандал по поводу уборки подъезда и грубо наорал на них. Андрейка подошел к соседу сзади, хлопнул его по «мадам сижу» и изрёк: «Не смей кичать на бабуску и маму!» Вот такой клоп, а уже защитник!

Поезд прибывает на вокзал. Мать спешит к выходу. До Вернисажа ещё минут сорок езды. В метро навстречу спешат люди. В основном это дачники – пенсионеры не имеющие машин, но их тоже не много, не то, что летом. Вернисаж встречает рокотом и гомоном. Людская толпа течёт вперёд. С обеих сторон длинной аллеи продавцы выложили свой товар. Чего тут только нет! Бронза, серебро, фарфор, иконы, медали, монеты, значки, меховые, шапки, но больше всего, разумеется, изделий из дерева – ложек, шкатулок, яиц и матрёшек. Вера Андреевна замечает большую группу иностранцев, по-видимому, французов, переходящих от лотка к лотку. Она спешит к ним, вынимая из сумки свои изделия. «Вам не кажется, что они очаровательны?». Средних лет француженка оборачивается: «О, какой у вас прекрасный парижский выговор, мадам» И покупает матрёшку. Потом оборачивается к своим товаркам и что-то им говорит. Те покупают матрёшку и яйцо. Это большая удача. В этот день Вере Андреевне особенно повезло. Она заработала 12 долларов. Такое нечасто бывает. Несказанно довольная, около пяти часов вечера она садится на обратный поезд, прижимая к груди сумку со связкой бананов для внука и, умиротворённая засыпает на часок под мирный стук колёс.

Ноябрь 2014

ГАРАЖНЫЙ АРХИПЕЛАГ

1

Город наш невелик, но и маленьким его не назовёшь. С точки зрения какого-нибудь западного европейца, очень даже значительный: как никак сто тысяч жителей. С северо-запада городская территория ограничивается глубоким и длинным оврагом, на дне которого звенит безымянный ручей, превращающийся весной в бурный поток, размывающий посыпанную песком и щебнем дорогу, проложенную автолюбителями, ибо именно в этой неудобной местности «отцам города» советского ещё периода было угодно выделить участки под гаражи. Однако, первые малочисленные автовладельцы были рады заполучить в своё пользование любой кусочек земли, хотя бы и в этой низине, потому что в те времена заиметь гараж было неимоверно трудно. Во-первых, право на строительство приходилось буквально отвоёвывать, во-вторых, оно обходилось недёшево и сопровождалось всякими неудобствами и обременительными ограничениями, так что всякий гараж был буквально выстрадан своим владельцем.

Отец Пётр Цветков прошёл все эти мучительные искусы прежде, чем стать гаражевладельцем, но ему, в отличие от всех прочих граждан, пришлось дополнительно пострадать при получении права на автомобиль. Порядок был таков. Гражданин СССР становился в очередь на машину (обычно на «Москвич», иногда на «Жигули», изредка – на «Волгу») и ждал, если не было пресловутого блата, вожделенного момента лет пять. К тому времени он успевал скопить нужные 4–6 тысяч рублей. Вот почему сильно молодых автолюбителей в стране тогда не было – скопить нужную сумму удавалось лишь к 30–35 годам. В то время отец Пётр служил далеко от дома. Ездить приходилось на автобусах и электричках с пересадками. Путь занимал 5 часов, так что он практически жил там, где служил. С семьёй виделся редко. Отпускали его в среднем раз в девять дней на двое-трое суток. Ехать приходилось с багажом, таща на себе сменную одежду и бельё, продукты, книги и прочее. В летнюю жару и зимние холода путешествия становились мучительными. Вот почему для молодого священника машина стала жизненной необходимостью. До этого времени отец Пётр в отличие от большинства мужского населения СССР смотрел на автомашины с равнодушием. Он вообще не имел к технике никакого интереса и сомневался в своей способности стать водителем, но, потолкавшись в общественном транспорте, вынужденно мнение переменил и стал задумываться о собственной машине. Тут ещё ему показали дорогу, по которой на личном транспорте можно было добраться до дому за 2,5 часа, то есть в два раза быстрее, чем на общественном. И он решился: записался на курсы вождения. Оказалось, водить машину не трудно. Гораздо сложнее разобраться в автомобильных внутренностях, но в конце концов священник сдал экзамены и получил водительские права. Теперь можно встать в очередь за машиной. Не тут-то было! В родном городе отказали и велели встать по месту служения, а там велели встать по месту жительства. Замкнутый круг! Собственно, в этом прискорбном факте не было ничего неожиданного или удивительного. В СССР священник был гражданином без прав. Ему, например, нельзя было вступить в жилищный кооператив. Та полуторная хрущовка, в которой отец Пётр ютился с семьёй, принадлежала его тёще. Походив по инстанциям и всюду получив отказ, он уже было махнул рукой на мечту об авто, но наступил 1988 год – год тысячелетия крещения Руси. Обстановка в стране и отношение к Церкви и её служителям переменились к лучшему. Один из сослужителей отца Петра надоумил его обратиться за помощью к епархиальному уполномоченному. Была такая государственная должность – «уполномоченный по делам религий», в масштабе всей страны и на региональном уровне. Этот чиновник обладал значительной властью и влиянием на церковные, да и на светские дела. Все кандидаты на церковные должности проходили лишь после его официального одобрения, нужды нет, что Церковь по конституции отделена от государства! С епархиальным уполномоченным отец Пётр встречался лишь раз, когда по завершении семинарии поступил в распоряжение архиерея. Уполномоченного как вершителя судеб духовенства все боялись и не любили, ибо одним росчерком пера он мог погубить карьеру, да и жизнь священнослужителя. Визит оставил неприятное впечатление. Чиновник держался лордом, принимающим в своём замке жалкого арендатора. Теперь же на это место пришёл новый человек.

«Он бывший офицер КГБ и это хорошо» – сказал старший сослуживец Цветкова.

«Что в этом хорошего?» – удивился тот. «Уполномоченные бывают двоякого сорта» – терпеливо объяснил старый священник, – «бывшие агитаторы-партийцы и экскагебешники. Первые лицемеры или идиоты, а вторые смотрят на вещи реалистически. Вот почему я говорю: новый вариант лучше». Жизнь подтвердила правоту старика. Новый уполномоченный встретил отца Петра подчёркнуто вежливо и даже любезно. Объяснив вкратце свою проблему, проситель завершил обращение такими словами: «Разве я не гражданин своей страны, раз мне отказывают в элементарных правах? Я ведь о чём прошу: не машину тут же, сразу, а всего лишь постановки на очередь». «Где вы хотите встать на очередь, дома или по месту службы?» – спросил уполномоченный. «По месту служения» – пожелал священник, сообразив, что там очередь короче. «Пишите заявление на моё имя. Всё будет сделано» – отозвался чиновник.

Получив указание «сверху» местные должностные лица засуетились. Вероятно, им сделали выговор за нарушение закона, так как буквально через неделю отцу Петру сообщили, что ему не только предлагают встать на очередь, но и вне всякой очереди продать машину, правда, не «Жигули», как ему хотелось, а «Москвич». Отец Пётр сразу же уцепился за эту «синицу в руках». Правда, у него была всего половина нужной суммы, но удалось занять недостающие деньги, и вскоре он стал владельцем нового «Москвича». Вопрос с гаражом решился уже проще, по крайней мере, в начальной стадии. Оказалось, ответственное лицо по гаражам было земляком и знакомым его тёщи. Священник получил участок под гараж в самом дальнем конце гаражного кооператива, до которого от его дома было добрых 2 км, но его не могли смутить такие пустяки.

Собственноручно отец Пётр выкопал котлован под фундамент, залил его бетоном, заказанным на местном комбинате – операция, потребовавшая и блата, и терпения, и денег. Затем встал на очередь за кирпичом (без очереди – никуда!) на кирпичном заводе, которая подошла через полгода. При получении продукции кирпичного завода действовало идиотское правило: поддоны, на которые грузились кирпичи по 200 штук с помощью автокрана, надо было сразу вернуть на завод. Для этого приходилось разгружать 3000 кирпича по месту привозки вручную. Для такой злосчастной операции отцу Петру пришлось заручиться помощью четырёх друзей. Затем он нанял двух каменщиков, сложивших здание гаража и выкопавших небольшой погреб. Вобщем, вместе с отделкой строительство гаража растянулось на 1, 5 года и отец Пётр и спустя 20 лет вспоминал эту эпопею с трепетом. Ещё год к новопостроенным гаражам не было дорог, следовательно, воспользоваться ими не представлялось возможным, но наконец, всё завершилось. По соседству и в некотором отдалении появились другие гаражи, машин в целом стало больше, и гаражный кооператив на северо-западе превратился в громадный архипелаг, в котором ячеек-убежищ для транспорта было не менее трёх тысяч. И стояли они массивами-островами по 15–20 в блоке. Сразу выяснилось, что многие владельцы гаражей машин не имеют. Зачем им тогда понадобились гаражи? Под склады и погреба, к тому же, тогда редко у кого имелись дачи и гараж, расположенный в поросшем густым кустарником овраге, в какой-то мере её заменял. Некоторые ухитрялись отгрохать гаражи двухэтажные и даже с балконами. В последнем случае со второго этажа открывался живописный вид на окрестные поля и леса, можно было поставить диванчик, а то и телевизор и покемарить со стаканом в руке вдали от надоедливых жён и рутинных обязанностей. Многие использовали гаражи под мастерские. Плотничали, столярничали, варили электрической и газовой сваркой и, конечно же, без конца ремонтировали и регулировали автомобили (свои и чужие), но главное было не в этом. Гаражи стали для многих мужиков своего рода клубом по интересам. Здесь они собирались для совета по поводу очередного ремонта или реконструкции транспорта. При этом решение всегда находилось, поскольку многие владельцы гаражей были профессиональными шофёрами и механиками. В гаражах можно было без помех распить бутылочку с соседями за приятной беседой. Здесь же обсуждались местные, общегосударственные и мировые новости, разного рода слухи и сплетни, планировались выходы на охоту и рыбалку, узнавали, где и когда клюёт, а где пока ничего поймать не удаётся, появились ли в лесу грибы или же год неурожайный. Можно было «стрельнуть» у соседей сотню-другую на личные нужды, наконец просто отдохнуть от домашнего прессинга и спрятаться от сварливой подруги жизни. В ходу был термин «гаражная болезнь», симптомы которой заключались в запахе перегара изо рта и лёгком покачивании при ходьбе, но эти маленькие трудности преодолевались с помощью соседей и друзей, обычно доводивших «заболевшего» до дома. В противном случае, если хозяин пропадал надолго, покинутые супруги объединялись, ибо женщине в одиночестве в глухом кооперативе показаться неприлично, да и небезопасно, и совершали рейд в поисках «заработавшихся» супругов и, в случае успеха, уводили их домой, избегая прилюдных скандалов, отложив «разбор полётов» до возвращения под родимый кров. Этих рейдов мужики побаивались, даже многоопытный Митрич, престарелая супруга которого отличалась решительным характером, но с появлением относительно дешёвых мобильников контроль за мужьями облегчился и не раз случалось, что в разгаре приятной беседы, прерванной весёлой мелодией телефона, Митрич с изменившимся лицом рапортовал в трубку: «Сейчас, сейчас! Уже иду!»

2

В последние 20 лет каждое утро отца Петра Цветкова начиналось одинаково: он шёл в гараж. За это время он поменял несколько приходов. Они не были так удалены от дома, как первый, но всё-таки, добираться к ним удобнее было на машине. Поэтому день священника начинался с двухкилометровой прогулки до гаража и заканчивался таким же походом в обратном направлении. Если батюшка не шёл за машиной, значит, случилось что-то из ряда вон, например болезнь.

Автомашины он поменял раза три и теперь вместо «Москвича» в гараже стояла «пятнашка» – «Жигули». Независимо от того, служил ли он в этот день, отец Пётр вставал в 7 утра. Если была возможность, сначала завтракал, но перед служением литургии отправлялся в путь сразу. В гараж он всегда приходил в штатском. Когда его спрашивали, почему он не в рясе, священник отвечал: «А что, если в мотор придётся лезть? Я так и буду с длинными рукавами в масле ковыряться?» Кроме того, поскольку, как уже упоминалось, гаражи стояли в овраге, большую часть года на территории кооператива хлюпала непролазная грязь, и длиннополое одеяние священника приобретало неопрятный вид, а зимой оно мешало преодолевать сугробы.

Отец Пётр неспешным шагом шёл по безлюдным переулкам, где каждый камень был ему знаком, и минут через десять ходьбы вступал на территорию кооператива. Весной и летом в гаражах было чудесно. Цвели деревья и кусты, на пустырях желтели одуванчики. В зарослях черёмухи заливались соловьи, а с окрестных полей лились трели жаворонков и слышался бой перепелов. В самом дальнем углу кооператива, где находился гараж священника, иной раз попадались зайцы, а зимой чёткие, как по линейке, аккуратные лисьи следы пресекали местность во всех направлениях. Немногие ранние автолюбители спешили в гаражи в столь ранний час. Со временем, с появлением дорогих иномарок, редкий автолюбитель рисковал держать их в гаражах, поскольку в годы правления Ельцина по кооперативу прокатилась волна краж. Наладить охрану никак не удавалось, поскольку не менее половины гаражей пустовало, а их владельцы не желали раскошеливаться на сторожа. Зато в городе появилось сразу несколько охраняемых автостоянок и владельцы дорогих «Ауди», «Вольво» и «Мерседесов» (или, как их называли, «мурзиков») предпочитали оставлять своих «коней» на них.

В гаражах ставили лишь дешёвые отечественные машины. Соответственно возраст аборигенов гаражного архипелага снизился. Здесь не стало молодёжи, пользователями были мужички старше 40 лет и пенсионеры.

Отца Петра здесь знали все и называли «наш батюшка». Бывало, встретятся на пути, он и не помнит, кто это навстречу идёт, а ему кивают, здороваются. Иногда священнику приходилось задерживаться в гараже – то из-за какой-нибудь поломки или ремонта, то чтобы слазить в погреб за картошкой или банками с соленьями-вареньями, которые матушка по осени закручивала великое множество, то просто ради уборки помещения, поскольку гараж является одновременно и складом для всякого барахла, мешающего в квартире. Тогда частенько к нему подходили ближние и дальние соседи с каким-нибудь вопросом, нуждой или проблемой. Он неизменно выслушивал и по мере сил помогал словом или делом. В свою очередь, эти немногословные люди, в основном работяги, частенько помогали ему в ремонте и обслуживании техники, поскольку даже после двадцатилетнего стажа вождения отец Пётр оставался слабым механиком. Храмов в округе со временем появилось множество, но народ советской закалки неизменно полагал, что во всяком деле предпочтительнее знакомство, пресловутый блат, потому и подходили к «нашему батюшке» по поводу крестин, похорон, освящения дома и, конечно же, «освящения колесницы».

Ближайший сосед (через стенку) отца Петра по гаражу москвич Сеня сдавал своё помещение за деньги и лишь изредка посещал кооператив ради контроля. При первой встрече он, познакомившись с отцом Петром, неожиданно протянул священнику 500 рублей и попросил помолиться за своего сына. Отец Пётр отказался от вознаграждения и обещал помолиться «за так», но сосед упорно настаивал и так просил, что пришлось деньги взять. «Да что такое с твоим сыном?» Выяснилось, что у ребёнка целебральный паралич. «А ещё дети есть?» «Есть младший сын. Он здоров». Несколько раз отцу Петру доводилось посещать интернат для целебральников и он хорошо представлял себе, какая это болезнь. «Сеня, целебральный паралич неизлечим». «Знаю, но всё равно помолитесь батюшка, что б нам с женой легче стало. Мы ни за что не хотим отдавать его в интернат…»

Следующая встреча с соседом произошла только через год. Сеня снова подошёл к священнику и сказал, что есть разговор. «Что-нибудь с твоим сыном?» «С сыном всё по-прежнему. Он в том же положении, но теперь меня тревожит жена». «А что с ней?» «Выпивать стала». «А раньше подобное случалось?» «Нет. Она стала зашибать после перехода на новую работу». «Что за работа?» «Продавщица в универмаге». «Хорошо платят?» «Лучше, чем раньше, но вот стала к бутылке прикладываться. Как закончится смена, товарки зовут в подсобку: «Давай выпьем!» Раза два она заявлялась домой в 12 ночи. Приезжала на такси «датая» вдрызг, по стенке шла. И таксист видел: пьяная женщина, делай с ней, что хочешь…» Давно это продолжается?» «Месяца два. Что мне делать, батюшка? Посоветуй». «Знаешь Сеня, мне трудно советовать, не зная твоей жены, что она за человек… А ты пробовал поговорить с ней? Как ты реагировал на её пьянство?» «Ну как… Накричал. Обругал, угрожал…» «Вот видишь! А ты попробуй поговорить с ней по душам. Скажи: «Я знаю, что тебе тяжело. И мне, поверь, не легче, когда я смотрю на нашего сына, но нужно как-то жить и ради него, и ради другого ребёнка. Давай вместе постараемся, что б им было хорошо. Если ты сильно устала, я стану больше тебе помогать. А то ведь, если ты забудешь о своих материнских обязанностях, что с нами будет? Больного мальчика придётся отдать в приют, а там ведь долго не живут, сама знаешь! А со вторым что будет без родительского надзора? Я ведь целый день тружусь, «таксую», чтобы вас прокормить! И что же: обеда нет, дети неухожены и жена неизвестно где!» Поговори с ней так и, если она нормальная женщина и мать, её проймёт. Скажи ещё: «Давай молиться. Давай просить Бога о помощи. С Ним легче, с Ним всё пережить можно… Он даст силы».

Затем они встретились месяцев уже через восемь. Ещё издали сосед прокричал приветствие священнику и радостно возвестил, что, последовав его совету, мягко и душевно побеседовал с женой, и та пришла в себя. «Больше ни разу не пила, батюшка. Теперь у нас всё хорошо».

Душой всех гаражных посиделок в ближайших окрестностях был, несомненно, Митрич, крепкий коренастый старик с выцветшими голубыми глазами и добродушным красным лицом, кожа которого красноречиво свидетельствовала, что Митрич не дурак выпить. Однако, сильно пьяным его не видел никто и Митрич мог стать иллюстрацией к известной поговорке: пьян, да умён, два угодья в нём, ибо старик был мастером на все руки. Починить ли зачихавший мотор, прочистить карбюратор, выпрямить помятое в аварии железо и покрыть его автокраской так, что следов происшествия не останется – всё умел Митрич. Кроме того, его образцово аккуратный гараж с ровными деревянными стеллажами-полками, с красовавшейся в нём двадцатилетней ухоженной «копейкой», являлся хранилищем автомобильных сокровищ – многих деталей «Жигулей», болтов, гаек, гвоздей и прочего. Обычно подобных рачительных мужичков величают куркулями, но Митричу жадность была несвойственна. Он охотно раскрывал свои закрома перед просителями и все знали: если уж у Митрича чего-то нет, то и нигде не найдёшь. Митрич слыл местным старожилом и авторитетом (без оттенка бандитизма в этом слове), происходя из подгородного села, знал всех и вся и был верующим, то есть помнил все большие (что ещё не диво), но так же средние и даже некоторые малые церковные праздники и потому всегда поздравлял отца Петра и давал необходимые разъяснения соседям – что такое Благовещение, Яблочный Спас или Радоница. Однажды Митрич с помощью одного молотка и деревянного клина виртуозно заделал большую вмятину на задней стенке батюшкиного «Москвича».