Текст книги "Дембель неизбежен! Армейские были. О службе с юмором и без прикрас"

Автор книги: Петр Васюков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Весёлая поездка

Когда-то Валентин, будучи лейтенантом, служил во Львове. Об этом периоде его жизни можно говорить часами. Близость Запада, отголоски старины, запутанная и противоречивая история края, смешение кровей, красок, стилей – всё это давало Валентину не только благодатную почву для творческой деятельности, но и предпосылки для приключенческих историй. В одну из таких историй он попал в качестве должностного лица, поэтому рассказ о ней будет носить, по всей видимости, строгий, лаконичный характер.

Командировали его как-то во главе небольшой команды бойцов на львовский автобусный завод – легендарный ЛАЗ – за цветным металлом. Бронза, латунь, алюминий тогда, да и сейчас, часто использовались и используются для изготовления армейских сувениров – макетов самолетов, танков, орудий и т. д. Потом эти сувениры пылятся в кабинетах больших начальников, вручаются как переходящие призы или украшают чьи-то коллекции. Но сувениры-поделки делались, делаются и будут делаться ещё долго. Как народное творчество – это дело неискоренимо.

Так вот. Команда под началом лейтенанта прибыла на завод и несколько дней ударно трудилась, выполняя подсобные работы. По окончании трудовой недели команда загрузила заработанный металл и отправилась обратно в часть. Солдаты разобрали по вещмешкам тяжелые предметы, а лейтенант, чтобы не показаться белоручкой, взялся нести длинную алюминиевую трубу. Так они вошли в городской полупустой троллейбус. Солдаты сели на свободные места, а лейтенант со своей трубой встал спокойно на задней площадке троллейбуса.

На очередной остановке троллейбуса в салон ввалился пожилой дядька, деревенский хохол, с мешками, оклунками [40]40
  Оклунок (южнорусский диалект) – неполный мешок, узел.


[Закрыть], сетками и сумками, от которых сразу пахну́ло свежей зеленью, копченостями и осенним садом. Разместив своё барахло на задней площадке, он отдышался, вытер пот со лба и схватился за алюминиевую трубу, которую вертикально держал лейтенант. Когда троллейбус тронулся, дядька стал любоваться городским пейзажем, а лейтенант, почувствовав внезапно навалившуюся ответственность, стал более устойчивым и крепким. Он не стал разочаровывать сельского жителя несовершенством конструкции городского транспорта. Взялся человек за поручень, пусть наслаждается комфортом.

Троллейбус проехал несколько остановок. Труба немного покачивалась, потому что покачивало и дядьку. Половина салона с интересом наблюдала за происходящим, а другая половина начинала давиться от хохота. Лейтенанту также было трудно адекватно реагировать на ситуацию: и смех, и чувство долга переполняли его. Дядька-хохол молча ехал по своим делам, сосредоточенно созерцая городские пейзажи, а лейтенант изо всех сил удерживал его вместе с трубою.

Так продолжалось до перекрестка, перед которым водитель троллейбуса резко затормозил у светофора. Пассажиров качнуло, подало вперед. Кто-то стал возмущаться, поправлять сумки, одежду на себе, а дядька с алюминиевой трубкой пролетел вдоль прохода и упал у кабины водителя. У всех, наблюдавших его перемещения, началась истерика. Лейтенант, оставшись без трубы, дал волю чувствам и вытирал слезы от смеха. В свою очередь, обалдевший деревенский пассажир, интуитивно догадываясь, что он порушил государственное имущество, социалистическую собственность, с которой в стране в ту пору было очень строго, рванулся вновь с алюминиевой трубою через весь салон в конец троллейбуса. С криками: «Десь оно було? Десь оно було?» он бегал вокруг лейтенанта и тыкал концом трубы в пол, пытаясь найти ячейку для стойки. Лицо его было сосредоточено, глаза вылезали из орбит, а чуб – из-под шапки. Казалось, он вот-вот найдет то, что ищет и водрузит трубу на место.

К счастью, следующая остановка была для военных конечной. Лейтенант, молча взяв у, опешившего вконец, дядьки трубу, вышел с солдатами из троллейбуса. Они ещё долго смотрели вслед уходящему троллейбусу, где на задней площадке внимательно осматривал пол их случайный попутчик. А пассажиры, оставшиеся в салоне, хохотали ещё несколько остановок. Входящие люди почему-то этот смех относили на свой счет, глупо озирались по сторонам и были в чём-то похожими на незадачливого сельчанина.

Стоять, Орлик!

В молодости судьба уготовила Валентину участь стать офицером. И был он офицером молодым, энергичным, подающим большие надежды на стремительный взлет по служебной лестнице. Всё у него ладилось и всё получалось: работу свою любил, подчиненные его уважали, а вышестоящее начальство одобряюще оценивало его служебное рвение. Но так продолжалось недолго.

В силу организационных мероприятий Валька был переведен в другую часть, и жизнь его в корне переменилась. Гарнизон был закрытый, отстоящий от других населенных пунктов на десятки километров, а от центров мировой цивилизации – на сотни и даже тысячи. Но по боевому предназначению он мог легко повлиять на эти самые центры цивилизации. Это был арсенал спецбоеприпасов. Здесь всё было строго регламентировано, засекречено и продумано в плане многоуровневой охраны. В силу внедрения способов автоматизации в систему охраны, другой специфики службы объем служебной деятельности у Валентина был значительно меньше предыдущего. Подчиненных мало, большое начальство далеко. А если учесть то, что Валька был холостяком, здоровым и жизнелюбивым человеком, можно представить, как стала влиять на его образ жизни гарнизонная скука.

На первых порах его немного отвлекла компания таких же удалых холостяков. Но их жизнь и быт Вальке вскоре стали неинтересены. Неудержимое пьянство, ночи напролет за преферансом, внезапная стрельба по портретам маршалов в комнате офицерского общежития – всё это не могло понравиться утонченной Валькиной натуре.

Его натура начала искать поле применения своей энергии и своим интересам в иной сфере. Но и эта сфера была ограничена заигрыванием с официанткой Натальей и тайной влюбленностью в машинистку строевой части Людмилу. Гарнизонных дам было мало, все были замужем, и разрушать ячейку советского общества было опасно и по-товарищески аморально. Хотя какие-то варианты уже явно обозначали свои перспективы. Но развитие этих вариантов Валька откладывал на потом.

Он избрал третий путь, став заводилой различных развлекательных мероприятий, розыгрышей и хохм. Заработала художественная самодеятельность среди членов семей сослуживцев, проводились праздничные «Огоньки» и новогодние балы. Читались стихи и пелись песни. Его часто останавливали члены женсовета, чтобы спросить совета по какому-либо житейскому вопросу, или приходили в служебный кабинет с инициативами в области культуры и искусства. Валька был опьянен своими творческими успехами, но хотелось чего-то большего и оригинального. Его потянуло в полукриминальную режиссуру.

Случай представился довольно скоро. Командир части Филимонов, отличавшийся жестоким нравом и не понимавший шуток, – хотя сам был объектом многих анекдотов, – вдруг на утреннем разводе объявил свой рядовой день рождения праздничным днем части. Для личного состава, а тем более – молодых офицеров – это было очень неожиданно. Все стали гадать, к чему и отчего такие блага. Сошлись на том, что Филимонов, «старая военная косточка», этакий служака, державший железной рукой бразды правления в части многие годы, гонявший холостяков, как врагов народа, немного подустал.

Дело шло то ли к замене в другой гарнизон, то ли вообще к демобилизации. Поэтому командир расслабился и объявил: в связи с его днем рождения рабочий режим заканчивается в обед, а он считает себя свободным от выполнения служебных обязанностей сразу после развода. Вот если было бы сказано «до обеда»…

Обрадованные такому подарку, холостяки тотчас начали организовывать празднование дня рождения своего Бати. Чтобы это мероприятие не превратилось в рядовую пьянку, Валька взял руководство на себя. Был организован стол и чествование командира. Причём, застолье проходило в виде суда над Филимоновым. Выступали обвинители, выступали адвокаты. Стороны чокались стаканами и слушали комментарии состава суда. Валька в роли тамады и главного судьи умело вел заседание.

Когда дело подошло к обеду и некоторые стали забывать, по какому поводу здесь собрались, Валька предложил принимать решение. Суд большинством голосов решил, что Старик, Командир, Батя, – короче Филимонов, – в сущности, мужик неплохой и что мало дерет он отдельные «недисциплинированные фуражки в строю». А посему он достоин какого-нибудь подарка. Но, какого? Памятного!

Предложений поступило достаточно много. Спорили о генеральских лампасах, чучеле Филимонова, цветах супруге командира, бочке огурцов с продовольственного склада. Внезапно возникла тема Орлика. После паузы раздался оглушительный хохот, который все посчитали за единодушно принятое решение. Дело в том, что в тылу части были две лошади – Мальчик и Орлик. Если Мальчик, молодой жеребец, вносил существенный вклад в решение продовольственной проблемы в масштабе отдельно взятой части, – день и ночь трудился на подсобном дворе, – то с Орликом всё чаще случались неприятности.

Был он стар, еле передвигал ноги. Сдавать на бойню его никто не решался, так как он был символом истории гарнизона. Поэтому он только раз в сутки отвозил отходы из солдатской столовой к себе в подсобное хозяйство, тем самым зарабатывая на хлеб. Орлика все жалели, несмотря на то, что он давно потерял свою привлекательность. Ему бы на пенсию, как Филимонову, но у лошадей её, почему-то, нет.

После обеда Валька с тремя товарищами около столовой распрягли Орлика и, стараясь держаться как можно серьёзно, проследовали в жилую зону гарнизона. Проблемы начались с того момента, когда они вошли в подъезд командирского особняка. Филимонов жил на втором этаже большого старинного деревянного дома. Дом был просторный, но уже подгнивший, с узкими лестничными пролетами.

Орлику забинтовали копыта, чтобы он не скользил и не цокал по деревяшкам. Дружно три человека подталкивали Орлика сзади, а Валька бережно тянул его за узды вверх и постоянно разговаривал со старой лошадью. Около часа понадобилось бригаде, чтобы поставить Орлика на узкой площадке, где не развернуться, перед дверью квартиры командира. Позвонив в квартиру, все четверо без лишнего шума сбежали вниз и пошли докладывать судейскому присутствию, что подарок вручен адресату.

Филимонов, приняв к этому времени положенную ему норму спиртного и отдохнув, сидел в кресле и просматривал газеты. Жена была занята на кухне, готовила пироги и на звонок окликнула мужа.

Филимонов нехотя встал, прошел через прихожую и, рассуждая, кто бы мог его навестить ранее намеченного срока, открыл дверь. Командир сразу ничего не понял. Вся лестничная площадка была заполнена какой-то серо-коричневой массой. Масса сопела и чмокала губами. Напротив лица Филимонова располагались два огромных черных лошадиных глаза. Они слезились и странно подмигивали командиру. Филимонов, ничего не говоря, прошел к шкафу, достал фужер, налил водки и залпом выпил.

Потом он снова устроился в кресле и продолжил читку газет. На вопрос жены: «Кто приходил?» он лишь махнул рукой. Через полчаса звонок в дверь повторился. Командир снова открыл дверь и снова встретился взглядом со слезящимися глазами Орлика. Теперь Филимонов определенно его признал.

Но, всё ещё сомневаясь, растерянный Батя как-то неуверенно прошептал супруге:

– Там лошадь…

– Иди уж спать. С утра пьешь, всё никак не напьешься… Вот тебе уже и лошади чудятся, – заворчала жена, бегая от плиты к столу.

– Сходи, открой дверь! – решительно подсобрался Филимонов. После того, как жена открыла дверь и запричитала: «Бедный Орлик, бедный Орлик», – командир Филимонов мгновенно оценил ситуацию и принял решение. Был вызван караул и офицерам объявлен сбор.

Дарителей живого сувенира долго определять не пришлось. Все они явились к командиру с повинной и признались в искренности чувств. Командир лишь махнул рукой. Но самым суровым искуплением вины молодых авантюристов явилась эвакуация Орлика в конюшню. Если они поднимали лошадь на площадку около часа, то спускать им пришлось всю ночь.

Орлика нельзя было развернуть. Старый конь хотел спать, у него подкашивались ноги и в ночи всё время – то шепотом, то вполголоса – раздавалась команда: «Стоять, Орлик!» Так, придерживая скотину, передвигая каждую ногу по очереди, они спустили Орлика вниз. В конской слюне, шерсти и в лошадином навозе Валькина команда под утро устало возвращалась в общежитие. От хмеля, шуток и вчерашнего праздничного настроения ничего не осталось. Все пытались мучительно вспомнить, кому первому пришла в голову мысль об Орлике. Никто не хотел признаваться.

А в Валькиной службе после случая с Орликом карьера явно не заладилась.

От обороны – к нападению (защита Каро-Канн)

Однажды Валентина послали на курсы повышения квалификации или усовершенствования. Такова была система: все должны постоянно учиться. И в этом не было ничего плохого. Помимо теоретических знаний, получаемых на лекциях и семинарах, слушатели таких курсов имели возможность обмениваться личным опытом, который часто бывает бесценным. Кроме этого, сам факт отрыва от рутинной работы благотворно сказывался на морально-психологическом состоянии обучающихся. Точнее будет сказано – на их психологическом состоянии. С моралью не всегда выходило складно.

Валерка, сосед по номеру в общежитии, на три месяца стал ему напарником во всех делах уже в силу совместного проживания. Тут никуда не денешься. Занимать куда-то на двоих очередь, подстраховать товарища при проверке начальством, поделиться содержимым посылки, а самое главное, новостями – всё это было взаимовыгодно и предопределено с первого дня их знакомства. Помимо этого, выходя за ворота курсов, приятели часто оказывались рядом и проводили неплохо свободное время.

Валентин знал, что Валерка был летчиком, потом был списан по каким-то причинам и служил в технической части авиадивизии, где-то в Забайкалье. Вырвавшись в столицу, он составил для себя культурную программу с обязательным посещением музеев, театров, студий и иногда ресторанов. Валентину всё это было близко, знакомо и на правах бывалого он сопровождал Валерку в качестве гида, наставника и помощника.

Однажды, засидевшись в ресторане «Полет» (Валерку всегда тянуло к небу), они разговорились о любви, преданности и верности. Валентин ставил вопрос ребром: существуют ли вообще такие явления объективно в жизни человека или это плод наших фантазий? Валерка витиевато говорил, что у каждого всё происходит по-разному. Мол, всё индивидуально. Даже можно любить и не быть преданным и верным. «Как это? Как это?» – спрашивал Валентин, хотя прекрасно понимал, что в нашей жизни всякое бывает. Валерка горячился, обвинял оппонента в незнании жизни и для примера рассказал одну свою историю.

Начинал он служить в Забайкалье холостяком. Но, поняв, что неустроенность быта, наличие симпатичных друзей с дурной репутацией Валеру могли погубить, он вызвал свою невесту Татьяну. Была сыграна скромная офицерская свадьба, и они стали жить вдвоём, снимая часть дома в даурском поселке. Замполит Заблоцкий одобрил решение лейтенанта, сказав: «Вас могли бы сбить с истинного пути, и вы бы упали с телеги марксизма-ленинизма на крутом повороте истории, а так – всё чинно, благородно».

Падать с телеги, да ещё на крутом повороте истории, Валерке не хотелось, и он стал примерным семьянином. Татьяна устроилась работать в поселковой библиотеке. У него же были напряженные будни: тренировки, полеты, парково-хозяйственные дни и прочие атрибуты армейского распорядка. Единственным неудобством для него вдруг стала необходимость питаться в офицерской столовой.

Процесс питания летчиков находился под строгим контролем командования и врачей. Советские воздушные асы не могли быть «доходягами». Но, чтобы не обидеть молодую жену, а заодно и оценить её кулинарные способности, Валерка после обеда в столовой умудрялся прибегать домой, чтобы снять пробу с домашней кухни. А ещё немного отдохнуть после обеда.

С какого-то момента его приход домой на перерыв стал совпадать с появлением соседки Натальи. Симпатичная, пышущая здоровьем молодая женщина, она жила с родителями по соседству и вечерами часто бывала у них дома. С Татьяной они обсуждали мировые и поселковые новости, рукодельничали и помогали друг другу советами: Татьяна на правах столичной дамы, Наталья – как местный абориген. Валерку лишь слегка занимало их общение. Он был доволен тем, что у жены в этой глуши складывается более-менее содержательная жизнь. А «чем бы дитя ни тешилось» – его не касалось.

Валерка нравился Наталье. Он понял это по её взглядам, по тому, как часто она отпускала двусмысленные шуточки в присутствии жены. Её веселье передавалось им, и её шутки у всех вызывали смех. Оставшись вдвоем, супруги соглашались, что Наталья неплохая девка, что ей не хватает хорошего мужика и по-доброму жалели «пропадающую» невесту. Наталья же пропадать вовсе не собиралась. Она стала появляться рядом с Валеркой всё чаще в обеденный перерыв, когда до возвращения с работы Татьяны было полтора часа.

Игриво подбочившись и выставив оголенную ногу из легкого халатика, Наталья вставала в дверном проеме и наблюдала, как Валерка подогревает свой перекус. Она сообщала местные новости, рассказывала анекдоты, «чтобы Татьяна не слышала» и предлагала помощь по кухне. Валерка от помощи отказывался, выразительно посматривал на часы, а потом и вовсе бесцеремонно выпроваживал соседку из дома.

– Дай полчаса покемарить, – говорил он.

– Сколько можно спать? Всё не выспишься… – шутя, ворчала она, а в глазах её сверкали озорные огоньки.

Через несколько дней такого беспокойного общения в обеденный перерыв у Валерки созрел план овладеть соблазнительницей. Он намекнул Наталье, что завтра он на обед придет пораньше, чтобы было больше времени для отдыха. На самом деле он из предосторожности увеличил время до возвращения жены с работы, чтобы не быть застигнутым ею врасплох. План был негласно утвержден обоими и назавтра Валерка не успел прикрыть за собой дверь, как следом за ним на кухне появилась Наталья.

Они стремительно бросились навстречу друг другу в объятья. Он обнимал упругое горячее её тело, осыпая поцелуями шею, волосы, плечи и грудь. Потом подхватил на руки и перенес в спальню. Судорожно снимая с себя одежду, они не разговаривали, лишь было слышно их жаркое дыхание. Дурман, наваждение, безрассудство овладело Валеркой. Он утонул в её груди, запахах и объятьях.

В минуту острейшего наслажденья, помноженного на скорость и новизну ощущенья, его голову за волосы кто-то приподнял вверх. Осоловелым взглядом Валерка встретился с глазами жены Татьяны. Это она поторопилась пораньше с работы, чтобы накормить своего ненаглядного, и это она сейчас смотрит на него с ужасом, недоумением и отвращением, ещё не до конца понимая, как такое могло произойти в её надёжной благополучной жизни.

Валерка всем своим существом оставался с Натальей. Возникший было вопрос: «Откуда она взялась?», а потом и Татьянина пощечина не могли отвлечь его от того наслаждения, которое подходило к концу. С закрытыми глазами он рухнул на Натальину грудь.

Спустя минуту, они также спешно, как и раздевались, стали искать свои вещи и одеваться. Причём, каждый бормотал сам по себе разрозненные фразы, типа: «Влипли… что делать… как в глаза смотреть… доулыбались… допрыгались… почему она пришла… почему не закрыта дверь?» Подойдя к приоткрытой двери, Валерка увидел плачущую Татьяну. Она сидела на крыльце спиной к двери, плечи её подрагивали от рыданий. Острое чувство вины и стыда резануло душу Валерки. Ещё не зная, что будет дальше делать, он побежал назад в комнату схватил за руку Наталью, резко вывел за дверь и толкнул с крыльца. Та скатилась по ступенькам, перебежала двор и скрылась за воротами.

– Чтоб ноги твоей здесь больше не было!.. – крикнул ей вслед Валерка.

Валерка вернулся в прихожую, надел плащ, спустился с крыльца и встал напротив жены. Губы его дрожали, но он, вдруг собравшись, гневно произнес свою речь:

– Вы этого хотели! Вы этого добились!.. Идиот! Как я сразу не распознал вашего коварства… Они вздумали меня испытывать. Ну, что испытали? Теперь испытывайте других.

Татьяна от такого напора перестала плакать. Широко раскрытыми глазами она видела, как он повернулся и четким, почти строевым, шагом направился на улицу. Выходя со двора, он громко хлопнул калиткой.

Хлопнуть-то калиткой Валерка хлопнул, но так сильно и неосторожно, что ударил себе по руке. От боли едва не закричал, но сдержался. Из ссадины брызнула кровь. Не зная, куда идти в это время и что делать далее, он присел на лавочку. «Кровь – это хорошо, – подумал Валерка и начал выдавливать кровь на лавку. – Пусть посмотрят, что не им одним так больно».

За забором всхлипывания прекратились. Потом из калитки показалась Татьянина голова. Она увидела кровь.

– Что с тобой, Валера? Откуда кровь? – запричитала она.

– Отойди! Без тебя тошно. Ничего, скоро пройдет, – Валерка здоровой рукой уже зажимал рану.

Татьяна сбегала за йодом и, как не сопротивлялся муж или делал вид, что сопротивляется, обработала ему рану. Потом они долго ходили по поселку и просили прощенья друг у друга…

Когда Валерка закончил рассказ, Валька лишь с удивлением произнес:

– Ну, ты нахал!

– А что мне оставалось делать? Надо было как-то выходить из положения.

– Ну, а потом что? Не вспоминалось тебе всё это?

– Видишь ли, как интересно жизнь устроена! – глубокомысленно произнес Валерка. – Мы бы поубивали друг друга, если бы не умели прощать… Тогда, когда мы гуляли по поселку, я залез в чужой палисадник, нарвал огромный букет цветов и, преклонив колени, вручил их Татьяне. И любили мы друг друга в тот вечер ещё крепче. Она и сегодня помнит об этом букете, но не вспоминает, о том, что ему предшествовало.