Текст книги "Знахарь V (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2

Мы вышли через северные ворота, когда кристаллы только начинали тускнеть. Тарек первый – копьё наизготовку, голова чуть повёрнута влево. За ним я. И замыкающим был Горт с четырьмя пустыми бурдюками на спине, сумкой через плечо и сосредоточенным выражением лица человека, который мысленно перечисляет содержимое сумки, проверяя, не забыл ли чего.

Он не забыл. Горт никогда ничего не забывал с тех пор, как я объяснил ему, что забытая склянка – это чья-то смерть. Он воспринял это буквально и теперь проверял сумку трижды перед каждым выходом.

Маршрут знакомый: русло ручья на северо-запад, мимо буковой рощи, через каменистый подъём к расщелине. Четыре часа в одну сторону, четыре обратно. Я проходил этот путь дважды и знал каждый поворот, каждый перепад высоты, каждый участок, где нужно пригнуться под нависающими корнями.

Лес был другим.

Контур работал фоном, и «Эхо структуры» расстилалось передо мной невидимым ковром, считывая вибрации почвы, корней и воздуха в радиусе двухсот метров. И то, что оно считывало, было непривычно живым. Не той больной, извращённой жизнью мицелиальной сети, которая гудела под ногами последние недели, а настоящей: мелкие грызуны в норах под корнями, насекомые в подстилке, птица где-то высоко в ветвях – первая, которую я слышал за месяц. Тонкий свист, короткий и осторожный, словно она тоже не верила, что лес снова безопасен.

– Слышал? – Тарек остановился, не оборачиваясь. Копьё чуть опустилось – он тоже услышал.

– Древесная пищуха, – сказал я. – Или что-то похожее. Мелкая, не хищник.

Тарек повернул голову и посмотрел на меня тем взглядом, который появился у него после ночи у коммутатора – не удивление, не недоверие, а спокойное принятие того факта, что алхимик знает вещи, которых знать не должен.

– По звуку определил?

– По вибрации, – ответил я честно. – Сердцебиение слишком частое для хищника – двести ударов в минуту, может, больше. Грамм пятьдесят живого веса.

Горт за моей спиной достал палочку для записей и черепок. Я не стал его останавливать. Привычка фиксировать всё подряд была одной из лучших вещей, которым я его научил. Рано или поздно каждая запись пригождалась.

Мы шли молча ещё час. Русло ручья было сухим, как и ожидалось, но «Эхо» показывало: подземный горизонт жив. Вода никуда не делась, она просто ушла глубже, когда поверхностные слои почвы пропитались продуктами распада мицелия. Через два-три месяца, когда дожди промоют грунт, ручей вернётся, если дожди придут вовремя.

Буковая роща встретила нас тишиной. Та самая «акустическая тень», которую я заметил ещё в первую экспедицию: корни этих деревьев не входили в общую сеть, а стояли особняком. Раньше это настораживало. Теперь буковая роща оказалась единственным местом, где лес сохранился в первозданном виде, нетронутый ни Мором, ни его последствиями. Стволы гладкие, серые, с серебристым отливом коры, и между ними лежал толстый слой палой листвы, сухой и хрустящей, пахнущей танинами и поздней осенью, хотя в Подлеске не бывает осени в привычном смысле.

– Здесь красиво, – сказал Горт. Первые слова за два часа ходьбы, и они прозвучали так неожиданно, что Тарек обернулся.

– Красиво? – переспросил он с интонацией человека, для которого лес – рабочее место, а не пейзаж.

– Чисто, спокойно. – Горт поправил лямку бурдюка на плече. – Как дома у мастера, когда всё разложено по местам и ничего не воняет горелым жиром.

Тарек фыркнул, но я заметил, что уголок его рта дёрнулся. Для Тарека это было практически хохотом.

Каменистый подъём начался через полчаса после рощи. Здесь почувствовал первую перемену в своём теле – ту, которая была следствием Первого Круга и к которой я всё ещё привыкал. Ноги не уставали – не в том смысле, что я не чувствовал усталости – чувствовал, но мышцы восстанавливались быстрее, чем расходовали ресурс. Молочная кислота рассасывалась, не успевая накопиться. Пульс держался на шестидесяти двух – ровный, как метроном. Месяц назад этот подъём уложил бы меня на камни с аритмией и серой пеленой перед глазами, а сегодня я поднимался, дыша через нос, и единственное, что напоминало о прежнем теле, так это лёгкий холодок в кончиках пальцев – рудимент периферического вазоспазма, который больное сердце вдолбило в сосуды за годы. Рубцовый Узел давно заменил рубец, но тело помнило по привычке.

Расщелина открылась между двумя каменными плитами, наклонёнными друг к другу. Вход был тесный, в половину моего роста, и внутри пахло мокрым камнем, минералами и чем-то свежим, родниковым, что я научился распознавать как запах чистой воды в мире, где чистая вода стала валютой.

Тарек остался снаружи. Привычная расстановка: он прикрывал вход, пока я и Горт работали внутри. Видел, как он сел на камень, положил копьё на колени и начал осматривать периметр.

Внутри расщелины свет кристаллов не доставал, и Горт зажёг факел из промасленной бересты. Оранжевое пламя запрыгало по мокрым стенам, выхватывая из темноты знакомые контуры: узкий проход, наклонный пол, и в конце скальная трещина, из которой сочилась вода – тонкая струйка, не толще мизинца, стекала по каменному жёлобу в естественную чашу – выемку в полу, отполированную столетиями. Чаша полна, и вода в ней стояла прозрачная.

Я присел рядом, положил ладонь на мокрый камень и закрыл глаза. «Эхо» прошло через породу, через водоносный слой, через глину и песчаник ниже. Никаких следов мицелия. Подземный горизонт был на глубине двенадцати метров, надёжно изолированный от поверхностных слоёв тремя метрами монолитной скальной породы. Мор сюда не добрался, и я понимал почему: Наро выбрал это место не случайно. Скала была щитом, а источник артезианским, питающимся из горизонта, который лежал ниже Кровяных Жил, в слоях, где не было ни корней, ни мицелия, ни вообще ничего живого.

– Чистая, – сказал я, открывая глаза. – Наполняй.

Горт опустился на колени рядом с чашей и начал работать – подставил горлышко первого бурдюка аккуратно, чтобы не взболтать осадок на дне, и ждал, пока вода заполнит ёмкость. Медленная работа – десять минут на бурдюк. Я мог позволить себе это время.

Тайник Наро был дальше, в боковом ответвлении, за выступом, который скрывал его от случайного взгляда. Я прошёл туда с факелом. Ниша в стене, прикрытая плоским камнем. В прошлый раз забрал отсюда смолу, серебристую траву, костяную трубку-дозатор и глиняную табличку. Сейчас ниша была пуста, я сам её опустошил. Но я пришёл не за тайником.

За нишей проход сужался до ширины плеч. Стены были влажные, с известковым налётом, и факел шипел, когда капли падали на пламя. Я протиснулся боком, чувствуя, как камень давит на грудь и спину, и через три метра проход расширился.

И увидел его.

Каменный Корень рос на скальном уступе, в полуметре над полом, прямо из вертикальной стенки. Бледно-серый стебель жёсткий, как проволока, поднимался на двадцать сантиметров вверх и раскрывался тремя листьями – плотными, с восковой поверхностью и красными прожилками, которые при свете факела казались налитыми кровью. Прожилки были толще, чем у красножильника, и не красные, а тёмно-бордовые, почти чёрные, как старое вино.

Но листья не главное. Главное – корни.

Они росли вверх, расходясь веером, впиваясь в трещины камня тонкими серыми нитями. И через витальное зрение я увидел то, чего не мог увидеть глазами – нити были не живыми. Это окаменевшие капилляры, как некая сеть мёртвых сосудов, пропитанных минералами, кальцитом и ещё чем-то, что «Эхо» идентифицировало как микродозы субстанции Кровяной Жилы. Капилляры были древними, старше любого дерева, которое я видел в Подлеске. Они когда-то были частью живой системы, сосудистой сетью Жилы, которая подходила близко к поверхности и отмерла, оставив свой скелет в камне.

И растение питалось через этот скелет, как дерево через мёртвую почву. Вытягивало из окаменевших капилляров последние крупицы субстанции, которая застыла в них сотни лет назад.

Я положил ладонь рядом с корнями, не касаясь их. Контур пульсировал ровно, и Рубцовый Узел ответил.

КАМЕННЫЙ КОРЕНЬ

Эндемик. Растёт ТОЛЬКО на выходах

мёртвых капилляров Кровяной Жилы.

Корневая сеть = окаменевшая

васкулатура (возраст 500 лет).

Активные компоненты: минеральные

гликозиды + микродозы субстанции Жилы.

Потенциал: культивационные настои

(стабилизатор + катализатор).

Совместимость с Рубцовым Узлом: 94 %.

РЕКОМЕНДАЦИЯ: собрать образцы.

Не повредить корневую сеть.

Перечитал строку дважды. Мой настой из тысячелистника, что спасал жизнь на протяжении трёх месяцев, давал тридцать восемь процентов эффективности, и я считал это достижением. Серебряная трава, которая запускала иммунный ответ целой экосистемы, работала по другому принципу и сравнивать было некорректно. Но девяносто четыре процента совместимости с Рубцовым Узлом означало что-то другое – этот ингредиент мог стать основой для культивационного настоя, о котором просил Варган.

Я достал нож и срезал три стебля, оставляя корни. Срезы были жёсткие, хрустели под лезвием, как тонкие веточки сухого кустарника. Обернул в тряпку и убрал в сумку.

Потом пошёл глубже.

Проход за уступом опускался полого, градусов под пятнадцать, и через десять шагов температура воздуха начала расти. Я чувствовал это кожей – факел был не нужен для того, чтобы понять: внизу что-то тёплое. И запах: медный, густой, с той самой нотой, которую я научился узнавать за три месяца в этом мире – кровяная субстанция. Где-то рядом, может, в двадцати метрах ниже, может, в тридцати, шла живая Жила.

Рубцовый Узел отозвался без моего участия. Жила была рядом, и мой организм знал об этом, как знает о близости большого водоёма человек, идущий по пустыне.

Спуск дальше уходил в темноту – узкий, мокрый, с острыми выступами. Я постоял минуту, запоминая ориентиры: трещина в форме буквы игрек на правой стене, выступ на уровне колена слева, угол наклона и направление. Потом развернулся и пошёл обратно.

Путь вниз существовал. На сегодня этого достаточно.

Горт заполнил три бурдюка из четырёх, когда я вернулся в основную камеру. Четвёртый наполнялся, и он сидел на корточках рядом с чашей, терпеливый и неподвижный, как камень.

– Нашёл что-то? – спросил он, не поднимая головы. Он видел сумку на моём боку и знал, что она стала тяжелее.

– Каменный Корень. Эндемик, растёт только здесь. Покажу в мастерской.

Горт кивнул и не стал задавать больше вопросов.

…

Обратный путь занял три с половиной часа – быстрее, чем сюда, потому что мы шли налегке духом и тяжело физически: шестьдесят литров воды в четырёх бурдюках, плюс сумка с образцами. Горт нёс три бурдюка, я один, и Тарек, увидев это, молча забрал у меня бурдюк и повесил себе на плечо рядом с копьём.

– Я могу нести, – сказал ему.

– Можешь, – согласился Тарек. – Но зачем? Мне легче. Тебе нужны руки свободные.

Он не объяснил, для чего мне нужны свободные руки, просто знал: алхимик без рук бесполезен. Охотник без копья тоже, но Тарек нёс копьё в правой руке, бурдюки на левом плече, и двигался так, будто не чувствовал веса. Второй Круг, инициированный в бою. Его тело было инструментом, заточенным до бритвенной остроты, и каждое движение это подтверждало.

На привале у буковой рощи, когда Горт пил воду из фляги и жевал полоску вяленого мяса, я предложил то, о чём думал последние два часа.

– Тарек, ударь меня.

Он перестал жевать. Посмотрел на меня, потом на Горта, потом снова на меня.

– Это что, шутка?

– Нет. Учебный бой. Копьём без наконечника, в полсилы. Мне нужно проверить кое-что.

Тарек помолчал. Он перевернул копьё, чтобы тупая сторона древко смотрела прямо на меня, после встал напротив и расставил ноги.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

Он ударил.

Не в полсилы, а в четверть, по его меркам. Прямой тычок в корпус – классический приём охотника: быстро, точно, без замаха. Древко рассекло воздух, и кончик шеста мелькнул перед моими глазами.

Я ушёл влево не потому что успел среагировать, а потому что увидел удар за мгновение до того, как он начался.

«Эхо структуры» работало иначе, чем я привык. В мастерской оно читало болезни, травмы, токсины. Здесь, в боевом режиме, оно читало намерения. Кровь прилила к правому плечу Тарека за долю секунды до удара, дельтовидная мышца сократилась, бицепс напрягся, центр тяжести сместился на правую ногу. Мозг обработал эти данные быстрее, чем я успел осознать, и тело среагировало раньше сознания – уклон влево, шаг назад, перенос веса на заднюю ногу.

Второй удар – горизонтальный свинг, целящий в бок. Я увидел, как межрёберные мышцы слева у Тарека напряглись, как развернулся таз, как пошла ротация корпуса, и нырнул вниз, пропуская шест над головой.

Третий оказался обманным. Парень показал тычок в грудь, и я начал уходить, но реальный удар пошёл снизу вверх, в живот. Мозг увидел обман на полсекунды раньше, чем тело смогло перестроиться. Древко ткнуло меня под рёбра не больно, но ощутимо.

– Ещё, – сказал я, потирая бок.

Четвёртый удар я прочитал и ушёл. На пятом Тарек ускорился, и «Эхо» дало данные, но ноги не успели: древко стукнуло по бедру. Два пропуска из пяти.

БОЕВАЯ АДАПТАЦИЯ (новая).

Предиктивный анализ через

«Эхо структуры»: точность 60 %.

Ограничение: реакция тела отстаёт

от восприятия на 0.3 сек.

Прогноз: с тренировкой – 80 %+.

Примечание: навык уникален для

алхимиков 1-го Круга.

Стандартные бойцы полагаются

на рефлексы, не на аналитику.

Тарек опустил шест и посмотрел на меня.

– Ты видишь, куда я бью, – сказал он. – До того, как бью.

Я не стал отвечать, потому что объяснение потребовало бы слов, которых Тарек не знал. Предиктивный анализ мышечных паттернов через витальную эхолокацию. Попробуй переведи это на язык охотника Подлеска.

– Оно как с охотой, – сказал Тарек после паузы. – Зверь напрягается за миг до прыжка. Кто видит, тот уходит. Кто не видит, тот мёртв. – Он помолчал. – Только ты видишь не мышцы, ты видишь глубже.

Горт сидел на камне и записывал. Палочка скрипела по черепку, и я подумал, что через неделю мне понадобится новый черепок, потому что старые заканчивались, а Горт писал всё.

– Обратно, – сказал Тарек, надевая наконечник. – Долго стоим.

Он прав. Мы шли уже семь часов, и вода, которую мы несли, нужна сорока двум людям за стеной. Я подхватил свою сумку, Горт затянул лямки бурдюков, и мы двинулись.

…

Увидел дым раньше, чем увидел стены.

Этот был тоньше, светлее, и шёл не изнутри деревни, а снаружи, от южной стороны частокола. Несколько столбов, разнесённых друг от друга: не один костёр, а четыре или пять.

Тарек остановился на вершине холма, и я встал рядом. Отсюда деревня как на ладони: частокол, крыши, дымоход мастерской и два лагеря у стен.

Справа был знакомый: Кейн, семь человек, их костёр, их нехитрые шалаши из веток и шкур. Кейн сидел у стены спиной к брёвнам, с девочкой на коленях. Я узнал его по позе – прямая спина, широкие плечи, голова чуть наклонена к ребёнку. Он сидел так каждый раз, когда я видел его со стены. Менялось только одно: девочка шевелилась всё меньше.

Слева нечто новое.

Четыре шатра из шкур, натянутых на жерди. Три вьючных оленя, привязанные к стволу, тощие, с выступающими рёбрами и вялыми ушами – так выглядят животные после долгого перехода без достаточного корма. Между шатрами мельтешили люди. Много людей. Я пересчитал: двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть. Кто лежал, кто сидел, кто стоял у костров. Дети, женщины, мужчины. Раненые. Больные. И между двумя лагерями, прямо перед воротами, стояла женщина.

Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела вверх, на стену, где Аскер, судя по его позе, торговался уже не первый час. Крепкая, невысокая, лет сорока пяти, с тёмными волосами, стянутыми в узел на затылке. Кожаная куртка поверх кольчужной рубахи, металлические кольца тускло поблёскивали в свете кристаллов, и я машинально прикинул стоимость: кольчуга в Подлеске стоила столько, сколько вся деревня не зарабатывала за полгода. На поясе короткий клинок с рукоятью из кости. Лицо жёсткое, обветренное, с тонким белым шрамом от правого уха до подбородка.

– Торговец, – сказал Тарек.

– Да.

– Откуда?

– Скоро узнаем.

Мы спустились с холма и подошли к северным воротам. Бран открыл изнутри, принял бурдюки, и Горт с Тареком прошли внутрь. Я остановился на пороге и повернулся к Кирене, которая ждала у ворот:

– Давно?

– Три часа, – ответила она. – Пришли с северо-запада. Двадцать шесть человек, три оленя, одна торговка с кольчугой и характером, который потяжелее кольчуги будет. – Она помолчала. – Аскер говорит с ней. Она хочет внутрь, а он не пускает. Она не уходит.

Я передал Кирене бурдюк с водой и поднялся на стену. Аскер стоял у южного края, руки скрещены на груди. Он повернул голову ко мне, и я увидел в его глазах то, что он никогда бы не показал на людях – облегчение. Не от моего возвращения, а от того, что теперь кто-то ещё мог оценить масштаб проблемы.

– Вейла, – сказал он тихо, пока я вставал рядом. – Торговец из Каменного Узла. Третий Круг. Шла обходным маршрутом, потому что прямой путь через Развилку мёртв. С ней остатки трёх деревень: Ольховый Лог, Малый Перевал, Дымная Поляна. Все уничтожены.

– Что она хочет?

– Внутрь. Я отказал, мол, будем торговать через стену. Информацию за лекарства. Я сказал, что подождём алхимика.

Я встал у края стены и запустил «Эхо» веером вниз, накрывая оба лагеря.

Двадцать шесть человек каравана Вейлы. Данные хлынули потоком, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы рассортировать их. Пятнадцать зелёных, включая четверых стражей каравана – молодых парней, первый-второй Круг, измотанных до предела. У одного воспаление надкостницы на левой голени – шёл слишком долго по камням. У другого начальная стадия обезвоживания, несмотря на то, что лагерь стоял у стены уже три часа. Видимо, воду экономили и по привычке пили мало.

Одиннадцать заражённых. Трое детей в инкубации. Старуха в поздней жёлтой стадии, дышит с хрипами: мицелий в перибронхиальной ткани, лёгкие работают на шестьдесят процентов. Мужчина с посеревшим лицом – ранняя красная, мицелий в лёгочных артериях. Я прикинул: без антибиотика ему оставались дни, не недели. Остальные заражённые – ранняя и средняя жёлтая, прогноз варьировался от недели до трёх.

И мать с грудным ребёнком. Я заметил её среди лежащих: молодая, двадцать с небольшим, прижимала свёрток к груди. Через «Эхо» увидел два пульса. Материнский ровный, но ослабленный – жёлтая стадия, мицелий в лимфоузлах и печёночных синусоидах. Неделя, максимум две. Детский – частый, поверхностный, сто шестьдесят ударов в минуту. Чистый. Ребёнок здоров, и плацентарный барьер отработал как положено, но мать кормила грудью, и я не знал наверняка, проходит ли мицелий через молоко. Теоретически, нет, мицелий распространяется через кровь и лимфу, а не через секреторные жидкости. Но теории в отсутствие лаборатории стоили ровно столько, сколько стоил мой оптимизм.

И Вейла.

Я сфокусировал «Эхо» на ней. Третий Круг, другое качество потока. Кровь плотнее, циркуляция мощнее, сосуды укреплены, мышцы насыщены субстанцией. Даже стоя неподвижно, она излучала витальность, которая делала её заметной, как фонарь в тёмной комнате. На фоне измождённых беженцев она выглядела здоровой, крепкой, несокрушимой.

Но «Эхо» показывало то, чего не видели глаза.

Подключичные лимфоузлы. Левый и правый. Тонкие нити мицелия, оплетающие капсулу, едва различимые даже для витального зрения. Ранняя инфильтрация. Стадия настолько начальная, что симптомов не будет ещё неделю, а может, и полторы: Третий Круг давал организму запас прочности, которого хватило бы на то, чтобы не замечать болезнь до тех пор, пока она не станет серьёзной. А когда станет, то уже вопрос жизни и смерти даже для культиватора.

Вейла не знала, что заражена. И никто вокруг неё не знал.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Оценка заняла секунду: молодой, худой, без оружия, без брони, без видимых признаков культивации. Для торговца, привыкшего оценивать людей по внешним маркерам, я выглядел как подмастерье, а не как тот, кого стоит принимать всерьёз.

– Ты алхимик? – Голос хриплый, деловой, без попытки понравиться.

– Да.

– Хорошо. – Она произнесла это так, как произносят «хорошо» люди, для которых это означает не одобрение, а признание факта. – Мне сказали, ты лечишь Мор. Правда или выдумка?

Аскер рядом со мной чуть подался вперёд, но я ответил раньше, чем он успел вмешаться:

– Лечу симптомы. Замедляю прогрессию. Спасаю тех, кого можно спасти, и облегчаю последние дни тем, кого нельзя. Лекарства от Мора нет. Есть протоколы, которые дают время.

Вейла кивнула. Ответ ей понравился – видел это по тому, как чуть расслабились мышцы вокруг глаз. Не обещал чудес, не хвастался, не юлил. Для торговца это важнее, чем сами слова.

– Мне нужна помощь для моих людей, – сказала она. – Одиннадцать больных. Трое детей.

– Я знаю.

– Откуда? Ты не спускался.

– Я вижу отсюда. – Не стал уточнять, что именно вижу и каким образом. – Мужчина у дерева – ранняя красная стадия, лёгочные артерии. Без лечения у него остались дни. Старуха – поздняя жёлтая, лёгкие. Дети пока в инкубации, два-три дня до симптомов. Остальные – жёлтая, разной степени тяжести.

Вейла замерла. На секунду её лицо потеряло выражение торговца и стало лицом человека, который столкнулся с чем-то, не укладывающимся в привычную систему координат. Потом маска вернулась быстро, профессионально.

– Сколько? – спросила она.

– Потом. Сначала информация.

– Какая?

– Всё, что знаешь о Каменном Узле. Стражи, карантин, инспектор. Всё о маршрутах. Всё, что слышала в дороге.

Вейла смотрела на меня снизу вверх, и я видел, как за её глазами работает расчёт – быстрый, точный, привычный. Информация стоит денег. Лекарства стоят жизней. Жизни стоят дороже денег, но только если ты не торговец, а Вейла была торговцем до мозга костей. И всё же она кивнула, потому что среди одиннадцати больных были люди, за которых она отвечала, и эта ответственность перевешивала привычку торговаться.

– Идёт, – сказала она. – Но я говорю не с забором. Спустись, алхимик. Или открой ворота.

– Ворота останутся закрытыми, – ответил Аскер. Голос ровный, без вызова, но с тем весом, который даёт многолетняя привычка принимать решения, от которых зависят жизни. – Карантин. Ни один заражённый не войдёт внутрь, пока алхимик не скажет, что это безопасно.

– Тогда пусть алхимик скажет.

– Небезопасно, – сказал я. – У вас одиннадцать заражённых. Двенадцать.

Вейла нахмурилась.

– Одиннадцать. Я считала.

– Двенадцать. – Посмотрел ей в глаза. – Подключичные лимфоузлы, оба. Ранняя инфильтрация. Ты не чувствуешь симптомов, потому что Третий Круг компенсирует. Но через полторы-две недели компенсация закончится.

Тишина сжалась под воротами в осязаемый комок. Один из стражей Вейлы поднял голову. Мужчина у дерева перестал дышать ртом и уставился на торговку. Мать с ребёнком прижала свёрток крепче.

Вейла стояла неподвижно. Руки по-прежнему скрещены на груди, лицо по-прежнему жёсткое. Но я видел, как её пульс подскочил с семидесяти двух до девяноста одного. Адреналиновый выброс – классический стрессовый ответ.

– Врёшь, – сказала она.

– Зачем?

Ещё секунда тишины. Потом Вейла опустила руки.

– Допустим, не врёшь. – Голос не дрогнул, и это стоило ей усилия, которое я видел по напряжению шейных мышц. – Что это меняет?

– Для переговоров – ничего. Для тебя лично – всё. Через две недели, если не начать лечение, мицелий дойдёт до подключичных артерий. Оттуда уже прямой путь к сердцу. Третий Круг замедлит процесс, но не остановит.

Вейла смотрела на меня, и я видел, как в её глазах что-то перестраивается. Она была торговцем, и торговцы умеют быстро менять стратегию, когда условия сделки меняются. Минуту назад она торговалась с позиции силы: здоровая женщина Третьего Круга, с оружием, с людьми, с информацией, которая нужна запертой деревне. Теперь она торговалась с позиции равенства: больная, как и её люди, зависящая от алхимика за стеной.

– Лечение, – сказала она. – Сколько?

– Грибной бульон на ранних стадиях, серебряный экстракт на поздних. Бульон у меня есть на несколько доз. Серебра нет. Сырьё для серебра – четыре часа пути через территорию, где ещё месяц назад хозяйничали шестилапые твари из Корневищ. Я схожу, но не сегодня и не завтра.

– Тогда что сегодня?

– Сегодня – бульон красному, ивовый отвар старухе и матери. Детям кипячёная вода из чистого источника – принёс шестьдесят литров. И информация. Всё, что ты знаешь, прямо сейчас, пока я стою на этой стене и мои руки свободны.

Вейла кивнула на этот раз без паузы, без расчёта.

– Каменный Узел закрыт. – Она села на бревно у стены, и голос стал ровнее. – Стражи Путей перекрыли все подходы из Подлеска – и нижний ярус, и Корневые Тропы. Официально карантин. Реально… Думаю, Совет боится. Мор пришёл с востока через торговые маршруты, и первые случаи были именно среди караванщиков, которые пили из придорожных ручьёв. Когда стало ясно, что болезнь идёт через воду и корни, Совет решил, что дешевле отрезать Подлесок, чем рисковать городом. Стражей на подходах два десятка, командует Серен – Третий Круг, та ещё сука, я её знаю. Она никого не пропустит, даже если предъявить чистый анализ крови, потому что у неё нет алхимика, способного этот анализ сделать.

– Сколько деревень уничтожено?

– Восемь, которые я знаю точно. Мшистая Развилка мертва – проходила мимо, запах стоит на лигу. Корневой Излом тоже мёртв, оттуда пришёл твой Кейн, я с ним говорила. Тёмная Расщелина также мертва.

Я стиснул зубы. Тёмная Расщелина – это разве не так деревня-конкурент, с которой Пепельный Корень спорил за охотничьи территории? Боюсь, теперь спорить не с кем.

– Ольховый Лог, Малый Перевал, Дымная Поляна – продолжала Вейла. – Ещё две деревни южнее, Гнилой Мост и Ветвяной Порог, связи нет уже три недели, считай мёртвы. И Высокий Дым, но от них пришёл один выживший – мальчишка двенадцати лет, так что, может, кто-то ещё и остался.

– Руфин? – спросил я, хотя уже знал ответ, но нужно было убедиться, ведь Аскер верил в то, что Руфин может быть ещё жив. Похоже, мужик был практически бессмертной легендой в этом Подлеске… Видать, мор и ему не оставил шансов.

– Мёртв. Караван нашли на Ветвяном Пути, между Развилкой и Узлом. Тела обращённых, разбитые повозки. Олени тоже мертвы, все до одного. Мор добрался до маршрутов, и Совет Узла… Они это знают, поэтому и закрылись.

– Ты сказала – инспектор.

Вейла посмотрела на меня с тем выражением, которое бывает у людей, услышавших хорошую шутку, но не нашедших в ней ничего смешного.

– Из Изумрудного Сердца. Культиватор Пятого Круга. Имени не знаю, слышала только от стражей, когда пыталась прорваться через блокаду. Серен сказала: «Жди инспектора, он решит, кого впускать». Я спросила, когда. Она сказала: «Когда придёт». Полезный ответ, правда?

Пятый Круг. Я прикинул: Алый Резонанс, сила в двадцать раз выше человеческой, реакция, позволяющая ловить стрелы. Человек, способный в одиночку уничтожить деревню вроде нашей, если захочет. И этот человек ехал не спасать, а оценивать, стоит ли тратить ресурсы на зачистку Подлеска или дешевле списать зону и подождать, пока Мор сожрёт себя сам.

– Что он будет оценивать? – спросил я, хотя догадывался.

– Ущерб. Выживших. Ресурсную ценность территории. – Вейла говорила, как читала прайс-лист. – Если выживших мало, а ресурсы восстанавливаемы, то зону закроют на год, потом пришлют колонистов из города. Если выживших много, и они организованы, думаю, Узел откроет ворота, но за цену: налог на восстановление – двадцать-тридцать процентов от всего, что произведём. Если ресурсы уникальны, тогда инспектор решит, что зона «стратегическая», и пришлёт гарнизон. – Она помолчала. – Гарнизон – это контроль. Контроль – это конец самостоятельности. Выбирай, что хуже.

Я смотрел на неё сверху и думал о трёх стеблях Каменного Корня в моей сумке. Эндемик, растущий только на выходах мёртвых капилляров Жилы – уникальный ресурс. «Стратегическая зона».

– Спасибо, – сказал я. – Горт.

Горт появился из-за ворот с тремя склянками и бурдюком кипячёной воды. Передал всё через щель между створками.

Вейла наблюдала, как Горт объяснял дозировку её стражнику, тому самому, с воспалённой надкостницей. Стражник слушал, кивал, потом понёс склянки к больным аккуратно, двумя руками, как несут что-то хрупкое и бесценное.

– Ещё одно, – сказала Вейла. Голос изменился: на полтона ниже, на полоттенка мягче. Она смотрела не на меня, а на своего стражника, передающего склянку мужчине у дерева. – Мальчишка из Высокого Дыма. Он рассказал мне кое-что. Я сначала не поверила.

– Что?

– Он говорит, за три дня до того, как Мор добрался до их деревни, в лесу видели стражей. Они не из Узла, какие-то левые… Два человека, Третий и Четвёртый Круг. Они шли на восток, к источнику Мора, а не от него. – Она повернулась ко мне. – Стражи не бегут от болезни, они шли к ней. Зачем?

Я не ответил, потому что ответа у меня не было, но вопрос лёг в голову тяжёлым камнем, и я знал, что он не даст покоя.

– Отдыхайте, – сказал ей. – Утром осмотрю тяжёлых.

…

Вечер опустился на деревню медленно, как всегда. Кристаллы потемнели, тени удлинились, и два лагеря за стеной слились в одно пятно, освещённое кострами.

Я раздал лекарства оставшимся пациентам внутри, перевязал Брана, проверил двух красных в загоне, которые медленно, но выкарабкивались. Поднялся в мастерскую. На столе лежали три стебля Каменного Корня, обёрнутые в тряпку, горшок с плесенью Наро стоял в углу, черепки с записями на полке. Всё на своих местах.

Сорок два плюс тридцать три – семьдесят пять. Семьдесят пять человек, и у каждого пульс, который я чувствовал через «Кровяной Резонанс», не выключаемый и не игнорируемый.

Среди них два пульса, которые слабели быстрее остальных.

Девочка Кейна. Без серебряного экстракта, который уничтожал бы нити и маркировал их для иммунной системы, мицелий продолжал своё медленное, упорное сжатие сердечной сумки, и с каждым часом пространство, в котором билось детское сердце, уменьшалось.

И мужчина из каравана Вейлы с мицелием в лёгочных артериях. Ему бульон поможет, но бульон – это антибиотик, он бил по бактериальной компоненте, а не по мицелию.

Серебряная трава росла в одном месте: в чаше у Больной Жилы, четыре часа через газовые карманы, через территорию шестилапых, через сто двадцать метров мёртвой зоны. Идти прямо сейчас, в темноте, в одиночку – безрассудство, но ждать до утра значит потерять сутки, которых у девочки могло не быть.

Я взял стебель Каменного Корня со стола – сухой, жёсткий, с красными прожилками, которые даже при свете масляной лампы казались живыми. Положил на ладонь и запустил контур.