355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Павел Примаченко » Экспресс «Россия» » Текст книги (страница 14)
Экспресс «Россия»
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 20:05

Текст книги "Экспресс «Россия»"


Автор книги: Павел Примаченко


Жанр:

   

Прочая проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 38

Ресторан опустел. Юлька села подсчитывать выручку, Николай готовил пакеты с печеньем. Директор шелестел накладными. Морозова начала убирать зал.

В дверях появилась женщина маленького роста, неопределенного возраста, худенькая, скромно одетая. Лицо ее было мягким, добрым, приветливым. Волосы строго зачесаны назад. Василию показалось, что она сейчас встанет посреди зала и начнет громко петь. Он не ошибся. Пассажирка, оказавшись в центре, обратилась ко всем сразу и протяжно, нараспев произнесла. – Братья и сестры, мир вашему дому. Вознесите глаза к небу, оторвитесь от земных забот, подумайте о вечном. Там Творец, он думает о каждом, давайте и мы подумаем о нем, – женщина подняла небольшую толстую книжицу, – вот правда, вот свет Христовый. Читайте, идите истинным путем и знайте – доброта и терпение Его – безграничны.

– Вы что себе позволяете? Прекратите религиозную пропаганду, здесь не Богадельня, – закричала Морозова, грозно ухватив швабру двумя руками.

– Сестра, – не смутилась гостья и ласково посмотрела на Морозову, – смягчи душу свою, обратись к истинному источнику света и радости, – возьми, читай.

– Я вам не сестра, я пятьдесят лет в партии, убирайтесь отсюда.

– Мне кажется, я здесь пока командую, – Чернушка повернулся к гостье. – Можете продолжать.

– Спасибо. Отец Небесный не оставит вас, ответит добром на добро. – Женщина слегка покраснела, раззадорилась, глаза наполнились восторженным блеском. – Но я хочу обратиться к сестре, – она снова подошла к Морозовой. – Сестра, Его доброта и терпение безграничны.

– Какая доброта? Взрыв на Чернобыле? Авария на «Адмирале Нахимове»?

– Это расплата за грехи наши.

– Грехи? А дети? Утонувшие дети? В чем они согрешили? А люди, погибшие на реакторе, что они сделали плохого?

– Он знает, что творит, ему виднее. Вот здесь, – она полистала, попыталась прочитать, но Морозова ткнула ее шваброй под зад.

– Здесь не частная лавочка, а государственное предприятие и любая религиозная пропаганда запрещена.

– Была запрещена пока ваша коммунистическая партия правила бал, а сейчас свобода слова. Вы лучше бы доказали нам, что Бога нет. Не можете, только кричать горазды. А вот товарищ, – Велосипед указал на женщину, – с фактами в руках утверждает, что Бог есть. Прошу вас, продолжайте свою интересную, полезную и нужную лекцию. У нас свобода вероисповедания. Хочешь в Христа, хочешь в Будду, а хочешь в черта. – По мере того, как говорил директор, лицо гостьи наполнялось ужасом.

– Что вы, милый брат, – она приложила ладонь к левой груди, губы ее побледнели, – ни в коем случае, нет, только истинный Христовый свет, только Он наш Бог и Отец Небесный. Мы – свидетели Иеговы, идите по нашему пути, только Он приведет к спасению, – испуганно, сбиваясь, заговорила женщина.

– Так она еще и сектантка, – возмутилась Морозова. – Сергей Николаевич, мы люди православные, зачем нам проповеди сектантов, гоните ее. Может еще Аум-Сенрике или Белое братство защищать станете?

– Причем здесь сектанты, вы человека изувечите, – заступилась Антонида Захаровна. – Покушайте, – обратилась она к женщине, – я вам супа горохового налью с копченой грудинкой. Отличный суп, он уже «загус».

Гостья прикрыла голову книгой и продолжала агитацию. Директор развеселился. – У нас свобода слова, но я здесь начальник и не желаю терпеть чужой идеологии. Садитесь, гражданочка, лопайте суп с копченой грудинкой. Мы народ православный и другой веры нам не надо. Правильно я говорю.

– Точно! – Поддержали его подчиненные и припозднившиеся клиенты.

– О, как вы заблуждаетесь. Господь один, но все пути к нему ложные, кроме нашего.

– Тетка, – закричала Юлька, – тебе же народ ясно сказал или падай и жуй, или крути педали, пока под зад не дали. Нечего нам пургу гнать. Все мы верующие, знаем, что почем, не такие кочегарки размораживали. Надо будет спасемся и тебя не спросим.

– Кукушкина, полегче, – опешил директор.

– А чего она пришла туту права качать? Правильно Морозова говорит. У нас своя вера. Вы разве не знаете, что сектанты детей едят и порят друг друга хлыстами до крови?

– Глаза агитаторши забегали, она слегка оробела, заволновалась, положила книгу на стол и быстро исчезла.

Все, как по команде, бросились к маленькому, толстенькому томику. Первая схватила Юлька. Полистала и объявила, – картинок нет, читать нечего.

– Картинок захотела. Дай-ка, – директор открыл на первой странице и прочитал. – Новый завет Господа Нашего Иисуса Христа, Нью-Йорк, безвозмездный дар «Гедеоновых братьев». Американская, – оглядывая серебристо-клеенчатый переплет, восхитился он. – Даже закладочка имеется, только уж больно мелко напечатано, читать трудно.

– Американская? – Удивились Юлька и Антонида Захаровна.

– А я что говорила? – торжествующе вставила Морозова, – происки ЦРУ. Везде эти вездесущие американцы сунут свой омерзительный нос.

– Ну и что же, – неожиданно подал голос Николай. – Эта книга ни русская, ни американская, она – вечная, общенародная. У нас в институте такие часто раздают. Сейчас действуют множество религиозных организаций м каждая на свой лад пытается привлечь к себе как можно больше людей, а в принципе, – он усмехнулся, – все указывают на один и тот же источник.

– В институте? – Ужаснулась Морозова. – Куда же смотрит руководство, комитет комсомола?

– Вспомнили вчерашний день, а он давно прошел. Теперь все комсомольские вожаки кооператорами заделались, а те, что остались, в подполье ушли и сидят тише воды, ниже травы.

– А вы, Николай, разве не комсомолец? – С трепетом спросила Морозова.

– А что я хуже других? У меня, Елизавета Валерьяновна, один идол – эстрада. – Он вскочил и, пританцовывая на одном месте, начал выкрикивать, – Рок, рок, – вот наш Бог.

– Царыца Небесна! – Обомлела баба Ганя.

– Коленька, не Богохульствуй, – Антонида Захаровна взяла у директора книжицу, полистала, сильно прищурилась, но, ничего не разглядев, надела очки. – Авраам родил Исаака, – посмотрела на всех из под очков и пожала плечами.

– Как же так? – Недоуменно спросила Юлька, – Авраам ведь явно мужик, может вы плохо видите?

– Да нет, Авраам, – повторила Антонида Захаровна и, листая дальше, продолжала. – Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

– О! – Обрадовался Чернушка. – Насытятся – это по-нашему. – Все оживились.

– Имеется в виду духовная пища, – заметила Морозова, и все разом повернулись к ней.

– А вы откуда знаете, Елизавета Валерьяновна? – Удивился Володя.

– Чтобы бороться с врагом – надо знать его оружие – это стало уже прописной истиной. Я закончила институт марксизма-ленинизма, факультет атеизма. А за православие ратовала, потому что эта вера истинно русская. И уж лучше наши священнослужители, чем сектанты всех мастей.

– И в церковь ходили? – Не унимался директор.

– Разумеется. По программе практического атеизма предусмотрено посещение служб различный конфессий. Я присутствовала на собрании баптистов, адвентистов, иеговистов. Везде одно и то же. Вот у католиков – иначе. В храме играет орган, все сидят на скамеечках с молитвенниками в руках, на окнах красочные витражи, рассказывающие о жизни Христа. Но в нашей, православной церкви разумеется гораздо лучше. Скажем, в Новодевичьем монастыре. Какой там хор! – Она подняла глаза к потолку и неожиданно тонко и чувственно запела. – Да исправится молитва моя, жертва вечерняя. – Бортнянский и Чесноков – мировая классика.

– Господи, как хорошо, нет слов, – опешили все.

– Елизавета Валерьяновна, неужели вы и правда в Боге не верите? Неужели в жизни Господь не помог вам? Не испытали вы его присутствия? – Шеф-повар посмотрела на Морозову с недоверием.

– Никогда и нигде. А вы грамотная женщина, а верите сказкам.

– Это не сказки, – с легким раздражением перебила ее Захаровна. – Я ни раз испытала на себе его доброту и помощь.

– Отец мой вернулся с войны без единой царапины, а ведь где только не доводилось ему бывать. А все потому, что мама за него молилась. Никто ее не учил, просто она просила Бога заступиться, он и заступился.

– Значит, по-вашему за тех, кто погиб, молиться было некому?

– Почему же? За всех молились, только не всех услышали.

– Да? Мама за братьев моих тоже молилась. Трое их было. Ни один жениться не успел. Саша в первые же дни при бомбежке в Ростове погиб. Юра – здоровяк, лыжник, в разведчиках служил. Под Москвой погиб, а Боря – учителем работал. Только институт окончил. Добровольцем пошел и что? Пропал без вести, теперь уж не жду. А мама до последнего часа надеялась и все молилась, – она сжала зубы, на сухих щеках притаились желвачки.

– А я тоже верю, что Бог есть, – вмешался поздний посетитель. – Моя мама во время войны ребенком была, но помнила, что жили они в селе под Одессой. Когда немцы стали отступать, к ним присоединились каратели. Из наших же подонков. По дороге все бесчинствовали. Крестьяне одной деревни заперлись вместе с батюшкой в церкви и молились, просили Бога заступиться, и живы остались. Немцы в церковь не заходили. Остальных жителей вырезали дочиста. Родственницу мамы убили вместе с грудным ребенком на пороге хаты штыком. Только шестилетняя девочка спаслась, в собачью будку залезла. Так они и собаку не пощадили. Вот так! – Пассажир замолчал.

Василий тоже не выдержал. – У меня отец в Бога не верил, а мама всегда в церковь ходила. Иконы в доме были, как сейчас помню. Богоматерь с младенцем, Неопалимая купина и еще много других, я их названий, к сожалению, не знаю. Отец шофером работал. Ехал он как-то зимой и застрял. Мороз – лютый. Буксовал он, буксовал, никак не вылезет. Двигатель надорвал, бензин израсходовал, движок заглох. Полный тупик. Сел он, заплакал от обиды – Эх, мать честная фронт прошел, а замерзнуть придется у порога дома в мирное время. – И вдруг, слышит кто-то стучит в двери машины. Он в окошко выглянул и увидел старичка в шапке, полушубке, с бородкой и посошком. Испугался, начал двери открывать, а их заклинило. Старичок ему улыбается и посошком путь указывает, вроде, говорит заводи, поезжай. Отец запустил движок, он и заработал, как часы. Полуторка выскочила из кювета, а старичок тот рукой вслед машет. Домой вернулся, маме рассказал, а она ему, – это ж сам Николай Угодник дорогу тебе указал, я ему молилась, а он и услышал. С тех пор в кабине отец возил образок Николая Угодника и всегда его почитал.

– Совпадение, – проворчала Морозова.

– Какое ж это совпадение? Разве мог человек в пургу и мороз без бензина, не зная пути выжить?

– Приснилось ему, а проснулся и дорогу нашел.

– А вот вам другой случай. Жил у нас в деревне зверь-мужик. Три часовенки свалил, в церкви клуб организовал с танцульками. Сельчане убили его потом. Его дочка самая заядлая комсомольская работница была и той же дорожкой пошла. Клуб закрыла, инкубатор в церкви организовала. А сейчас решили храм тот восстановить. Так вот, спускаюсь как-то в метро, вижу старушка стоит и держит ящик, где написано «На ремонт храма». Я глянул и обалдел. Смотрю, глазам не верю. Это ж заведующая инкубатором. Она меня узнала обрадовалась, закивала и рассказала такую историю. – Как, говорит, начали, Васечка, церковь восстанавливать видение мне было. Богоматерь со мной заговорила. На стене лик ее хорошо сохранился, не померк с годами. Смотрела холодно, строго и напутствовала. – Восстановишь, Нюрка, церковь святую, простится тебе и отцу душегубу. – Испугалась я, озираюсь по сторонам. Никого. Вот с тех пор и поверила. Теперь хожу всюду, деньги на храм собираю. – Василий вопросительно посмотрел на Морозову.

– Сейчас и не такие чудеса лицезреть можно. Пасхальную службу по телевидению показывают, так в первых рядах перевертыши стоят, предатели да еще крестятся. Из-за них и партия погибла, – она досадливо бросила швабру, толкнула ведро и, не домыв пол, ушла.

Директор спрятал подаренную книжицу в сейф, – выйдем после отпуска, будем по очереди читать. Мне рассказывали, что за границей, в каждой гостинице возле кровати такая вот книжонка лежит, чтоб народ перед сном читал и думал о Боге.

Глава 39

Ночь пролетела незаметно. Володя оставил мяса больше обычного да еще поручил уток обработать.

Дело несложное. Одеваешь потрошеную тушку на руку, вроде варежки, и утюжишь ею по раскаленной плите. Можно, конечно, перестараться и сжечь утиную кожу вместе с остатками перьев – «пищиками». Тогда продукт будет сильно отдавать паленым.

Василий справился с утками, но запах смоленой дичи наполнил ресторан. Проветрил, чад ушел, а «аромат» подгоревшей птицы, вскормленной рыбной мукой, не улетучился. Даже писатели, народ привычный, не капризный, терялись в догадках.

– Командир, уху варишь?

Обычно одни, выпив сразу, уходили. Другие принимали первый стакан сходу, а второй смаковали, как хорошее вино, и беседовали на разные темы. Главным слушателем был Василий. Он поддакивал, кивал головой, но делал дело, думая о своем. Но в то утро постоянно слышалось распался, каюк, не стало.

– О чем речь, мужики, – не выдержал он.

– Да как же, – воскликнул тощий субъект в очках. – Вчера, в Беловежской пуще президенты России, Белоруссии и Украины денонсировали договор от 1922 года об образовании СССР.

Что значит денонсировали, Клоков не понял, но спрашивать постеснялся. Неожиданно все разъяснилось. Один из новоприбывших алкашей возмутился, обращаясь к очкарику.

– Ни черта они там не спонсировали, а договорились, что не будет больше СССР.

– Правильно, – с иронией согласился тощий клиент. Денонсировать, значит, уничтожить.

– Амнистировать, спонсировать – один хрен. Я понял так. Собрались. Сообразили на троих, и решили – хватит, разбегайся, теперь каждый сам за себя. Ну, как прибалты или грузины.

– Темнота, – кивнул на него очкарик. – Вы только представьте СССР – страна, где все мы живем и родились, больше не существует.

– Как это? Что ты несешь? – внедрился еще один клиент. – Да они каждый день что-то подписывают. И от этого страна развалится? Ни хрена! Вон сколько пытались свалит нас. И в гражданскую, и в Отечественную, американцы тужатся и всем – черта лысого. Слышь, командир, ему больше не наливай.

Но очкарик заговорил снова. – Как это не парадоксально и непостижимо, но факт остается фактом. Нет больше страны Советов, а есть свободные, самостоятельные государства. Но на мой взгляд весь этот фарс разыгран для того, чтобы отстранить Горбачева. Ведь теперь он – никто. Президент несуществующей страны. Ведь СССР больше нет, а Россия есть.

– Может и Москва уже больше не столица?

– Почему же столица, только не СССР, а России. Теперь Горбачеву придется уйти с политической арены, а потом, вероятно, заключат договор об объединении трех славянских государств. Ведь в России – огромные ресурсы. На Украине – промышленность, а в Белоруссии и индустрия и сельское хозяйство на уровне. К тому же все державы смежные, что тоже дает немалые преимущества. Я же историк-экономист, уж поверьте мне.

Но его доводы никого не убедили. – Раз Москва столица, то и СССР на месте.

– Кончай, ребята, спорить, без нас разберутся, лучше слушайте анекдот. – Сидит Горб в Кремле, видит идет работяга через Красную площадь и несет бутылку. – Звонит он министру торговли. – Подними цену на водку. – На следующий день снова топает работяга с бутылкой в кармане. Горбатый снова министру, мол еще нули нарисуй, а работяга знай и на другой день тащит ее, ненаглядную. Обалдел Горб, понять ничего не может, другому министру звонит, – ты зарплату ненароком не повысил? – Да нет, Михаил Сергеич, ни копеечки. Он бегом на Красную площадь, мужика того поджидает. Поймал и спрашивает. – Откуда деньги, я ведь три раза цену поднимал. – А тот достает из-за пазухи деталь и улыбается. – Видишь железку, ей одна цена – бутылка!

Очкарик снисходительно улыбнулся, достал сигарету и вышел из зала.

– Шибко грамотный, – кивнул ему вслед алкаш с авоськой полной больших желтых огурцов. – Я вам вот что скажу. Ни одна сука нас никогда не свалит.

– Да не напрягайся, лучше объясни, зачем тебе столько огурцов?

– Солить, в банку, на зиму пойдет. Зима не ресторан, все съест.

Когда пришел Чернушка, Клоков, глядя на него, понял, что директор ничего не знает. – Николаич, я сейчас такое сообщу, – таинственно начал он.

– Проверка села? – Побледнел Велосипед.

– Нет. Народ говорит, что вчера подписан договор между президентами России, Украины и Белоруссии о том, что не будет СССР.

Чернушка выскочил и вернулся через несколько минут с приемником. Представляешь, Антоныч, камбала одноглазая, зажал информацию, а ведь все вчера слышал, черт старый. Хотел, говорит, собрать народ и объявить, что живем в новой стране. Врет, на всю жизнь коммунистом останется.

Пришла Морозова и, намывая пол, хмуро наблюдала за директором.

– Слышали Елизавета Валерьяновна, – обратился к ней Василий.

– Слышала, но верить отказываюсь. – Морозова шлепнула тряпку в ведро. – Теперь восток – японцам, Сибирь – китайцам, а Запад – немцам и все.

– Уму непостижимо, если это правда, то я ничего не понимаю, – закричал директор, бросив приемник на стол.

– Что же здесь мудреного? Работа ЦРУ и международного капитала, – пробурчала Морозова и, распрямившись, громко, срывающимся голосом крикнула, – это все вы с вашим Ельциным и демократами, предатели.

Алкаши оробели, притихли.

– Я – категорически против, – возразил ей Чернушка. Да если уж на то пошло, так это большевики в 17 году развалили Россию. Придумали республики, свободу наций на самоопределение, а мина та только сейчас сработала.

– Большевики спасли Россию, разрушили тюрьму народов, вы истории не знаете, – вмешался Володя.

– Ну конечно, ты у нас один цитатами из Ленина орудовать можешь. Накось, выкуси. – Он свернул кукиш. – Я тоже два раза в институте марксизма-ленинизма отсидел. И теперь не жалею. Тюрьму народов, говоришь, разрушили? Правильно, выпустили всех уголовников и уркоганов. Теперь они банды собрали и разбежались во все стороны. Романовы столетиями Русь собирали, а Ленин ее на республики порубил. Теперь получите. За что боролись – на то и напоролись.

В тяжелой, тревожной тишине зашуршала по полу швабра Морозовой.

Глава 40

Кажется, сегодня я высплюсь, – позевывая после вахты, мечтательно думал Василий. Но ошибся. Не успел прилечь – проснулся. Насторожился. – Почему так долго стоим? Авария? – Выглянул в окно.

На узком, коротком перроне с узлами, детьми, висящими на животе, кричали, размахивали руками десятки цыган, разодетые пестро, ярко, как на карнавал. В толпе, усиливая общую неразбериху, крутились собаки, которых теснили, тыкали вещами, наступали на хвосты, лапы. Животные рычали, визжали лаяли, но ни на шаг не отступали от хозяев.

В купе влетел директор. Задыхаясь, он трясся так, будто разразилось стихийное бедствие.

– Васыль, надо что-то делать. Цыгане, говорят, молдавские, возвращаются из Сибири. Коврами там торговали. На один билет целым табором в общий вагон сели. Триста человек. Антоныч с ума сходит. Начальник станции состав держит, но высадить их невозможно, целый полк солдат нужен. Ресторан забит ими. Сидят, курят, ничего не заказывают. Идем, надо от них избавиться. А то весь товар растащат.

В ресторане действительно цыгане крутились пестрой каруселью. Персонал, забившись в кухне, с опаской выглядывал из окна раздачи. Только Юлька, подбоченясь, ругалась с двумя молодыми смуглыми женщинами, причем кричала громче всех.

Неожиданно состав стал уверенно набирать скорость.

Чернушка нервничал, все время повторяя, – думайте. Думайте, товарищи, я с таким ни разу не сталкивался.

Морозова высунулась из посудомойки и выпалила, – дезинфекция. Надо хлорку разбавить в ведре с водой и брызгать веником, а им сказать, что крыс травим очень опасным ядом. Так они сами разбегутся. Я так когда-то делала.

– Гениально! Если сработает, я вам премию выпишу за успешное выполнение особоважного задания.

Он быстро накрутил в воде «ядохимикат» и принес в зал, обернув лицо марлевой повязкой. – Товарищи пассажиры, – громко объявил он притихшим цыганам. – Сейчас будет проведена санитарная обработка помещения против грызунов. Яд при попадании в организм человека приводит к смертельному исходу. Просим быстро покинуть ресторан.

Народ заволновался.

– Приступайте, – кивнул Велосипед Володе и Василию.

Те слегка помахали вениками. Клиенты зашевелились, загомонили, но уходить не собирались. Тогда Юлька выхватила у Василия веник и заорала, – что ж вы сидите, олухи, сейчас все помрете. – И начала плескать «ядом» по углам, приговаривая, – смертельно, смертельно. – Народ переполошился, женщины подхватили детей и стремглав бросились к выходу, мужчины пошли следом. Через несколько минут в зале никого не осталось.

Директор с чувством расцеловал Морозову и Юльку. – Потрясающе! Теперь действуем так. Юлька встает в проходе и всем, кто будет входить, меню в зубы, порожняк не пускать. Мужчины ей помогут. А я на обслуге.

Через полчаса два здоровенных бородатых цыгана вернулись. – Хозяин, кончай травить, кушать будем. Юлька продиктовала меню. – Женщина, сегодня пятница, мы люди верующие, пост, нам только картошку можно.

– На гарнир – макароны, – ответил Володя.

– Тогда давай водку, кильку с томатом и хлеб.

– Водки нет, только коньяк и шампанское, – ответила Юлька.

– Еще вино-портвейн имеется, – вставил Василий.

Бородачи посовещались. – Покажи вино. – Они долго смотрели бутылку на свет, настороженно спрашивая, – не обманываешь? – Заплатив за бутылку, попробовали. – Давай десять бутылок, пойдет.

– Замечательно, – Чернушка потер ладошками и обратился к мужчинам. – В вагонах не бузить и о том, что вино в ресторане покупали не распространяться.

– Не бойся, дорогой, мы люди смирные все понимаем. Долго едем, устали сильно, третий поезд меняем. Тяжело так.

В ресторан потянулись женщины с детьми. Выслушав меню, заказали всего понемногу. Увидев чахохбили, заволновались, стали принюхиваться. – Это ж рыба, а ты сказала утка. Лучше целый утка зажарь, сразу пять.

Торговля пошла бойко. Вино брали «ящиками». Володя едва успевал жарить «птицу».

– Николаич, кажется все спокойно, я спать пойду.

В тамбуре столкнулся с Петровной, она подметала, напевая. – Мой костер в тумане светит, искры гаснут на ветру.

– Ну, как держимся? Пройти можно или у вас тоже сплошной табор?

– У нас – тишина и чистота. – Она хитро стрельнула наведенными глазами. Щеки ее сияли «свежим» румянцем, а высокая прическа «мерцала» французским лаком. В ушах качались большие серьги обручем, а на груди красовалась медаль «За доблестный труд».

– Вы сегодня прямо, как фотомодель, глаз не оторвать.

– Правда? – Петровна засмеялась так, будто ей нечаянно плеснули за шиворот холодную воду. Она притянула к себе Василия и зашептала, – К Юрию Антонычу пришел самый главный цыган, барон, значит. Ох, Вася, какой же мужчина, вылитый Будулай.

– А кто это?

– Как кто? Ты прямо, как вчера родился. Разве не знаешь, фильм «Цыган»?

– Кажется, смотрел одну серию.

– Кузнец там в деревне, у него ребенок в войну пропал, а женщина его усыновила. Он ухаживать за ней начал, а она полюбила его, но скрывала, стеснялась.

– Кузнеца усыновила? – удивился Клоков.

– Да какого кузнеца, бестолочь. Сына, мальчика, а в Будулая-кузнеца влюбилась. И этот – Барон тоже такой же – красивый, солидный, волосы вьются, с проседью, а глаза аж душу выворачивают. Зубы все золотые, а в переднем бриллиант горит. Говорит, что Будулаю, артисту, свояком по матери доводится, а Сличенко, певцу, свояком по отцу. Во, дела-то какие!

Проходя мимо купе начальника поезда, Клоков заглянул в приоткрытую дверь и увидел красивого смуглого мужчину лет пятидесяти с черной кудрявой копной волос и короткой почти седой бородой. Начал вспоминать кино о Будулае, но ничего кроме душевной песни в начале и конце фильма в памяти не осталось.

В купе его поджидала Марь Ивановна.

– Э, мать, нечем тебя порадовать. Сегодня в бригаде собрание приходное, потом ужин, я обязан народ обеспечить. Последняя бутылка осталась.

– Ох, золотой ты мой, драгоценный, убил. Ну, уступи, для меня лично. Хочу с одним знаменитым человеком выпить. В плацкарте у меня едет цыганский барон.

– Будулай?

– Нет, тот артист, а это его брат. Чернявый, бородатый, зубы золотые.

– А в переднем – бриллиант, – перебил ее Василий. – Он ведь и Николаю Сличенко родичем доводится.

– Разве? – искренне обрадовалась Марь Ивановна. – Уступи, бутылочку.

– Ладно, а ты закажи контрамарку в театр «Ромен», – попросил он.

– Неудобно, но если только для тебя? Закину удочку.

– Ну, надо же было такому случиться? – Уходя, не переставала повторять довольная Марь Ивановна.

Обычно перед приездом в Москву ресторан закрывали раньше положенного срока и проводили собрание. Клоков принял душ из ведра, побрился, но, войдя в зал, застыл на пороге. Никакого намека на закрытие не чувствовалось.

– Ну, Васыль, дела, – воскликнул Чернушка. Удивительный народ цыгане. Билетов не берут, а на еду сотни не жалеют. Да еще за собак штраф заплатили. Представляешь, набрали дворняжек, кормят их. Те слоняются всюду. Выбрасывать не хотят, говорят, жалко, верные, мол, псы. Всю дорогу с нами проехали, охраняли. Не люди, а перекати поле, зато денег у них навалом. Все вино выпили, уток съели. Печенье, которое три рейса возили, уговорили за милую душу. Захаровна последние рожки и макароны извела. Пусто – шаром покати. Надо закрываться.

Когда все, уставшие, расселись в пустом зале ресторана, Сергей Николаич, не скрывая радости, слегка шутливым тоном, произнес, – товарищи, господа, судари и сударыни! Мы выполнили и перевыполнили план по всем показателям и первое место в квартале за нами. А это значит, что после отпуска здесь, – он повернулся к буфетной стойке и вытянул обе руки, – будет стоять переходящее знамя нашего предприятия, – ура! Все громко крикнули ура и захлопали. – Надеюсь, после отпуска бригада выйдет в рейс в нынешнем составе. Николай, конечно, покинет нас, у него – учеба, но следующее лето снова будет с нами.

– Постараюсь, – Николай вскочил, зарделся. – Если бы вы знали, как я вас всех полюбил.

– Тебя тоже все полюбили, – сострил директор и подмигнул Василию. – Я слышал, ты оперу о нас пишешь? Обязательно пригласи на премьеру.

– Будет опера, и вы ее услышите, – студент сел, взволнованный.

– Также надеюсь на вас, Елизавета Валерьяновна, вы хоть и вправе отдыхать, но в отпуске, думаю, соберетесь с силами, и в путь. Ваш ум, опыт, решительность и твердый характер помогают нам в работе.

– Спасибо, – с достоинством произнесла Морозова, – я обязательно приму ваше предложение. Коллеги, – она слегка откашлялась. – За эти дни у нас было много хорошего, случались и недоразумения. В нынешней, сложной политической обстановке важно жить в согласии. И сегодня я спокойна, когда рядом вижу таких людей, как вы. Разрешите маленький экспромт. – Какие б тучи не сгущалися над нами, какие б ветры не встречали нас в пути, «Россия» – ты всегда и всюду с нами, и лучше мне друзей уж не найти!

Под восторженные аплодисменты Елизавета Валерьяновна села на место и, скромно улыбаясь, принимала комплименты.

– Особо хочу отметить замечательную работу коллектива кухни во главе с Антониной Захаровной, самые теплые слова благодарности вам, баба Ганя, Галина Федотьевна, наша безотказная, мудрая труженица.

– Царыца Небесна, – баба Ганя, кряхтя, поднялась, одернула «праздничный спинджак», на лацкане которого горела звезда Героя и орден Ленина.

Директор подошел и с чувством расцеловал смущенную старушку. Все последовали его примеру. Баба Ганя хотела что-то сказать, но не выдержала и счастливо расплакалась.

– Хочу отметить профессионализм и работоспособность нашей Юлии Кукушкиной. Надеюсь, она не уйдет в парфюмерный магазин?

– Какой парфюмерный магазин в мирное время? – Юлька, слегка сконфуженная похвалой и вниманием, лукаво улыбнулась. – Да я без вас, как земля без колхоза.

– Ну вот и славно! – Директор кивнул Василию, тот открыл бутылку и наполнил рюмочки. Закуска была отменная: селедка под «шубой», свежие огурчики, малосольные грибочки, салаты из овощей. Захаровна испекла пирог с капустой, а Володя нажарил чебуреков.

Захаровна, как всегда, стала думать, пить ей или не пить. Но, махнув рукой, с удовольствием опрокинула рюмку, скривилась и подхватила вилку с соленым масленком, которую протянул ей Володя.

– А ты, что ж только ледяной компот пьешь? – Спросил Володю Чернушка.

– Голодаю перед Москвой, иначе кайфа не будет. Я, как приезжаю, ныряю в горячую ванну и лежу часа два, откисаю. Нагреюсь и к столу, где меня ждет огромная миска окрошки со льдом. Хлебаю медленно, каждую ложечку смакую, как хорошее марочное вино. А квас кислый, кислый из настоящей ржаной муки. Жена делает. Уж он играет! – Володя прикрыл глаза, мыслями он был уже в Москве, сидел за столом, прислушиваясь к шипению кваса.

– А вот я в окрошке не понимаю и вообще квас для меня не более, чем хлебные обмывки. Я с вокзала, сразу в сауну. Врубаю обогрев на полную катушку, падаю на полок и полный отруб. Это – кайф номер один. Обтаю, как свеча, и нырь в большую ванну. Лежу, балдею и курю, спокойно, не торопясь, – глаза Чернушки наполнились таинственной истомой. – Это – кайф номер два. В голове тихий стук колес. Я от этой музыки, наверно, никогда не избавлюсь. А потом, конечно, к столу. Есть, есть и есть. Отбивную с косточкой, обжаренные баклажаны с помидорами, луком, морковкой и, конечно, стопарик лимонной водочки в экспортном исполнении. Это – кайф номер три. И, наконец, кайф номер четыре. Падаю в постель, выкуриваю сигарету и дрыхну без задних ног.

– У меня проще, – тяжело вздохнула Юлька. – Только на порог и стиралка. Потом отца мою, убираю. Соседкам деньги выдам, чтоб закусон приготовили. Я варить, жарить не люблю, они меня спасают. Танька и Лидка. Пока то да се, стол готовят. Селедочка копченая. Я ее хоть сто штук съесть могу. Колбаски, сырку, картошечки рассыпчатой, пару пузырей водочки. Танька обязательно гуся в майонезе запечет. Пальчики оближешь. Но я, если честно, больше всего люблю сало соленое с майонезом и лучком.

Василий слушал и мечтал, как приедет домой, как встретят его жена и мальчишки. Как Мишутка бросится на шею, а Сашка будет сдержанно улыбаться. Еще в баню успеет, в парную, где отведет душу с веничком, предвкушая холодную водочку, пивко Очаковское и горячую уху из судака с головой и икрой. А на второе – жареные карпы, хрустящие, золотистые с фирменным домашним томатным соусом. Валюшка знает мою слабость и готовит рыбу мастерски. – Клоков, довольный, улыбнулся.

– А у меня внучка, – отвлек его голос Захаровны, – сразу просит паровозных котлет. «Бификов» наших. Она как-то пришла в состав, ухватила бифик и с тех пор от них без ума. Ну я и готовлю. Побольше чесночка, специй, попарю в духовке, чтобы посочнее и попышнее были и, представьте, всем домашним нравится. Сидят, уминают, за ушами трещит.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю