332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Петр Краснов » Цареубийцы (1-е марта 1881 года) » Текст книги (страница 22)
Цареубийцы (1-е марта 1881 года)
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 17:53

Текст книги "Цареубийцы (1-е марта 1881 года)"


Автор книги: Петр Краснов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

XXI

Суханов первым узнал, вернее, догадался об аресте Желябова. Тот не вернулся к нему после свидания с Тригони.

Надо было спасать Перовскую. Суханов ночью поехал к ней в Измайловский полк.

Перовская не ложилась спать – она в тревоге ожидала Андрея.

– Николай Евгеньевич, – сказала она, сухими глазами к красных веках глядя на Суханова, – да? Да… Его взяли… Его и Милорда…

– Ты в этом уверен?..

– Мне сказал дворник дома Лихачева, что полиция взяла какого-то Тригони, который жил у Мессюра и еще одного Петра Иванова с черной бородой. Все ясно. Не надо было туда ходить.

– Это ужасно. Ты не думаешь?.. Возможно предательство?..

Суханов пожал плечами. Перовская опустила голову на руки. Ни стона, ни рыданий не вырвалось у нее. Так просидела она долго, очень долго, почти целый час, не двигаясь и не шевелясь. Потом подняла голову и пронзительно посмотрела на Суханова. Ее веки были красны и по-прежнему сухи. В глазах горел тот безумный огонь, какой подмечал и у себя эти дни Суханов, когда смотрел в зеркало.

– Ну что ж?.. – сказала она твердо. – Дело прежде всего. Наши знают?..

– Не думаю… Но завтра все равно узнают… В газетах будет…

– Растеряются… Испугаются… Что ж?.. Надо делать…. Теперь мне надо все делать. Едем сейчас в Исполнительный комитет. Надо всех собрать и перераспределить роли… Это ничего, что Андрея с нами не будет. Мы сделаем свое дело и тогда освободим его. Помоги мне собрать всех у Веры Фигнер.

Рано утром, 28-го февраля, на квартире Исаева и Веры Фигнер собрались все наличные члены Исполнительного комитета.

Все молчали, ожидая Перовскую. Она совещалась в соседней комнате с пришедшим с Садовой Фроленко. Когда она вошла и поклонилась общим поклоном, все еще более притихли.

– Страшный удар, – сказала Фигнер. – И удар тогда, когда у нас все готово. Царь завтра едет в манеж играть живыми солдатиками… У нас все готово и вот!.. Нет главного!..

Кибальчич сидел рядом с Фигнер и мял руками свою черную бороду. Из соседней комнаты несло химическим, кислотным запахом гремучего студня. Суханов, не спавший всю ночь, стоял, прислонившись к железной круглой печке.

Перовская сухими, лихорадочно горящими глазами окинула всех присутствующих. Она поняла, еще минута – и эти люди откажутся от своего плана и убегут в подполье на долгое время. Может быть, на годы отложат то, что должно совершиться завтра… Маленькая, бледная, после бессонной ночи, с припухшими веками, с небрежно приглаженными волосами, но, как всегда чисто и аккуратно одетая, она чувствовала, что только она одна может все повернуть по-прежнему. Она начала говорить. В ее голосе послышались суровые, властные металлические ноты, такие, какие бывали у Желябова, когда тот убеждал в чем-нибудь товарищей.

– Товарищи, – сказала она, – что случилось?.. Да, выбыл еще один из наших смелых борцов за народную волю… Но мы привыкли к потерям, и потерями нас не испугаешь. Выбыл – начальник. Я становлюсь на его место. Я – потому, что мне известны все планы Андрея, мы их имеете вырабатывали… Итак, на дело… Исаев, ты сегодня ночью заложишь мину на Садовой… Николай Иванович, вы с Фигнер, Николаем Евгеньевичем, с Грачевским и со мной сейчас же тут принимаетесь готовить снаряды. И завтра мы совершим то, что должны совершить во имя блага народа. За работу, товарищи!.. За дело!..

– Н-н-да, – устраиваясь за рабочим столом рядом с Сухановым, сказал Кибальчич, – я рад, что Софья Львовна не растерялась. Обидно было бы упустить такой случай… А снаряды мои, сами завтра увидите, – прелесть!

Несколько минут он молча резал жесть и сворачивал ее для устройства коробки, потом сказал угрюмо:

– А заметили вы, Николай Евгеньевич, что наши женщины много жестче мужчин. Поглядите-ка, как Перовская и Фигнер работают. Вы поглядите на их глаза… В них такая воля, что жутко становится.

– Ну, нас-то, Николай Иванович, исключить, надо. Вы посильнее еще будете.

– Я особая статья… Я – изобретатель. И мне, для моей идеи царь или дубовый чурбан – все равно. Мне интересно посмотреть как они действуют.

Всю ночь на квартире Фигнер готовили снаряды. Обрезывали жестянки из-под керосина, отливали свинцовые грузики, наполняли жестянки гремучим студнем и запаковывали их. Всю ночь горели лампы и пылал камин. Всю ночь пили пиво.

В восемь часов утра, 1-го марта, четыре снаряда были готовы, и Перовская с Кибальчичем отнесли их на квартиру Саблина на Тележной улице. Там в невзрачном сером деревянном доме их ожидали метальщики – Рысаков, Емельянов, Гриневицкий и Тимофей Михайлов, туда же пришел из лавки Кобозева Фроленко.

Перовская рассказала, как и где им ожидать проезда Государя, и на конверте нарисовала план улиц.

– Вы соберетесь в народной толпе на площади у манежа, – спокойно и деловито говорила Перовская. – Если Государь поедет по Садовой, Фроленко соединит провода. Ему скажет о приближении Царя Якимова-Баска, которая увидит его из лавки… Если Государь поедет но Инженерной, я махну вам платком. Тогда действуйте на канале. Как я жалею, что нет пятого снаряда! Я стала бы первой метать. Первым бросает снаряд Тимофей. Если почему-нибудь ему не удалось броспет Рысаков, потом Гриневицкий, потом Емельянов… Нет, теперь не уйдет!.. Ни за что не уйдет от нас. По окончании всем сходиться в кондитерской Исакова… Там получите указания что дальше делать. Вам все ясно?..

Все было ясно.

Цареубийцы по одиночке расходились, направляясь к Михайловскому манежу.

Глухо ударила на бастионе Петропавловской крепости полуденная пушка. Серенький день стоял над городом.


XXII

Развод караулов в Высочайшем присутствии, как своего рода парадное торжество, начался еще в царствование Императора Петра III, муштровавшего своих Голштинцев в Ораниенбауме, а потом и Русские полки на площадке у Зимнего Дворца.

Увлекался такими разводами Император Павел I. Император Николай I внес в них порядок и «однообразную красивость пехотных ратей и коней». По самого пышного расцвета достигли разводы в царствование Императора Александра II.

При нем разводы производились в громадном Михайловском манеже.

Кроме дворцовых и городских караулов на разводы приводились взводы от специальных классов Пажеского Его Величества корпуса и от военных училищ, посылались ординарцы от полков гвардейской кавалерии.

На разводах поверялось обмундирование частей до последней мелочи. Каждый трынчик, каждая пряжка парадной седловки или ранцевого снаряжения были осмотрены и проверены.

На эти разводы были обязаны являться все офицеры полков гвардии и петербургского гарнизона и в парадной форме выстраиваться против линии караулов развода. В эти воскресные утра петербургские улицы были полны офицеров, спешивших на развод. И весь город знал: Государь будет на разводе.

На разводах Государь знакомился с офицерами Гвардии и приезжими из провинции, которые были тоже обязаны бывать на разводах, и благодаря исключительной «романовской» памяти на лица и на фамилии Государь знал многих и многих офицеров в армии.

Эти разводы были священнодействием.

Команда, интонация голоса, каждый поворот, каждый шаг были выверены и разучены. За всем этим следило не только начальство, но в тысячу пар глаз смотрели офицеры всех полков, и горе тому несчастному поручику, который спутает команду, или не так зайдет, не вовремя отсалютует саблей. Позор тому корнету, у которого занесет лошадь, или закинется на препятствии.

О том, как и когда подъезжали на ординарцы к Государю, вспоминали потом всю жизнь и рассказывали с не меньшим восторгом и увлечением, чем о минувших боях. Старшие товарищи писали своим младшим друзьям: «Ты хорошо ездил на ординарцах и прекрасно вел лошадь… А у бедного Аранова каска съехала на затылок на галопе и было смешно и жалко смотреть на него»… Эти письма хранились до глубокой старости.

«Хорошо ездил на ординарцах», – это был лучший аттестат кавалерийскому офицеру.

Разводы, парады и подготовка к ним занимали значительную часть службы офицера. В торжественной обстановке сумрачного манежа, в священнодействии команд и движений, приемов и захождении, рапорта под ясным взглядом прекрасных глаз Государя выковывались те «неимоверные молодцы» часовые, какими показали себя Финляндцы в день взрыва 5-го февраля 1880-го года, какими были те Николаевские часовые, которые во время наводнения 8-го ноября 1824-го года стояли по грудь в ледяной воде, а постов своих не покидали.

Здесь создавались репутации и карьера, и здесь можно было навсегда уронить себя как исправного строевого офицера…

В это пасмурное, серое, зимнее мартовское утро в громадном Михайловском манеже стоял седой сумрак. Два бесконечных ряда многостекольных окон не в силах были осветить его. Широкий и длинный манеж, вследствие своей величины, казался низким. В туманной дали тонули белые колонны и гимнастические снаряды противоположной стороны манежа, той, что выходит на Инженерную улицу. Плотно убитая глинистая почва манежа, посыпанная коричневым песком, была тверда и упруга. Далекое эхо двоило и троило голоса и долго гудело по манежу.

Государя ожидали с парадного крыльца, выходившего на Михайловскую площадь.

За крыльцом, за колоннами, отделявшими манеж от входных дверей, от одной большой белой печи до другой, к одиннадцати часам утра выстроились ординарцы кавалерии. Они стали в три шеренги. Офицеры, за ними унтер-офицеры и в третьей шеренге посыльные карабинеры.

Пощади были вычищены и убраны образцово. Хвосты и гривы разобраны руками и примочены пивом. Копыта замыты, и на подковах рашпилем наведена «бронза». Каждая пряжка горела золотом, железо мундштуков было, как чистое серебро. Вахмистр Лейб-Гвардии Конного полка укоризненно качал головой, увидев, что у Его Императорского Высочества корнета Дмитрия Константиновича пена упала на кольцо мундштука.

– Ваше Императорское Высочество, дозвольте обтереть-с…

Пестрым носовым платком вахмистр обтер пену.

Казенные солдатские лошади стояли, подобравшись, как монументы. Не то было с офицерскими. То вдруг затанцует, испугавшись, когда сзади хлопнули дверью, то взовьется на дыбы, то нервно ударит задней ногой…

– Господа, прошу не разравниваться, – десятый раз повторяет начальник 1-й гвардейской кавалерийской дивизии граф Александр Иванович Мусин-Пушкин.

Па правом фланге ординарцев, в нарядном алом кунтуше с откидными рукавами, расшитом серебряным галуном и кавказской тесьмой, на раскормленном гнедом жеребце стоит красавец конвоец Принц Персидский. За ним в затылок – громадный детина – 2 аршина 13 вершков роста, все удивляются, как будет он джигитовать на своем небольшом сухом горском коне – унтер-офицер Магомет Алдатов. У него длинная, в мелких завитках и кольчиках, черная как смола борода и по-детски ясные, с длинными ресницами, черные глаза. Он в кольчуге из стальных цепочек и в низком стальном шлеме. За ним стоит «посыльный» от Конвоя гуриец Амилохвари в алом кунтуше, обшитом собольим мехом… Какой-то индийской сказкой Шехерезады веет от этих красивых древних кавказских костюмов.

Подле Горского наряда поместились ординарцы от Терского и Кубанского эскадронов Конвоя – они в ярких красных черкесках, обшитых кавказским галуном и с блестящими серебряными газырями.

В шаге от них ординарцы Николаевского Кавалерийского Училища, Учебного эскадрона, Кавалергардов и Конного полка в золотых касках с белыми волосяными султанами, от эскадронов Лейб-Гвардии Казачьего и Атаманского дивизионов и Уральского эскадрона в алых, голубых и малиновых мундирах, потом ординарцы от Гвардейской Конной артиллерии.

– Лярский!.. Лярский!.. – окликает вполголоса ординарец Конной батареи поручик Кузьмин-Караваев красивого высокого офицера в адъютантской форме, – Лярский, скажи мне, как ты делаешь, что у тебя каска никогда не слезает при галопе на затылок

– А ты ее – квасом!..

– Ка-ак?

– Смочи тулью квасом. Она и прилипнет ко лбу не шелохнется.

– Ква-асом!.. Да где же достать-то теперь квасу?..

Но уже расторопный артиллерист-вестовой, стоявший сзади своего офицера, услышал разговор и побежал в швейцарскую каморку и несет оттуда графин темного хлебного кваса…

– Господа офицеры, прошу не разравниваться, – кричит (и в который уже раз) граф Мусин-Пушкин.

Вдоль длинной стены манежа, правым флангом к воротам построены караулы. С края в алых длинных черкесках Конвойцы внутреннего дворцового караула, рядом с ними взвод такого же караула от Кавалергардов в белых колетах и касках с султанами, потом в голубых мундирах караул от Лейб-Гвардии Атаманского полка.

Левее этих караулов построены взводы военных училищ.

Юнкера стоят так напряженно вытянувшись, что кажется, будто они и не дышат. Не шелохнутся черные волосяные султанчики их кепи.

– Ты дал бы им «вольно», шепчет офицер командиру взвода Павловского училища, красивый рыжеусый Семеновец.

– Они у меня и так «вольно» стоят, – удивляясь предложению, отвечает училищный офицер.

– А что же у тебя значит стоять «смирно»?

– А вот когда совсем дышать перестанут, затаят дыхание.

Сейчас за юнкерами блестят трубы и барабаны музыкантов Лейб-Гвардии Саперного батальона, и стоит его рота со знаменем – наружный караул Зимнего Дворца; рядом с ней взвод Лейб-Гвардии Финляндского полка – внутренний караул дворца и потом длинной линией алых лацканов, блестящих пуговиц, тесаков и белых ремней вытянулись взводы и полуроты городских караулов.

Тут – полная тишина и неподвижность. Обойдет офицер, одернет полу мундира, поправит подсумок, пробежит вдоль фронта проворный ефрейтор со щеткой, смахнет пушинку, обмахнет сапоги.

Против караулов, вдоль другой стороны манежа – сплошное сверкание эполетов, перевязей, шарфов и сабель… Там не смолкает нестройный гул голосов, повторяемый эхом манежа. Все подходят туда, то поодиночке, то по два, по три офицера в парадных мундирах, и чем ближе стрелка часов к половине двенадцатого, тем торопливее шаги прибывающих. Последние бегут, придерживая сабли… Опоздаешь – хорошо, если только выговор, а то может быть и гаупвахта…

Здесь – «лавочка».[34]34
  Лавочка – место возле избы, где собираются досужие кумушки посудачить, посплетничать.


[Закрыть]

О чем только не говорят здесь! Какие новости не передают! О спектакле в Михайловском театре, о том, что вот теперь Великим постом, кроме первой, четвертой и страстной недель, будут разрешены представления в Большом и Александринском театрах, что приезжает немецкая труппа, о том, как танцевали на масленице Петипа и Вазем и что Вазем вовсе не лучше Соколовой, и о том, что вот упорно говорят, что сегодня Государь «даст конституцию» и хорошо ли это будет?..

– Неужели у нас парламент? – говорит бледный поручик Гренадерского полка. – Русский парламент. Не звучит это как-то…

– Да вот – газеты пишут…

– Ну, мало ли что они пишут? Все одна брехня!..

– А mamzеlle de Sa Majeste будет Императрицей? Ну-ну!..

– Слышали – Желябов арестован…

– Это кто же такой – Желябов?..

– А тот, знаете, что подкопы на железных дорогах делал… Народоволец…

– По всем ним веревка плачет… М-мер-рзавцы!…

– На такого Государя делать покушения!..

– А?.. Не узнаешь?.. А помнишь – «на Шипке все спокойно», и мы подошли тогда…

– Боже мой!.. Пустынин!.. Какими судьбами!.. У Брофта с тобой на «ты» выпили…

– И пили и пели «Postilion»…[35]35
  «Почтальон» (франц.) – любимая песенка времен Русско-турецкой войны.


[Закрыть]

– Да вот и война прошла. Славян освободили… Ты что же?..

– В Академии, грызу гранит науки… Говорят, конституция будет.

– Ничего такого, милый, не слыхал…

– Пора и нам в Европу…

Шумит разговор, двоится эхом, перескакивает с одной темы на другую.

– Радецкому – Белого Орла…

– Рыкачев получил Лейб-Гвардии Волынский полк.

– Серегина на семь суток на Сенную площадь упекли…

– Задело… Сумасброд! А на Сенной неважно… При Комендантском-то много лучше.

– Среди морских офицеров оказались народовольцы…

– Какой ужас!..

– Какой-то Дегаев их выдал…

– Какая мерзость, в офицерской среде заговоры и доносы.

– А декабристы?

От ворот манежа, отражаясь эхом, раздается голос унтер-офицера Манежной команды. Откуда только подбирали в эту команду таких голосистых унтеров?!

– Его Им-пер-ратор-рское Высочество Великий Князь Николай Николаевич Стар-ршой изволят ех-ха-а-ать!!

Двоится, троится манежное эхо. Стихают, умолкают разговоры в офицерских группах. Все подтягивается и подравнивается. По ту сторону манежа раздается одинокая команда дежурного по караулам:

– Смир-р-рна!.. Развод! На пле-ечо!.. Господа офицеры!..

Великий Князь обходит караулы.

На часах ровно половина двенадцатого. Поздоровавшись с караулами, Великий Князь подходит к офицерам. Сколько тут его соратников по войне, участников тяжелого Забалканского похода. Каждому Великий Князь найдет сказать ласковое слово, о каждом вспомнит. Но тот же унтер-офицерский голос прерывает его беседу.

– Их-х Сиятельство военный министр изволит ех-ха-а-ать!

Великий князь командует разводу: «Смирно!»

В полной тишине военный министр обходит караулы. Он все поглядывает на стрелку больших манежных часов. Стрелка подходит к двенадцати.

От ворот несется голос:

– Их-х Импер-ратор-рское Величество изволят ех-ха-а-ать!! В тот миг, когда на Петропавловской крепости ударяет полуденная пушка и стекла в манеже звенят от выстрела, двери манежа широко распахиваются, и в облаке морозного пара входит Государь.


XXIII

Молочная торговля Кобозева на Малой Садовой улице закрыта. Это никого не удивляет – воскресенье. Дверь на замке. Сквозь не заставленные ставнями окна видны лавка, прилавок в ней, сыры, кадки, накрытые холстом, в углу большой образ Георгия Победоносца на белом коне. Перед образом теплится лампада. Все мирно и тихо. Дощатый пол посыпан белыми опилками. Недостает только жирного, сытого, мягкого, пушистого, ленивого лавочного кота.

У окна в лавке сидит хозяйка. Растрепанная книга лежит у нее на коленях. Хозяйка часто посматривает в окно. Дверь во внутреннюю комнату открыта, и там, невидимый с улицы, сидит мужчина в черном драповом пальто и шапке под бобра.

В лавке на стене висят простые деревянные часы с медными гирями. Маятник машет вправо и влево, влево и вправо. Громко тикают часы. Время идет. Уходит прошлое, наступает будущее – нет настоящего.

– Что, Анна Васильевна, наши прошли?.. – спрашивает из глубины соседней с лавкой комнаты мужчина.

– Рысакова видала – прошел. А других – нет. Да за народом трудно каждого увидать. Много народа идет. И офицеры… Все едут и едут… Сколько их!..

– На развод едут. Значит, и он будет.

– Да… Наверное. Это, Фроленко, какие же будут в медных касках с белыми султанами? Красиво…

– Не знаю, Анна Васильевна. Я в солдатах не служил. Удалось освободиться.

Замолчали.

Долгая, долгая тишина. В лавке пахнет сыром, землей, сыростью. Из угля, где навялены рогожи, несет выгребными ямами и еще чем-то пресным, неприятным, химическим. Воздух у нас, Фроленко, как в могиле.

– Да… В могиле, Анна Васильевна, пожалуй, и вовсе не будет воздуха… Это все та труба дает себя знать… У меня, знаете все белье даже провоняло. Да ведь, Анна Васильевна, это и есть наша могила.

– Вы думаете и нас – с ним?..

– Исаев, как закладывал, говорил, не меньше, как полдома должно обрушиться. Нас непременно задавит.

– Что ж… Значит, так надо.

Якимова-Баска тяжело полной грудью вздыхает.

– Недолго мы с вами и пожили, Фроленко.

– За народное дело, Анна Васильевна.

– Да, конечно… За народное…

Опять замолчали.

– Офицеры больше не едут. Должно быть, скоро и начнется.

– Вера Николаевна про развод рассказывала – ровно в двенадцать всегда начало.

– Да. Потише на улице стало. И как-то страшно… А когда кончится этот их развод-то?

– Вера Николаевна говорила, в полвторого.

Якимова тяжело вздыхает.

– Тогда, значит, и мы… Спиралька у нас готова?..

– Готова.

– А вы проверили бы?

Чуть слышно сипит в соседней комнате спираль Румкорфа. Тикают часы. Так напряженно и сильно колотится сердце у Якимовой-Баски, что она слышит каждый его удар.

– Так вы говорите, Фроленко, задавит?..

– Да не все ли равно… Ахнет ведь основательно.

– Мне народа жалко… Вот с детями идут – в Летний сад, должно быть. Сколько народа ходит. Все погибнут.

– Тут, Анна Васильевна, шпиков наполовину. Что их жалеть…

– Все таки люди… И казачки тоже… Поди – жены, матери есть. Мне его не жалко. Пожил довольно. Попил народной кровушки, а вот – их… Да…

– Без этого нельзя. Андрей говорил, где лес рушат – щепки летят. Вот и мы с вами – щепки…

– Как думаете, Андрея – повесят?..

– Должно быть, повесят. Не помилуют… И нам того же не миновать. Тут ли, там ли – все одно, смерть… Жизнь революционера короткая.

– У вас рука-то, Фроленко, не дрогнет, как соединять будете?..

– А отчего ей и дрогнуть?..

– Все-таки смерть…

И опять долгое, очень долгое молчание. Якимова-Баска смотрит в книгу, видит строчки, буквы, но буквы не складываются в слова, строчки ничего не говорят. Якимова поднимает голову и смотрит сбоку в окно.

– Вот, Фроленко, и Соню вижу. Пришла… Стоит на углу в толпе народа. А смелая Соня. Ее ведь и узнать кто может.

– Значит – скоро.

– Да, уже двадцать минут второго. Десять минут нам жить осталось. Спиральку-то проверьте. Не отказали бы провода.

– Вы не беспокоитесь, Анна Васильевна, у меня все в исправности.

Часы все тикают и тикают… Точно зовут, приглашают смерть. Много смертей…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю