Текст книги "АНТИ-Стариков. Почему история всё-таки наука"

Автор книги: Петр Балаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Теперь посмотрим, а численность населения какова была в Петрограде на 1917 год? 2 млн 420 тысяч человек. Из них более 500 тысяч не просто недовольных, а активно недовольных – бастующие рабочие, каждый пятый. Вы представляете спокойствие в городе, где каждый пятый готов на баррикады? Как вам два миллиона, если учесть процент населения, таких «спокойных» на улицах современной Москвы, к примеру?

Так кто же организовал эти забастовки, если не английская разведка? Да Милюков же почти открытым текстом и сказал: политические силы, не представленные в Думе. А таких политических сил было раз и обчёлся – большевики. Пятерых депутатов от РСДРП еще в 1914 году отправили с парламентской скамьи прямиком на каторгу. Вот их, большевиков, как организаторов забастовок и прочих беспорядков полиция регулярно выявляла и арестовывала. 2 января 1917 года был арестован весь состав Петроградского комитета РСДРП (б), но гидре лучше голову не рубить, две новых вырастут, и вот вам:

«Из записки департамента полиции о заседании Петербургского комитета партии большевиков 25 февраля 1917 года.

Петроградская организация Российской социал-демократической рабочей партии в течение двух дней происходящих в Петрограде волнений решила использовать в партийных целях возникшее движение и, взяв руководство участвующих в нем масс в свои руки, дать ему явно революционное направление.

Для сего названной организацией предложено:

1) издать сегодня, 25 февраля, листовку (проект ее при этом прилагается);

2) завтра, 26 февраля, утром созвать комитет для разрешения вопроса о наилучшем и целесообразном порядке управления уже возбужденными, но недостаточно еще организованными массами бастующих рабочих; при этом предложено, в случае непринятия правительством энергичных мер к подавлению происходящих беспорядков, в понедельник, 27 февраля, приступить к устройству баррикад, прекращению электрической энергии, порче водопроводов и телеграфов;

3) немедленно образовать на заводах ряд заводских комитетов, члены каковых должны выделить из своего состава представителей в «Информационное бюро», каковое послужит связующим звеном между организацией и заводскими комитетами и будет руководить последними, передавая им директивы Петроградского комитета. Это «Информационное бюро», по предположению заговорщиков, должно будет в дальнейшем образоваться в «Совет рабочих депутатов» по типу функционировавшего в 1905 году;

4) от Бюро Центрального Комитета той же организации (Петроград) командированы с партийными поручениями не выясненные пока делегаты в Москву и Нижний Новгород.

Что касается других революционных организаций, то существующие в Петрограде отдельные представители партии социалистов-революционеров (организаций этой партии в Петрограде нет), вполне сочувствуя начавшемуся движению, полагают примкнуть к нему с целью поддержать революционное выступление пролетариата. В среде учащихся высших учебных заведений наблюдается полное сочувствие движению; в стенах заведений происходят сходки, руководимые ораторами. Учащиеся принимают участие в беспорядках на улицах. В целях пресечения подобных замыслов революционных элементов предположено сегодня в ночь произвести до 200 арестов среди наиболее активных революционных деятелей и учащейся молодежи…»

Пока запомним информацию в 3-ем пункте этой записки. Пригодится.

После этого утверждения Старикова, что большевики стояли сбоку в событиях февраля 1917 года, стоят столько же, сколько стрижка лысого под ноль.

И добьем, наконец, нашего залихватского разоблачителя английских заговоров мемуарами А. И. Спиридовича (если вы не поняли еще, что это лицо, особо информированное о тех событиях, то я не виноват):

«23 февраля считается у социалистов «женским днем». Вот почему с утра того дня, в четверг, работницы-текстильщицы Выборгского района, желая ознаменовать свой день, объявили забастовку. Их делегатки рассеялись по фабрикам и заводам, прося поддержки. Выборгский большевицкий комитет, по требованию женщин, санкционировал забастовку. Были выброшены лозунги: «Долой войну» и «Давайте хлеба».

Вопрос на сообразительность: Спиридович – тоже «красный историк», или он в эмиграции не был? Так что, Николай Викторович, Вы опять пойманы на вранье.

* * *

И снова, уже в который раз, классика стариковского жанра историко-политического изложения с элементами надувательства. Сначала насладимся его попыткой подражания известной французской королеве:

«Хлеба не стало, но только черного, белый, чуть подороже, лежал свободно!»

Здесь он проявил некоторую литературную беспомощность, Мария-Антуаннета высказалась острее и более афористично: посоветовала парижанам кушать пирожные, если у них хлеба нет. Правда, ее юмор и был оценен соответствующе – лишением головы. Стариков пока только дошел до белого хлеба, но это пока, все еще впереди. Не мешало бы ему, конечно, знать, что белый хлеб – это была не повседневная пища питерских рабочих, и почти у всех – даже не праздничная, а просто недоступная. Но ладно, с белыми булками, а как вот это можно оценить:

«И тут сама природа, казалось, выступила против России. В феврале в центральной России ударили сильные морозы до минус 43°. Это привело к выходу из строя свыше 1200 паровозов, что в свою очередь и затруднило подвоз продовольствия. В столице начались перебои с продуктами, поэтому 19 февраля власти объявили о введении в столице хлебных карточек».

Как мы помним, немцам тоже морозы всегда мешали…

Однако поглядим, насколько виноваты морозы в Февральской революции и как выкобенивался питерский пролетариат, воротя нос от вредного для здоровья белого хлеба, требуя полезного ржаного.

Не будем приводить ничего из большевистской прессы, отставим в сторону воспоминания коммунистов, обратимся к тем, кто должен был подтвердить утверждение Старикова о благополучии в Империи – к самой государственной власти тех лет, и прочтем один интересный документ о «белых булках», которые не хотел потреблять в пищу разбалованный столичный рабочий класс:

«Доклад начальника Петроградского охранного отделения К. И. Глобачева директору Департамента полиции

При сем имею честь представить Вашему Превосходительству нижеследующий, вновь добытый от секретной агентуры вверенного мне Отделения осведомительный материал по вопросу о положении продовольственного дела в столице.

Приложение: записка на 10-ти полулистах.

Генерал-майор Глобачев

Ежедневно газеты всех направлений без исключения пишут чуть ли не половину статей очередного номера про дороговизну, недостаток продуктов и т. п.; некоторые даже завели особые рубрики под названием «продовольственная разруха», и рубрика эта читается большинством публики раньше остальных, даже раньше телеграмм с войны. С каждым днем продовольственный вопрос становится острее, заставляя обывателей ругать всех лиц, так или иначе имеющих касательство к продовольствию, самыми нецензурными выражениями.

Наступление нового года ознаменовалось новой волной недовольства, вызванной как новым повышением цен, так и исчезновением с рынка различного рода товаров первой необходимости. Продовольственный кризис, еще недавно ощущавшийся в Петрограде лишь низами населения, проклинавшими бесконечное стояние в «хвостах», ныне задел все слои столичного общества без исключения: на многие продукты совершенно исчезли «хвосты», так как продуктов этих не стало в продаже совершенно, на другие же торговцы нагнали такие цены, что они стали большинству не по карману (например, стерилизованное молоко, продаваемое по 60–65 коп. за бутылку без посуды).

Следствием этого явился новый взрыв недовольства публики и нареканий на Правительство, не принимающее никаких мер к прекращению продовольственной разрухи. Этот взрыв охватил даже консервативные слои чиновничества, оказавшегося вдруг в одном положении с наименее обеспеченными элементами пролетарских масс столицы. Результат недовольства – один: публика громко осуждает правительственные распоряжения, язвительно критикует действия администрации и не скрывает больше своей «усталости от войны».

Тщетно публицисты в газетах призывают к терпению, к сравнению неудобств жизни тыла с теми ужасами, которые переживают защитники Родины в окопах, большинство населения с озлоблением читает подобные статьи и делает вывод: «Журналисту-то хорошо, они тысячи сейчас зарабатывают, да почти все холостые, а тут попробуй-ка обернуться на 3 рубля в день; нет, нечего и воевать соваться, коли не умеешь…» и т. д.

Подобные речи стали обычной приправой в жизни обывателей: «сведения, протекающие в печать об организации тыла в Германии и Англии, лишь подливают «масла в огонь»; публика сплошь и рядом занимается сравнением мер немцев с нашими, делая отсюда вывод, резко осуждающий нашу администрацию. Благоденствие в продовольственном отношении Финляндии заставляет публику винить во всем происходящем наших «продажных администраторов», якобы подкупленных на германские деньги «вызвать в России голод и тем принудить нас к миру» (К. И. Глобачев. Правда о русской революции: Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения).

Что там г-н Стариков говорил о том, что в Англии и Германии голодно, а в России еще вполне можно бублики кушать? Как на это в те годы наш народ реагировал?

А вот как с работой дело обстояло в той благополучной России:

«Особенную опасность для столичного населения представляет то обстоятельство, что подвоз сырья для петроградских (все еще довольно многочисленных) фабрик почти совершенно прекратился: ежедневно закрывают фабрики, и рабочие (часто опытные и единственные в своем деле специалисты) выбрасываются, таким образом, на улицу.

Бесконечной трагедией веет от рассказов владельцев различного рода мастерских и небольших фабрик, рассказывающих в ремесленной управе, Военно-промышленном комитете и т. п. учреждениях о своем тяжелом положении: почти все их капиталы вложены в дело, на которое теперь не найти покупателя; вести дело без сырья невозможно, а сырья не подвозят почти год; запасы же, бывшие в столице, давно иссякли; в результате – полное банкротство, лишение всего имущества и разорение на старости лет.

По мнению большинства подобных владельцев, в Петрограде с начала войны закрылось до 20 000 ремесленных предприятий из-за недостатка сырья; тут и колбасные мастерские, и сыроварни, и булочные, и водопроводные, и конфетные фабрики, и электромонтерные и пр. В ближайшем будущем, по данным Биржи труда, в Петрограде надвинется небывалый кризис мелкой промышленности, 3/4 которой принуждены будут прекратить свое существование; десятки тысяч специалистов рабочих будут выброшены в ряды чернорабочих, так как по их специальности им не найти работы. И это в то время, когда каждый день требует расширения промышленности, а не сокращения ее».

«Один из коммерсантов, читая доклад о положении русской промышленности и торговли за время войны, указал, что в 40 из 50 разобранных им отраслей промышленности совершенно не участвует русский капитал и русские люди терпятся только на второстепенных ролях; в десяти же других русский капитал выражен почти исключительно еврейскими фамилиями. Получается странная картина, глубоко возмущающая русских людей, но совершенно не интересующая, по-видимому, соответствующие инстанции администрации, в Петрограде нельзя купить никакого сырья в магазинах и складах солидных фирм, ведущих торговлю свыше 100 лет и ныне ликвидирующих из-за отсутствия торговли дело; но достаточно взять задние страницы газет или пойти по одному из известных заинтересованному петроградскому обывателю адресов, чтобы узнать, что вы все нужное можете получить у такого-то представителя «русско-американской», «русско-шведской» или «английской компании», или же просто у японца-комиссионера, проникающего всюду, куда русскому закрыт вход.

Подобное положение в минуты, когда «патриотизм так дорог и нужен во всех слоях общества», наносит этому патриотизму самые чувствительные раны, и приходится большинству населения повторять вслед за немецкими агентами: «попался русский медведь на выучку англичанину».

Экономическое разорение, вызванное недостатком и дороговизной рук, усиливается с каждым днем: тщетно петроградские ремесленники и фабриканты обращаются в соответствующие высшие инстанции и в разные комитеты с просьбами о разрешении подвоза сырья – помощи им реальной пока не оказано, и предприятия их продолжают закрываться или переходить в руки шведских, английских, японских и др. иностранных подданных, умеющих покупать сырье за границей и «таинственными путями» доставлять его в Петроград».

«Но если недостаток сырья грозит тяжелыми последствиями в недалеком будущем, то недостаток пищевых продуктов представляет опасность для столицы в настоящем. Чем питается Петроград? Один лавочник-мелочник с изумлением спрашивал покупательниц: «И во что вы жрете? Раньше хлеб пекли на 3 дня и всегда оставалось, теперь пеку два раза в день – и никогда не хватает до вечера… А ведь мужики взяты на войну… Кто же это столько стал жрать?» В этих словах лавочника скрыта глубокая правда: бедные слои населения стали в неимоверном количестве потреблять хлеб, который заменил собою исчезнувшие с рынка продукты; семья, до войны бравшая на день 4 фунта хлеба, теперь потребляет 8–9 фунтов, хлеб заменил собою не только булки, но и молоко, колбасу, яйца и пр.

«С исчезновением с рынка ряда продуктов (а они исчезают ежедневно и систематически) усиливается роль и значение хлеба в домашнем хозяйстве. После Рождества Петроградский рынок еще более опустел: в продаже нет достаточного количества молока, масла, мясных продуктов, суррогатов, сахара, а, главное, нет муки. Отсутствие муки (даже не крупчатки) ставит население в ужасные условия жизни: «из-под полы» еще можно кое-где достать фунт муки (пшеничной) за 23–25 коп., но эта цена для большинства населения недоступна. А между тем мука необходима: дети, лишенные молока, сладкого чая, свежих яиц, масла, имели одно питание – кусок домашнего ситного или булки; теперь большинство детей этого лишено и вынуждено питаться плохо выпеченным хлебом.

Все родители, учительницы, учителя и все имеющие отношение к детскому воспитанию сейчас указывают на невозможность подобного положения: необходимо, чтобы семьи, имеющие детей, получали муку хорошего сорта (по карточкам) и чтобы она не шла к Филипповым, а от последних к разного рода мародерам, охотно платящим за «хорошую» булочку 1 р. – 1 р. 50 коп. Необходимость пожалеть детский организм, и без того изнуренный недостаточным питанием, заставляет все слои общества с волнением следить за теми операциями, которые производятся с распределением муки: в булочных Филиппова и Кривоносова можно «по знакомству» купить чудный белый домашний хлеб из лучшей муки за 40 коп., но в продаже его нет; в тех же булочных можно купить муки, по 25 коп., 2–3 фунта, а по 35 коп. – хоть мешок (его пирожники покупают так).

Эта ненормальность служит предметом обсуждения почти в каждой семье: всюду в муке ощущается страшная нужда, и отсутствие ее – при отсутствии в продаже мяса и молочных продуктов, при безумной дороговизне рыбы и грибов – является наиболее тяжким лишением в последнее время. Публика уверена в злоупотреблениях, так как для обывателя непонятны следующие факты: 1) муки привозится в Петроград очень много и, судя по газетам и официальным заявлениям, мучной голод столице не угрожает, 2) в газетах часто появляются заметки, никем не опровергаемые, о порче десятков тысяч пудов муки в столичных складах, 3) булочным Филиппова и др. выдается муки столько, что они могут продавать излишек на сторону и другим торговцам, 4) в ресторанах всегда продают белые хорошо пропеченные булки и пр. и пр.»

«…Вновь обострился «сапожный голод»: сапог почти не имеется в продаже, особенно женских, на которые устанавливается очередь; нет в продаже галош, сукна, шерстяных изделий и пр.; холст, полотно дешевых сортов и др. материи также исчезли с рынка; бумага и книги, лампы и грелки аптекарские товары и мыло, и пр. и пр. достаются с трудом, после долгих поисков…»

«…недостаток продуктов начинает уже серьезно тревожить обывателя: нельзя же каждый день вместо молока читать оппозиционную газету, а вместо мяса ходить в театр миниатюр. В результате обыватель волнуется и грозит пока неизвестно кому «рассчитаться по окончании войны». Хуже и озлобленное настроение многосемейных, где дети голодают в буквальном смысле слова и где не раздаются другие голоса, кроме: «мира, скорее мира; мира, во что бы то ни стало». И эти матери семей, изнуренные бесконечным стоянием в хвостах у лавок, исстрадавшиеся при виде своих полуголодных и больных детей, пожалуй сейчас гораздо ближе к революции, чем г.г. Милюковы, Родичевы и К°; и, конечно, они гораздо опаснее, так как представляют собою тот склад горючего материала, для которого достаточно одно искры, чтобы вспыхнул пожар. С каждым днем все большее количество голосов требует в столице: «или обеспечьте нас продуктами, или кончайте войну». И эти массы – самый благодарный материал для всяческой, открытой или подпольной, пропаганды: им терять нечего от невыгодного мира».

«Наступление Нового года, как известно, сопровождалось новой вспышкой дороговизны: осложнение внутреннего политического положения вызвало сильное колебание рубля, в результате чего оказалось, что многие товары вновь поднялись в стоимости на 50—100 и даже больше процентов…»

«Еще большую опасность предстоящей дороговизны представляют отношения города и деревни, результатами которых является то, что города рискуют оказаться без хлеба. «Хлебные цены», о которых много и горячо спорили как газеты, так и различные учреждения, не обеспечили городам подвоза хлеба, который разыскивается с большим трудом и уступается крестьянами неохотно. Дороговизна городских товаров заставила крестьян припрятывать деньги, а также и не продавать хлеба, пока на него не будет «настоящей цены»; эти мечты о «настоящей цене», охватившие всю крестьянскую Россию, сделали то, что фактически ни один город не обеспечен в должной степени хлебом.

К этому прибавилось еще и то, что землевладельцы, не желая отдавать всю «военную прибыль» в руки капиталистов и фабрикантов, стали организоваться в одну партию с целью более дружного проведения высоких цен на хлеб…»

«Со всех сторон раздаются жалобы на то, что лучшие куски припрятываются приказчиками, что по знакомству с заведующими отпускаются в рестораны целые туши, что публику не только обвешивают, но избивают и пр.

Значительная доля правды в этих рассказах заставляет думать, что слухи верны: никогда мясная «вакханалия» не достигала таких размеров, как в настоящее время; жалобы несутся со всех сторон, причем «продовольственная комиссия», признавая их основательность, уверяет, что она «ничего не в силах сделать». Публика же вполне стоит на точке зрения женщины, простоявшей в очереди у городской мясной 5 часов для того, чтобы узнать, что мяса нет: женщина вцепилась в лицо приказчика и исцарапала его до крови, пока не вмешался городовой и не закипела общая свалка, кончившаяся тем, что мясо в лавке нашлось и было роздано женщинам.

Эксцессы на почве скрывания товаров частными мародерами имеют все же оправдание в том, что трудно проверить наличность товаров в лавке; но эксцессы в городских лавках падают всецело на голову руководителей лавок и городского общественного самоуправления: нельзя же допустить, чтобы город действовал подобно мародерам».

«…продовольственная разруха смешивается в одно целое с политической смутой и грозит России крахом, какого еще не знала русская история: в то время как кучка политиканов в Таврическом дворце не дает возможности работать Государственной Думе, в стране продолжает расти разруха, угрожая всему государственному организму катастрофой. Недовольство правительственными мероприятиями, распространяясь среди широких масс населения, влечет за собою ту приостановку хозяйственной жизни страны, которая особенно проявилась в первые дни нового года: товарообмен приостанавливается, продукты один за другим исчезают с рынка, меры администрации ни к чему не приводят…

Это положение хорошо учли евреи, оценивающие современное экономическое положение России, быть может резко, но в общем верно: «за русскую торговлю сейчас нельзя дать гроша; с минуты на минуту немцы или англичане захватят рынок без товаров, но с миллионным потребителем; русский рынок умер и его не воскресишь правительственными циркулярами; Россия не хочет мириться, когда предлагает Германия, ну так она должна будет помириться, когда этого захочет Англия: а это будет тогда, когда русский рынок станет пустым и его смогут разделить между собою Англия и Германия». Евреи осторожно отходят сейчас от торговли, которая недавно была всецело в их руках: они не скрывают того, что боятся экономического краха и не желают рисковать своими капиталами. В последнее время среди еврейского торгового населения Петрограда царило сильное возбуждение: распространилось известие, что в Англии образовалось «Русско-Английское торговое товарищество» в виде акционерной компании для «расширения русской торговли»; евреи считали это началом полного закрепощения русского рынка за англичанами и открыто выражали свое недовольство: большинство из них тесно связано в торговых сделках с Германией и не может сочувствовать «обангличанению» нашей торговли…»

«…многие рабочие, оставаясь на прежней точке зрения недопустимости для рабочих компромиссов с буржуазными партиями, осуждают даже организации столовых, говоря: «Ради хлеба нельзя продавать интересы рабочего класса и позволять буржуазии чувствовать хоть какую-нибудь тень зависимости от нее рабочих в частной жизни. Городские столовые – замаскированный тип подачки нищим, и их надо избегать до тех пор, пока рабочие не будут в силах создать свои, основанные исключительно на общественных началах столовые. Иначе после не обобраться упреков буржуазии в том, что рабочие «за хлеб-соль» отплатили по-свински».

««Сознательные рабочие» рисуют в ближайшем будущем революцию как следствие экономического краха в соединении его с политическим: по их мнению, недостаток сырья, принуждающий многие фабрики сокращать производство, должен прогрессировать; скоро он достигнет того, что вся хозяйственная жизнь страны, кроме работы на оборону, прекратится; появятся тысячи безработных женщин и подростков, которые собьют плату в предприятиях, еще работающих, и вызовут замену мужского труда женским. Усиление дороговизны, ввиду прекращения массы производств, приведет к требованию массами мира, который невыгоден буржуазии; вследствие этого произойдут события, распутать которые в силах одна революция».

«Если Петроград и дальше (как предсказывают левые) будет также нуждаться в продуктах, как теперь, то должно ожидать всякого рода беспорядков, погромов, а главное – усиления оппозиции всем другим мероприятиям Правительства, как бы ни были они полезны для общества и необходимы для государства. Уже и теперь в «очередях» и «хвостах» развиваются сплошь и рядом мысли о необходимости избежать платежа подоходного налога: «Зачем его платить, чтобы генералы-то пьянствовали. Нет, раз Правительство для нас палец о палец ударить не хочет, то и мы не плательщики» и пр.; не меньше насмешек вызывают объявления о военном займе: «Вот бумаги-то на объявления у них хватает, да и краски есть, а чтобы дать муки народу, так это их не касается… Найдут дураков подписываться: у всех животы подвело с голодухи, а они: подпишись на заем». И огромная непопулярность в столице как займа, так и подоходного налога резко показывает настроение петроградского населения».

«Не в меньшей мере обыватель желает, чтобы Правительство, узнав о его бедственном положении, пришло на помощь в упорядочении доставки продуктов: обывателя возмущает то, что когда в столице нет муки и масла, целые поезда приходят с продуктами, совершенно ненужными: перед Рождеством везли в неимоверном количестве дорогую дичь, фрукты, шампанское («для интендантства», как сообщалось на Николаевской ж. д.), но совершенно не думали о подвозе пшеничной муки, так как «ей торговать не с руки: наживешь копейки», – говорят купцы…»

«Если население еще не устраивает «голодные бунты», то это еще не означает, что оно их не устроит в самом близком будущем: озлобление растет и конца его росту не видать… А что подобного рода стихийные выступлений голодных масс явятся первым и последним этапом по пути к началу бессмысленных и беспощадных эксцессов самой ужасной из всех – анархической революции, – сомневаться не приходится…»

И отчего-то главный жандарм Петербурга даже словом не обмолвился о морозах, уничтоживших паровозы… Я специально не стал особо его доклад сокращать. Наглядно получается, не правда ли?

Кстати, о морозах и паровозах, я пытался найти об этом хоть какие-то внятные упоминания, но бесполезно, тогда стал искать источник, из которого Стариков выудил эти сведения, и нашел. Вот он:

«В феврале 1917 года в центральной России ударили сильные морозы до —43°, что создало дополнительные проблемы на транспорте в связи с выходом из строя свыше 1200 паровозов…» (Юрий Козенков. «Голгофа России», Москва 2001).

«В феврале в центральной России ударили сильные морозы до минус 43°. Это привело к выходу из строя свыше 1200 паровозов, что в свою очередь и затруднило подвоз продовольствия», – а это наш Николай Викторович.

Или вот как такое стерпеть без смеха? Цитируем:

«Глава военной миссии Франции в Петрограде генерал Жанев позже простодушно рассказывал, что ему докладывали об английских агентах, которые платили солдатам запасного Павловского полка на Миллионной улице по 25 рублей, чтобы они выходили из казарм и не подчинялись своим офицерам».

Прочитал я о простодушном французском генерале и стал ломать голову – почему не помню такого? Вроде никакого генерала по фамилии ЖАНЕВ на территории России никогда не было. Был Морис ЖАНЕН, имевший прозвище «генерал без чести»… Но всё выяснилось с помощью того же Юрия Козенкова, это у него в книге была опечатка в фамилии француза и такой текст:

«Главе военной миссии Франции в Петрограде генералу Жаневу докладывали, что известные по именам английские агенты, которыми в то время кишел Петроград, платили запасным Павловского полка на Миллионной улице по 25 рублей, чтобы они выходили из казарм и не подчинялись своим офицерам».

Теперь понятно, откуда г-н Стариков берет сведения, даже опечатки в фамилиях не замечает. Но на его месте свидетельствами «генерала без чести», которому как-то на вокзале вручили символические 30 сребреников, (по крайней мере, о таком случае есть упоминания), я бы поостерегся пользоваться. Опечатку в последующих изданиях автора исправили, но «слово – не воробей…», особенно печатное.

Как-то у меня больше доверия к начальнику Петроградского охранного отделения К. И. Глобачеву, все-таки заговоры были в его прямой компетенции. А он об участии иностранных разведок высказался в своих воспоминаниях вполне конкретно. Сначала о германском следе:

«Теперь, когда прошло много уже времени после Февральской революции 1917 г., многие задают вопрос: правда ли, что Германия принимала участие в ее подготовке. Я положительно утверждаю, что Германия никакого участия ни в перевороте, ни в подготовке его не принимала. Для Германии русская революция явилась неожиданным счастливым сюрпризом.

Единственно, в чем выражалась работа правительств центральных держав в этом направлении, – это в содействии нашим революционерам-эмигрантам в пропаганде русских пленных в концентрационных лагерях у себя в Германии и Австрии и в покровительстве русскому зарубежному пораженческому движению, начатому в 1915 г. главарями социалистических партий. Но эта работа принесла свои плоды лишь уже после Февральского переворота, когда с соизволения Временного правительства вся эта стая воронов – наших эмигрантов – хлынула в Россию через широко открытые границы нейтральных держав. Вполне естественно, что вместе с ними Россию вновь заволокла целая сеть германского шпионажа».

Абсолютно однозначное высказывание, не допускающее никакой возможности иначе истолковать его. И о союзниках:

«Что касается участия в подготовке русской революции союзными державами, то я это тоже положительно отрицаю. Говорят, будто бы Англия помогала нашему революционному центру в государственном перевороте при посредстве своего посла сэра Дж. Бьюкенена. Я утверждаю, что за все время войны ни Бьюкенен и никто из английских подданных никакого активного участия ни в нашем революционном движении, ни в самом перевороте не принимали. Возможно, что Бьюкенен и другие англичане лично сочувствовали революционному настроению в России, полагая, что народная армия, созданная революцией, будет более патриотична и поможет скорее сокрушить центральные державы, – но не более того. Такой взгляд в русском обществе создался исключительно благодаря личным близким отношениям английского посла с Сазоновым, большим англофилом и сторонником прогрессивного блока, а также некоторыми другими главарями революционного настроения, как Милюков, Гучков и пр.

Что касается Франции, то об этом не приходится даже и говорить. Ни посол и никто из французов никакого вмешательства во внутренние русские дела себе не позволяли».

Теперь мы вправе с вами задать г-ну Старикову вопрос: а почему он не обратил на эти воспоминания никакого внимания? Почему он надергал цитат из Милюкова и Троцкого, но даже не пытался найти мемуаров тех людей, которые в то время непосредственно занимались борьбой с революциями? Не потому ли, что там было такое:

«Русская Февральская революция была созданием русских рук. А кто были эти руки, и кому нужна была революция – мы уже знаем. Она нужна была кучке людей кадетской партии и примыкающим к ней прогрессистам, кричавшим последние два года о необходимости в России правительства, пользующегося доверием страны, и состав этого правительства намечался ими самими. Она нужна была и социалистам – как конечное завершение цели их партийных программ, то есть ниспровержение существовавшего государственного строя. Народу ни революция, ни те люди, которые якобы пользовались его доверием, были не нужны. Временное правительство состояло из тех лиц, которые сами добивались министерских портфелей, как князь Львов, Милюков, Гучков, Шингарев и пр. В состав его входил только один социалист – Керенский. Страна их не выбирала – они сами себя выбрали. Пользовались ли они доверием страны? Это большой вопрос; народ их мог знать только как крайнюю оппозицию старому правительству; заслуг перед народом у них не было никаких».