355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Павел Розов » Художник » Текст книги (страница 1)
Художник
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 19:57

Текст книги "Художник"


Автор книги: Павел Розов


Жанр:

   

Разное


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

Розов Павел Владимирович
Художник

Павел Розов

ХУДОЖНИК

В полдень, когда жара стала совсем невыносима, а воздух превратился в неподвижное расплавленное желе, город опустел, словно вымер; жители попрятались в прохладу жилищ и даже собаки, куры и прочие обычные в подобных крохотных замызганных городках животные отсиживались в своих убежищах.

Единственным двигающимся предметом в поле зрения был мелкий мусор, лениво перегоняемый с места на место невесть откуда взявшимся, совершенно не ощущающимся на коже ветерком, и это еще больше усиливало впечатление покинутости и заброшенности.

Именно тогда, когда солнце застыло, словно прибитое к безоблачному небу, а стрелки часов умерли, показывая полдень, на дороге, ведущей в город, показался тяжело груженный, крытый грязным полотнищем фургон, запряженный дряхлым мерином черной масти. В мареве, стоящем над пыльной дорогой, фургон казался нереальным, миражем, навеянным невиданной жарой. И лишь когда он поравнялся с первыми домами, марево пропало, и фургон как-то сразу обрел плоть, словно он пересек невидимую границу, отделяющую город от зыбкой линии горизонта, между бесконечной степью и таким же бесконечным залитым солнцем небом. Выглядело это весьма необычно, и если бы кому-нибудь случилось находиться поблизости, он был бы немало удивлен. Но улицы по-прежнему оставались пустынными и фургон, никем не замеченный, вехал в пределы городка.

Управлял фургоном долговязый мужчина неопределенного возраста замызганной наружности. Несмотря на жару, на нем было грязное желтое пальто, оканчивающееся у самых пят, из-под пол которого виднелись стоптанные сапоги. Нечесаные патлы волос мышиного цвета в беспорядке спадали на плечи, в зубах торчала давно потухшая, захватанная до невозможности самокрутка. На голове мужчины красовалась мятая-перемятая шляпа, надвинутая на самые глаза, закрывавшая большую часть лица.

Мужчина сгорбившись сидел в козлах, угрюмо уставившись на своего мерина, время от времени подгоняя его ленивыми ударами хлыста.

Мерин представлял собой жалкое зрелище: костлявое тело с запавшими боками заметно вздрагивало под хлыстом, словно возница лупил изо всей силы, на некогда угольно-черной лоснящейся шерсти, ныне отливающей сединой, красовались многочисленные лишаи, левый глаз почти скрылся за молочной пленкой бельма, правый с бессмысленным и отсутствующим видом озирал окрестности. Мерин медленно переставлял трясущиеся узловатые ноги, заметно припадая на заднюю левую. Звался мерин Черным Красавчиком.

Хозяин мерина, был хорошо известен в этом и окрестных городках. Он время от времени заезжал в городок и неизменно появлялся на этом фургоне, с запряженной в него дряхлой клячей. Был он художником и разезжал по этим Богом забытым местам в поисках натуры для своих полотен. Именно такие, захолустные, с бросающейся в глаза неприкрытой нищетой жалких лачуг, изобилующие покосившимися стенами и заколоченными окнами города больше всего привлекали его. Не говоря о том, что здесь ему чаще удавалось находить натуру, здесь к нему проще приходило вдохновение.

Его так и звали Художником – он не возражал и с готовностью откликался на это имя, настоящее же имя мужчины было неизвестно. Были люди, считавшие, что у него вообще нет имени. Находились и такие, что утверждали, будто у него множество имен, но об этом говорили только у него за спиной – Художник пользовался дурной репутацией.

О нем ходило множество слухов и все они как один были плохи. Несмотря на то, что за натуру Художник платил очень большие деньги, – совершенно непонятно было, откуда у такого бродяги, как он, вообще есть деньги, тем более такие – звать Художника не спешили, и не потому что никто не нуждался в дополнительном и очень недурном заработке, а потому что Художника интересовала натура особого рода. Обращаться к нему в большинстве случаев заставляла только крайняя необходимость и нужда. Появление Художника в городе никогда и никого не радовало.

Фургон медленно катил по улочкам городка, и по-прежнему ему навстречу не попался ни один человек, но Художник чувствовал на себе десятки пар настороженных недоброжелательных глаз, следящих за ним из-за опущенных занавесок. Отчаянно скрипя всеми четырьмя колесами, фургон вехал на площадь и остановился. Мерин обессилено уронил голову и замер в таком положении. Художник бросил поводья и принялся неторопливо раскуривать свою самокрутку. Он вел себя так, словно ждал чего-то и знал, что непременно дождется.

Солнце палило нещадно, но Художника оно не беспокоило – он продолжал сидеть в застегнутом на все пуговицы плаще, и не было никаких признаков того, что он как-либо страдает от жары – на лбу не выступило ни капли пота, дыхание было ровным, без малейших признаков одышки. На площади по-прежнему было пусто, лишь облезлая шавка, выйдя из подворотни, подняв ногу, пометила колесо телеги, но встретив тяжелый взгляд Художника, поджала хвост и поспешно нырнула в щель между домами.

Цигарка снова потухла, так и недокуренная, но Художник не обратил на это никакого внимания.

Оставаясь неподвижным, он одними глазами следил за человеческой фигуркой, уже минут пятнадцать маячившей в одной из подворотен, выходящих на площадь. Хотя с залитой солнцем площади человек, прячущийся в темной улочке, казался лишь наполовину скрытым домами силуэтом, Художник чувствовал, как тот в нерешительности топчется на месте, как чуть не до крови кусает губы, как бессознательно заламывает руки. Художник меденно достал изо рта самокрутку, бережно загнул обугленный кончик, чтобы не высыпался табак, и спрятал ее в карман пальто. Он не спешил показывать, что заметил человека в подворотне – рано или поздно тот и сам даст о себе знать. Так и случилось – через некоторое время пугливо озираясь маленькая фигурка покинула свое убежище и торопливо направилась к фургону.

Это оказалась худая до болезненности женщина лет пятидесяти, но выглядящая гораздо старше, с повязанным на голове черным платком, одетая так же во все черное. В дрожащих морщинистых руках она нервно теребила носовой платок. Подойдя к фургону, она хотела заговорить, но, встретившись со светлыми, будто выцветшими глазами Художника, осеклась и отвела взгляд. Все в городе знали, что у Художника дурной глаз.

Тот не стал дожидаться, пока она заговорит, кивнул и полез внутрь фургона. Все и без слов было ясно.

Достав из фургона складной мольберт, он легко спрыгнул на землю.

– Веди.

От звука его голоса женщина вздрогнула и отпрянула от фургона, словно надумав убежать, но, совладав с собой, отступила на шаг и поманила его за собой. Художник молча последовал за ней.

Они шли по кривым узким улочкам, вдоль которых тянулись зловонные канавы с отбросами.

Облупившиеся стены домов и покосившиеся ставни демонстрировали неприкрытую нищету. Это были настоящие трущобы и без того небогатого городишки. Женщина постоянно оглядывалась по сторонам, словно боясь быть замеченной в компании Художника. Они свернули в колодце подобный двор и, пробираясь между развевающимся словно паруса, развешенным для просушки бельем, Художник уловил запах болезни. Женщина стала подниматься по шаткой деревянной лестнице, ведущей на второй этаж.

– Сюда пожалуйста, господин Художник. – Сказала она, приглашая его войти в убогую хибару, и голос ее дрогнул на слове господин , словно она сомневалась, стоит ли так обращаться к гостю. Художник, не обратив на ее интонации никакого внимания, вошел внутрь.

Это была кухня, в противоположной от входа стене находилась еще одна дверь, в нее они и прошли. За ней оказалась тесная комнатка. Здесь запах болезни ощущался особенно сильно.

Единственное крохотное окно было завешено грязной тряпкой, но в царящем полумраке Художник сумел разглядеть кровать и лежащую на ней девушку. Это от нее исходил запах болезни.

Девушка была больна, больна серьезно, может быть, смертельно. Она разметалась на измятой постели, глаза были закрыты, губы беззвучно шевелились. Она бредила.

Художник остановился в задумчивости возле ее постели, что-то для себя решая. Женщина тихо стояла в углу, боясь пошевелиться.

Наконец, Художник, что-то пробормотав себе под нос, повернулся к женщине и, сунув руку в карман плаща, протянул ей увесистый мешочек.

В мешочке зазвенело, когда женщина взяла его дрожащей рукой. Не пересчитывая, она сунула его за пазуху.

Художник никогда не обманывал, это знали все. И платил только золотом.

Женщина поклонилась и, не оглядываясь на девушку, направилась к двери. Когда она открыла ее, Художник успел заметить двух близнецов лет пяти-шести, испуганно таращивших на него глазенки, затем женщина, схватив их в охапку, поспешно увела, захлопнув за собой дверь. Художник остался один на один с распростертой на кровати девушкой. Неторопливо установив мольберт напротив кровати, Художник принялся методично смешивать краски для своего будущего творения. Он с интересом разглядывал девушку, по-прежнему не замечавшую в комнате чужого.

На вид ей было лет шестнадцать, и до болезни она, должно быть, была весьма привлекательна, может, даже слыла красавицей, но болезнь уже успела сесть без остатка ее красоту. Сильно исхудавшее тело била крупная дрожь, руки лихорадочно сжимали насквозь промокшее от пота одеяло. Мелкие пряди волос налипли на разгоряченный лоб, налитые нездоровой краской щеки запали, отчего проступили острые скулы, придававшие ей сходство с птицей. Все эти детали Художник отметил для себя, ловко набрасывая куском угля очертания будущей картины.

Он не стал снимать тряпку с окна, полумрак его вполне устраивал. Работа предстояла грандиозная, но Художник работал споро, с недюжинной сноровкой, и, когда минут через двадцать после начала работы, девушка пришла в себя, угольный набросок был уже почти готов.

Девушка открыла глаза и обвела комнату невидящим взглядом. Художника она то ли просто не заметила, то ли приняла за кого-то своего.

– Воды – еле слышно простонала она.

Художник продолжал невозмутимо, словно ничего и не произошло, наносить на холст точные угольные линии. Еще чуть-чуть и можно было приступать к краскам.

– Пожалуйста, воды – повторила девушка чуть громче. Глаза ее бессмысленно уставились в потолок, губы шептали одну и ту же просьбу.

Художник с сожалением оторвался от холста и, налив в стакан из чайника теплой мутной жидкости, поднес его к растрескавшимся пересохшим губам девушки. Он не любил, когда его отвлекали от работы. Взяв стакан нетвердой рукой, девушка сделала несколько громких глотков, постукивая зубами о край стакана. И тогда она впервые встретилась взглядом с Художником.

Стакан выскользнул из ее руки и со звоном разбился у ног Художника, забрызгав полы плаща.

– Кто вы? – испуганно спросила она, отшатнувшись к стене, судорожно прижимая одеяло к груди. – Кто вы?.. Вы...

Бредовое полузабытье вновь овладело ей, голова бессильно откинулась на влажную от пота подушку, слова превратились в невнятное бормотание. Художник отряхнул плащ и вернулся к мольберту.

Работа над картиной снова поглотила его. Девушка еще несколько раз приходила в себя, и каждый раз она видела стоящего возле кровати мужчину с мольбертом, неотрывно смотрящего на нее. Кистью он работал, не глядя на холст, глаза остановились на ней и этот неподвижный взгляд вселял в нее ужас, казалось, взгляд этот проникает гораздо глубже чем это под силу обыкновенному человеку. В бреду ей казалось, что глаза его в полумраке отсвечивают красным, а с каждым мазком его кисти он высасывает из нее что-то очень нужное ей, без чего у нее не останется уже ни единого шанса на спасение, более того, он словно вытягивал из нее душу своими мертвыми глазами чтобы затем выплеснуть ее на холст в уродливом, отвратительном виде. Она хотела, чтобы он ушел, хотела позвать мать, крикнуть, чтобы он убирался, чтобы прекратил писать свою картину и разглядывать ее, но каждый раз, когда она собиралась это сделать, под пристальным взглядом похожего на демона мужчины силы оставляли ее, и она вновь и вновь проваливалась во мрак забытья. На улице уже наступили сумерки, и комната погрузилась в почти полный мрак, когда картина была готова.

Художник отступил несколько шагов назад, чтобы полюбоваться своим творением. Впервые за все время на его губах появилась невидимая в темноте удовлетворенная улыбка, обнажив пожелтевшие от никотина длинные, как у лошади, зубы. Картина удалась.

Художник по праву мог гордиться собой. Картина, написанная в полумраке, дышала отчаянием и слепой тоской. Ему удалось отобразить на ней все, что видели его глаза, и даже то, чего они видеть не могли: обреченность умирающего на постели юного существа, отчаяние, тоску в глазах девушки, успевшей только зацепить краешек жизни и так быстро и неотвратимо из нее уходящей, остатки ее стремительно и безвозвратно увядающей красоты. Он уловил мельчайшие подробности: излом бровей, капли пота на иссохшей за последние дни груди, красную болезненную сыпь на руках, ту нищету, наконец, в которой ей приходилось умирать. И, что тоже немаловажно, он отразил в глазах девушки страх перед ним, Художником, желание, чтобы он убрался из ее затухающего сознания ко всем чертям. Все – поза девушки, композиция, подбор красок, каждый мазок говорили о том, что над картиной работал настоящий мастер. Может быть даже гениальный мастер. Словом, картина удалась.

Художник с сожалением оторвался от созерцания своего детища и подошел к окну. Пора была уже и честь знать.

Он откнопил холст и, не обращая внимания на то, что краска еще не засохла, стал аккуратно сворачивать его.

Он был уверен, что это нисколько не повредит картине. Она была написана, и теперь уже ничего нельзя было изменить в ней, ни дополнить, ни испортить.

Дело было сделано. Медленно и тщательно он собрал свои инструменты, следя за тем, чтобы не оставлять следов – таково было его правило.

Когда он проходил мимо кровати, девушка вновь пошевелилась. Исхудавшая, похожая на птичью лапку рука вцепилась в полу плаща, не давая ему уйти, будто с его уходом у нее исчезала последняя надежда. Двумя пальцами Художник брезгливо отодрал ее руку от плаща и вышел, не оглядываясь.

Отчаянный вскрик, больше похожий на стон, вырвавшийся у нее вместо крика, был заглушен захлопнувшейся дверью.

Быстрым шагом прошел мимо тихо плачущей в углу матери и оказался во дворе.

Краем уха Художник уловил, что она бормочет ему в спину проклятия, но никак не отреагировал на это. Ему было все равно.

Он торопливо спустился по шаткой лестнице, не оглядываясь, словно хотел как можно быстрее оставить позади мрачный дом с покосившимися стенами, и людьми, живущими и умирающими в нем. Возвращаясь, он безошибочно находил дорогу в зловонных хитросплетениях кривых улочек. Редкие встречные прохожие несмотря на сгустившиеся сумерки, издалека узнавали его и старались побыстрее разминуться с ним.

Фургон стоял на прежнем месте, никто не посягнул на него, хотя тот и простоял без присмотра почти весь день.

Художник не глядя закинул в него мольберт со скрученной в рулон картиной и взобрался в козлы. Почуяв хозяина, мерин негромко всхрапнул и двинулся с места. Огласив округу визгливым скрипом, фургон медленно покатил по ночным улочкам. Ежась от невесть откуда взявшейся сырости, Художник восседал в козлах.

Всю дорогу до окраины мерин нетерпеливо всхрапывал и косил по сторонам своим единственным глазом, словно в ожидании чего-то. То и дело, когда фургон наезжал колесом на какой-нибудь камень, в нем что-то тяжело смещалось и иногда с тяжелым стуком падало, тогда Художник лез внутрь и с кряхтением поправлял кладь.

В фургоне хранилось все скопленное за годы его странствий, а странствовал он долго. Так долго, что он и сам затруднился бы сказать, когда впервые этот фургон выехал на дорогу, чтобы начать свой длинный путь. Здесь были собраны все его полотна, Художник никогда и никому не продавал их, разве что копии. Творения Художника были не для продажи.

Дряхлому мерину с глумливой кличкой надо было все-таки отдать должное: он тащил на себе груз, который не смог бы сдвинуть с места и десяток любых других лошадей, но груз этот был особого рода.

В основном здесь были портреты. Портреты умирающих от голода, жажды, от чумы, лихорадки, оспы, сотен других, в том числе и неизвестных науке болезней, портреты увечных и смертельно раненых – такова была специализация Художника. Были здесь и более изощренные полотна, составляющие гордость коллекции, как, например, панорама другого, весьма похожего на этот провинциального городка во время эпидемии чумы, когда Художник неделю подряд не отходил от мольберта, обходясь без пищи и воды, неприступный для болезни, холодный, глухой, полностью погруженный в работу. Или групповой портрет тифозного барака для военнопленных, куда его провел один знакомый офицер, получивший в вознаграждение копию картины и оставшийся очень довольный этим подарком. Офицер слыл эстетом. Самому ему, кстати, тоже вскоре довелось стать натурой для новой работы Художника, когда он оказался в военном госпитале, без обеих ног, полураздавленный и обожженный, но этого он так и не узнал, потому что умер, не приходя в сознание через полчаса после окончания работы над полотном. Художник любил вспоминать эту историю. Она его забавляла.

Впрочем, этот офицер был лишь одним из многих и многих, для кого знакомство с Художником закончилось плохо. Ни у кого из рисуемых Художником не оставалось ни малейшего шанса на выздоровление и возвращение к жизни, и поэтому права была девушка, пытавшаяся сегодня прогнать его от себя. Потому и звали Художника лишь в тех случаях, когда надежды на благополучный исход и так уже не было, потому и звали его тайно от соседей, потому и посылали вслед проклятия, несмотря щедрую плату, которая зачастую помогала выжить остальным членам семьи.

Все это Художнику было известно. Знал он так же верно и досконально, как знал свое ремесло, что с клиентами у него никогда не будет перебоев, и что его услуги и дальше будут пользоваться спросом. И еще. Он никогда не спешил. Он всегда успевал вовремя...

Незаметно выполз туман, и на выезде из города колеса фургона и ноги коня были уже скрыты им. Медленно, и уже почти не скрипя, как будто туман скрадывал звуки, фургон, словно наваждение, проплыл мимо последних домов.

Впереди, за городом, туман был еще гуще, дорога словно упиралась в белую непроницаемую стену и пропадала в ней.

Ежась от сырости, Художник достал из кармана пальто зажигалку и все ту же самокрутку, и принялся ее раскуривать. Та долго не хотела разгораться, и как раз в тот момент, когда она все-таки зажглась, повторился тот же фокус, что и в полдень, когда фургон вехал в город, но уже в обратном порядке: мерин окунулся в плотную пелену и исчез в ней, а через мгновение в тумане точно также растворился и сам фургон вместе с возницей.

Некоторое время было еще слышно тяжелое поскрипывание колес, но и оно скоро затихло.

Январь,

1999.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю