Текст книги "Что-нибудь светлое… Компиляция (СИ)"

Автор книги: Павел (Песах) Амнуэль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 28 страниц)

– Наташа, – одними губами произнес Беркович, не уверенный, что жена услышит, – пожалуйста…

Наташа поняла. Опустила на стол поднос, присела на кончик стула и взглядом попросила у мужа прощения.

– Мотив был только у меня, – внешне спокойно, но с чувством внутреннего напряжения, сказала Мария.

Вайншток вздрогнул, бросил на жену предупреждающий взгляд, но промолчал и отвернулся к окну.

– Натан… Он был влюблен в меня. Старший инспектор, я не хочу, чтобы вы думали о нем плохо! Это была настоящая любовь! Может, с первого взгляда… Через неделю после нашего знакомства он… Так получилось, что мы остались в комнате одни… Он признался мне в любви. Сказать, что я была ошеломлена, значит, ничего не сказать. Тяжелый был разговор. Конечно, я сказала, что между нами ничего быть не может, мы просто друзья. Он кивал и молчал, кивал и молчал. Не помню, что я говорила еще, но вошел Гриша… Хорошо, что он не видел, с какой ненавистью посмотрел на него Натан.

Мария замолчала, не представляя, что говорить дальше.

– Получается, – мягко сказал Беркович, – что у Натана был мотив убить вашего мужа, а не наоборот, верно?

– Неверно, – резко произнес Вайншток, по-прежнему глядя в окно. – Вы думаете, я слеп? Думаете, если я занимаюсь наукой, то не вижу, что происходит в жизни? Думаете, я не замечал взглядов, которые бросал Натан на Машу? Я хотел поговорить с ним, как мужчина с мужчиной, Маша запретила. Я хотел прекратить общение, но Маша сказала, что Натан будет искать другие способы увидеться с ней, и станет только хуже. Пусть уж, когда все вместе… Перебесится. «Делай вид, что ничего не происходит». Я делал. Рассказывал о том, что мне было интересно. Думал: поймет ли «простой» слушатель, а слушателем он был благодарным, внимательным, все понимающим, задавал верные вопросы… А я выходил из себя, хотел, чтобы вопросы были глупыми…

Вайншток встал и отошел к окну, говорил он теперь, обращаясь к мраку за стеклом, к фонарям на улице, к небу, которое было ему ближе сейчас, чем люди, сидевшие в комнате.

– Прошлым летом, – говорил Вайншток монотонным голосом, – он подал мне мысль об активном наблюдателе. О полуклассическом наблюдателе. Человек именно таков, потому что мозг работает в режиме квантового компьютера, и все перепутанные состояния всех квантовых систем во Вселенной участвуют в его расчетах. Отсюда, кстати, прозрения пророков, гениальные интуитивные решения, совершенно, казалось бы, невозможные идеи. Классический мозг на это не способен, а в состоянии квантового запутывания – запросто. Так я о чем… Он подал идею, я за нее ухватился. Мы обсудили. Он предложил сделать куклу моделью квантовой эволюции. Сначала получилась горка песка. Потом… Вы знаете.

– А Фредди Крюгер?

– Мы ненавидели друг друга. И не могли дать друг другу по морде и расстаться. Я не знаю, как назвать такое психологическое состояние. Притяжение ненависти?

– Активный полуклассический наблюдатель, – напомнил Беркович. – Вы намеренно…

– Ой, хватит ходить вокруг да около! – воскликнула Мария. – Гриша и мухи не обидит! Он ненавидел Натана! Господи, это смешно! Не любил, да. Но когда они говорили о науке, о квантовой запутанности, Гриша Натана обожал! Где бы он нашел другого такого слушателя? А я ненавидела! Ненавидела себя!

Вайншток сделал движение, будто хотел обернуться, но лишь прижался лбом к оконному стеклу и застыл.

– Потому что прошлой осенью… Господи, я не знаю, как получилось. Не могу объяснить. Но я сразу сказала мужу. Больше я у Альтерманов не бывала. Гриша ходил, а я не могла. Я себя должна была ненавидеть за то, что произошло в тот день, когда я пришла одна. Нужно было забрать платье, которое мне купила Рина. По дороге сломала каблук, Натан был дома один… Черт, ну случилось, да! Когда я вернулась домой, Гриша стал увлеченно рассказывать о семинаре, и я ему сказала: ты должен его убить. Если ты мужчина. Или убей меня. Мне почему-то казалось, что Гриша сейчас же побежит… не с ножом, на это он не способен… просто чтобы сказать Натану… А он только посмотрел на меня печально и вышел из комнаты. Вот и судите, Борис: кто из нас убил Натана. Наверно, я. Я хотела, чтобы он исчез из нашей жизни. А Гриша даже после того дня продолжал к ним ходить и рассказывал Натану, как идет эксперимент, о том, почему модели кукол такие, какие есть… Мазохизм, да.

Вайншток, наконец, повернулся и прислонился к стеклу спиной.

– Убил его я, старший инспектор, но боюсь, это будет очень трудно доказать.

– Если бы не я, Гриша никогда бы этого не сделал.

Беркович молчал.

– Скажите же что-нибудь!

– Кукол больше нет, – вздохнул Беркович. – Вы не знаете? Они рассыпались в пыль, когда должна была появиться последняя. Наверно, этот результат пригодится вам в расчетах. Вещественные доказательства отсутствуют. Шесть запертых комнат – и если я напишу в отчете, что это результат квантовой эволюции, меня уволят за профнепригодность. В криминалистике нет места непонятным физическим идеям. А ваше признание…

– Он не станет его повторять, я об этом позабочусь, – твердо сказала Мария.

– Ваше признание, – продолжал Беркович, – только осложнит мое положение. У вас надежное алиби. А слова… В восемнадцатом веке сыщики, если они были в то время, не смогли бы понять, что человека можно убить разрядом электричества. Если бы кто-то сказал: вот провода, вот Лейденская банка или что там… Это было бы принято как улика или доказательство? Нет. Каждый век способен воспринимать лишь те объяснения, которые находятся на уровне его понимания. Когда стали делать первые анализы ДНК, то говорили, что в криминалистике они применяться не будут: слишком ненадежны. В общем, вы понимаете. Судьи не вынесут обвинительный приговор человеку, в момент убийства находившемуся в трех тысячах километрах от места преступления. Им будет понятен мотив, но кто объяснит им, как убивают человека в комнате, куда невозможно попасть и откуда невозможно выйти?

– Модели действительно обратились в пыль? – с неожиданным интересом спросил Вайншток. Куда делись его мрачность? Он вернулся к столу, придвинул стул, прочно уселся, требовательно смотрел Берковичу в глаза и ждал ответа.

– Да.

– Можете назвать точное время?

– В интервале от семи пятидесяти до восьми двадцати.

– Достаточная точность для такого рода эксперимента, – с удовлетворением в голосе произнес Вайншток.

Мария выразительно посмотрела на Берковича и пожала плечами.

– Мы можем идти? – спросила она. – Или вы отвезете нас в участок?

Почудилось Берковичу, или в ее голосе прозвучала насмешка?

– Давайте выпьем еще чаю, – сказал он. – Наташа, если тебе не трудно…

Когда жена вышла, старший инспектор сказал:

– Мария, правосудию порой приходится идти странными путями. Я знаю, что у вас был мотив, а у Григория – возможность. Кого судить? Вас? Его? И как доказать обвинение в суде? Я даже собственное начальство не смогу убедить, что убийство стало возможно благодаря эксперименту по квантовой эволюции. В опубликованных работах вашего мужа нет пока надежной доказательной базы. А идея, как сказал бы классик, еще не овладела массами.

– Мы можем идти? – повторила Мария, встав и подав руку мужу.

– Правосудию, – продолжил Беркович, не отвечая на вопрос, – приходится иногда ждать, но оно всегда свершается. Всегда – я убежден в этом. Я задержу вашего мужа, Мария, когда он опубликует работу, на которую я, как следователь, смогу опереться в системе доказательств. Предъявить суду.

– Он никогда не опубликует такую работу, – твердо сказала Мария.

– Вы думаете? – проговорил Беркович с легкой насмешкой. – Он ученый. А работа, о которой речь, – звено в цепи его исследований по квантовой эволюции. Он не сможет ее не сделать. И опубликует, когда сделает. Я верно понимаю, Григорий?

Вайншток кивнул. Он не смотрел на протянутую руку жены.

– Вот, – с удовлетворением резюмировал Беркович. – Признание вашего мужа у меня есть, а доказательства вины представит он сам. Это называется научным подходом.

– Понятия не имею, сколько на это уйдет времени, – пробормотал Вайншток.

– Срок давности по делам об убийстве – двадцать лет, – напомнил старший инспектор. – Вам понадобится меньше. Только не ставьте экспериментов. И еще. Надеюсь, вы объясните, почему модели рассыпались в пыль, когда эксперимент был прекращен. Это физическая задача, и, если вы ее не решите, пострадает ни в чем не повинный человек – Рон Хан. Он отвечает за сохранность вещдоков, и по поводу их, скажем так, порчи, будет проведено служебное расследование. Поэтому моя личная просьба – решите эту задачу в первую очередь.

– Это как раз достаточно просто, – отмахнулся Вайншток. – Если квантовая эволюция прерывается наблюдателем, то в уравнение запутанных состояний вводится…

– Избавьте меня от уравнений, – поднял руки Беркович. – Напишите и опубликуйте статью. Двух недель, пока будет идти служебное разбирательство, достаточно?

– Надеюсь.

– Хорошо. Кстати, вспомнил. В позапрошлом году – Наташа не даст соврать – я обнаружил на полу в гостиной, вон там, в углу около телевизора, странный предмет…

2011

ЧАЙКА

На набережной Утоквай она часто встречала старика, одетого в длинное пальто, холодное зимой и слишком теплое летом. Сутулый, с нечесаной седой гривой, он брел вдоль берега, ни на кого не обращая внимания, и что-то бормотал себе под нос. Поравнявшись с ним, она всегда говорила: «Добрый день, герр профессор», хотя и не знала, был ли старик рассеянным ученым или неопрятным бомжем.

Сегодня старик не встретился. Может, потому что она пришла не одна?

– Посидим здесь? – сказала она своему спутнику и, не дожидаясь ответа, присела на ажурную скамью, подобрав оборки платья.

Ее спутник сел рядом – не так, как она, не на краешек, а основательно, – откинулся на гнутую спинку, прищурился – солнце, стоявшее довольно высоко, светило в глаза – и сказал:

– Двадцать шестого я отплываю в Англию из Остенде.

– Вы, – поправила она. – Вы отплываете. С Эльзой.

Он молча разглядывал далекие крыши домов на противоположной стороне озера.

– Ты не захотел повидаться с Тете, – осуждающе сказала она.

Он, наконец, ответил:

– Не думаю, что это было бы… – Он помедлил, подыскивая слово, – полезно для нас обоих.

– Полезно, – повторила она с легким презрением. – Ты весь в этом слове. Тебе не приходило в голову, что Тете хочет увидеться с отцом?

– Не будем спорить, – терпеливо проговорил он и положил ладонь ей на колени. Она не ожидала от него этого жеста, означавшего, возможно, попытку примирения, может быть – просьбу о прощении или, на худой конец, знак понимания, которого не было между ними долгие годы – точнее, четырнадцать лет и два месяца. Она считала быстро и подсчитала мгновенно: столько времени прошло после того, как ей пришел по почте конверт федеральной службы, в котором лежало заполненное и ею же двумя днями раньше подписанное свидетельство о разводе.

Она не убрала руку, только посмотрела удивленно в его глаза. Он не отвел взгляда, смотрел изучающе, напряженно. Ей знаком был такой его взгляд: он размышлял о чем-то, не имевшем отношения к окружавшей реальности, думал о том мире, который он всю жизнь хотел понять.

– Ты снова на перепутье? – спросила она. – Тебя беспокоят открытия Хаббла? Я иногда просматриваю научные журналы. Это не ностальгия, мне просто интересно.

– Нет, – он покачал головой. – Хаббл меня не беспокоит. Я написал об этом статью в «Нахрихтен», она должна была выйти в июне, но ее выбросили из номера. Ты слышала, я отказался от звания и гражданства?

– Кто же не слышал? – Она все-таки сделала движение, и ему пришлось убрать ладонь. – Об этом писали газеты, а фрау Молнаг, ты ее не знаешь, я сдаю ей комнаты на втором этаже…

– Неважно, – прервал он рассказ, который мог затянуться. – Скажи лучше вот что. Если ты иногда читаешь научные журналы, то знаешь… думаю, ты не могла этого пропустить… ты всегда этим интересовалась…

– Да, – кивнула она, поняв, что он хотел сказать, прежде, чем ему удалось сформулировать вопрос, чтобы он прозвучал не напоминанием о прошедшем и невозвратимом, а всего лишь желанием обсудить новую проблему в теоретической физике.

– Знаешь, – сказала она, – мне это уже не кажется странным.

– Странным, – повторил он, сделав вид, что не понимает, или действительно не понимая. – Что?

– Все, что было тогда.

– Тогда… У нас было много разных «тогда»…

– Ты хочешь поговорить об этом? – спросила она спокойно, но он ощутил в ее голосе глубоко скрытое напряжение, понял, что говорить об «этом» не нужно, и вернулся к теме, занимавшей его последние месяцы.

– Мир меняется, – сказал он. – Мир становится все более неопределенным и грубым. Такое ощущение, будто квантовая неопределенность играет роль и в мире человеческих страстей. Никогда не знаешь заранее, чем закончится даже простой, казалось бы, разговор о погоде, – пожаловался он, и она вспомнила прежние баталии, когда в их берлинскую квартиру приходили друзья, тоже физики, а иногда не только, и разговоры, громкие, как военная музыка, велись далеко за полночь, и никто не знал, к чему приведут эти яростные споры, и, тем не менее, он был прав в своих ощущениях: она всегда знала, что произойдет потом, когда все мысли окажутся высказаны, все слова произнесены, гости и хозяин (сама она никогда не присоединялась к мужчинам, хотя ей было что сказать) в изнеможении сидели, бросая друг на друга красноречивые взгляды.

– Тебя это выводит из равновесия, – улыбнулась она одними губами.

– Да! – воскликнул он. – С тех пор, как я… как мы перестали чувствовать друг друга, я потерял ощущение правильности того, что делаю. То есть…

– Я понимаю, – прервала она его. – Это заметно по твоим работам, и мне странно, что никто из твоих биографов не обратил внимания на даты.

– Никому не пришло в голову, – усмехнулся он, – сделать самое простое.

– Самое простое, – сказала она, – было в том, чтобы…

– Не надо!

– Ты хотел простоты, а получил обыденность.

– Я не жалею, – твердо произнес он, и она на секунду отвернулась, чтобы он не заметил слезинку, которой, скорее всего, и не было, но она почувствовала, как капелька выкатилась из глаза и упала на подставленную ладонь.

– Мне тоже не о чем жалеть, – сказала она. – Но ты не за тем приехал, чтобы вспоминать то, чего никогда вспоминать не хотел, верно? Не ходи вокруг да около. Говори, наконец.

Крыши домов на противоположной стороне Цюрихского озера сверкали на солнце и выглядели отсюда, с набережной, нотными знаками, зримой музыкой, которую можно было прочесть.

– Кванты, – сказал он. – Умные люди, замечательные ученые. Бор. Гейзенберг. Шредингер. Умнейшие. Но уводят физику с пути ее.

– Кванты, – удивленно повторила она. – О чем ты? Премию ты получил именно за…

– Да! – воскликнул он. – Энергия распространяется квантами. Физические поля квантуются. Это математика. Но они, – он произнес слово «они» с неожиданной смесью уважения, презрения, и даже некий страх, глубоко в нем сидевший и не имевший шансов быть высказанным открыто, услышала она в его словах, – они уверены, что весь мир подчиняется законам вероятности, и никогда не предугадаешь, как закончится тот или иной элементарный процесс. Посмотри – вот летит чайка: да, я не знаю, нырнет она или взмоет в небо. Я смотрю на тебя и не знаю: улыбнешься ли ты сейчас или скажешь колкость, после которой мне только и останется, что встать и уйти. Я не могу предвидеть такие простые, казалось бы, вещи, потому что на самом деле они подчиняются огромному числу законов. Но если бы мне были известны все твои душевные побуждения, все твои страхи и эмоции, все рефлексы и инстинкты – это сложно, но сложность преодолима, – я смог бы предсказать, что ты сделаешь в следующую секунду так же точно, как могу сказать, где и когда взойдет солнце.

– Глупости. Я и сама не знаю, что сделаю в следующее мгновение – расплачусь или мило тебе улыбнусь. А ты при всем своем уме недалеко ушел от Лапласа.

– Ты понимаешь, что я хотел сказать!

– Да, – согласилась она. – Ты так и не смог смириться с тем, что миром управляют законы случайности, а не определенности.

– Видишь ли, – произнес он, следя взглядом за чайкой, которая сначала опустилась на воду, но в следующее мгновение взмыла высоко в небо и исчезла в его иссиня-глубокой вышине, – если бы миром управляла случайность, мы бы сейчас не сидели здесь и не разговаривали о вещах, в которых, кроме нас двоих, никто ничего не понимает.

Она внимательно посмотрела ему в глаза.

– Ты впервые говоришь эти слова, – медленно сказала она. – Раньше ты был более жестким… и жестоким.

Он покачал головой.

– Жестокость… Мы все равно не смогли бы жить вместе.

– Не смогли бы, – согласилась она. – Но Эльза… Ты мог бы придумать что-нибудь менее жестокое.

– Ты не допускаешь, что я мог влюбиться? Как раньше – в тебя? И что…

– Оставим это, – быстро сказала она и сделала движение, будто хотела прикрыть его рот своей ладонью – знакомый жест, так она делала всегда, когда его слова казались ей неправильными, обидными, глупыми… только она могла сказать ему, что он глупец, только ей это дозволялось… до какого-то времени, и тогда она стала говорить: «Какой ты умный», но таким тоном, что он понимал: в ней ничего не изменилось, она та же, и он для нее всего лишь глупый, не приспособленный к жизни мужчина, которого она вынуждена была отпустить, потому что он не понимал, и сейчас не понимает того, что сделал…

– Оставим, – повторила она. – Ты уже третий раз начинаешь разговор и уводишь его в сторону. Боишься? Ты всегда был немного трусом, верно?

– Нет, – он не желал признавать очевидное. Очевидное для него было менее понятно, чем странное, непривычное.

– Ты хочешь говорить о квантовой физике, – с удовлетворением сказала она, ощущая минутную над ним победу и желая предаться давно забытому ощущению.

Он промолчал, поняв ее чувства и позволив им на этот раз проявиться в полной мере. Он знал по старой памяти, что только так можно пустить ее сознание в свободное плавание по волнам интуиции, из которого она приплывала со странными идеями; он, бывало, интерпретировал ее слова по-своему и оказывался прав, и все получалось, как утверждал он, но она считала (не без основания?), что без ее несносной интуиции его математический поезд не сдвинулся бы с места и до сих пор буксовал бы на какой-нибудь из промежуточных станций.

Но о квантовой физике они не говорили никогда. Наверно, потому что в то время, когда Шредингер опубликовал свою первую работу, они давно жили порознь, встречались редко, и он не поверял уже ей свои сомнения, да и сомнений у него становилось меньше и меньше, хотя ошибался он (она читала его работы и следила за его дискуссиями) чаще и чаще.

– Вселенная возникла из первоатома, – сказала она.

– Наверно, – он решил, что теперь она уводит разговор в сторону. – Какое отношение…

– Помолчи, – сурово сказала она. – Ты, как всегда, нетерпелив. В первоатоме ничего не было, кроме света. «Да будет свет!» – сказал Бог. И стал свет.

– При чем здесь… – начал он раздраженно, но она не позволила ему договорить фразу, которая, по ее мнению, была еретической. Как и он, она не верила в Бога, но, в отличие от него, понимала, что ее вера или неверие ничего не означают – потому что Он есть.

– Был свет, – повторила она. – Фотоны. Те самые…

Она всего лишь напомнила ему весну почти тридцатилетней давности, когда они сидели рядом, склонившись над большой тетрадью, исписанной формулами. Два почерка – его и ее, а цепочка формул одна. Начало квантовой теории излучения.

Он мрачно кивнул. Он тоже помнил, как и то, что потом она сказала: «Не хочу. Будут сложности с публикацией, я женщина». И он согласился.

Она сидела, закрыв глаза, будто от солнца, а на самом деле отгородившись от всего – набережной, озера, города, неба и, прежде всего, от него, своим присутствием мешавшего ей погрузиться в привычное для нее, но непонятное ему состояние.

– Не было ничего, только фотоны, а потом другие частицы, ведь взялись же они откуда-то, – говорила она, не думая и, возможно, даже не осознавая, какие слова произносит. Слова рождались не из мыслей, а из осознания истины, в которой она не была уверена, но которую просто знала. – Кванты и частицы. Ничего, кроме связанных друг с другом квантов и частиц. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Он смотрел на крыши домов и покачивал ногой. Он не мог сказать «не понимаю». Сказать «понимаю» он не мог тоже. Он просто ждал продолжения.

– Первоатом, а потом Вселенная, – терпеливо произнесла она, – представляли собой одну квантовую систему. Изолированную систему, потому что ничего, кроме Вселенной, не существовало. И не существует. Понимаешь?

Пожалуй, он начал понимать причудливый ход ее мысли. Пожалуй, сейчас он понимал даже больше, чем она – так на мгновение показалось ему, но он счел благоразумным промолчать.

– Сколько лет расширялась Вселенная потом? – спросила она, то ли ожидая от него ответа, то ли не ожидая ничего, кроме пристального внимания к каждому ее слову.

– Это зависит от величины постоянной Хаббла, которая точно не измерена, и ты это наверняка знаешь, – сказал он. – И если ты воображаешь, что все это время фотоны первоатома оставались связаны…

– Частицы тоже, – кивнула она. – Не только те, из первоатома, но и другие, возникшие потом из первых, и следующие, возникшие из вторых…

– Как же, как же, – иронически проговорил он, уловив в ее рассуждении неминуемое противоречие, которого не должно быть в правильной научной идее. – Расстояние между частицами – миллионы парсек. Миллиарды. Единая квантовая система? И значит, частица – скажем, атом водорода – в туманности Андромеды и такая же частица, скажем, в твоем платье – кстати, красивое, тебе идет – связаны так же, как в первоатоме? И если ты сейчас случайным движением руки выдернешь атом водорода из той цепочки, в которой он находится в твоем платье, то другой атом, там, в туманности Андромеды, «почувствует» мгновенно это изменение и сам вынужден будет изменить свое состояние? Глупости ты говоришь, – сказал он сердито. – Дальнодействие – это мы с тобой еще…

– В том и проблема, – спокойно сказала она, – что ты не в состоянии понять это единство: дальнодействие в квантовом мире и близкодействие – в обычных масштабах.

– Дальнодействие и близкодействие несовместимы, – отрезал он. – Скорость света – предел.

– Потому тебе и не удастся сделать то, что ты хочешь, – с мстительным удовлетворением сказала она.

– Чего хочу я? – вопрос вырвался непроизвольно, он никогда не говорил с ней о планах, он даже с Бором еще не обсуждал свои идеи, хотел, чтобы новая физика сначала выкристаллизовалась в его мыслях, а потом… Что она имела в виду? Она не могла знать. Или…

– Единая физика, я права? Но ты не сможешь сделать ничего, потому что уверен: дальнодействие квантов несовместимо с близкодействием относительности. На самом деле нет двух миров: квантового и обычного. Мир един.

– Нет двух миров, – повторил он. – Конечно. Мир един, потому что квантовая физика, как ее изображают Вернер с Нильсом, – химера. Математический трюк.

– Мир един, – упрямо сказала она. – И если…

– Что если? – спросил он минуту спустя, потому что она замолчала на полуслове и сидела, плотно сжав губы и по-ученически сложив руки на коленях – усталая, немолодая, все в жизни потерявшая женщина.

– Если на твоем столе ты найдешь утром красивый камешек, которого не было вечером, ты повертишь его в ладонях и выбросишь в корзину… или положишь на подоконник… в зависимости от настроения. Главное – ты забудешь об этом через минуту, потому что мысли твои заняты другим, и бытовым странностям в них нет места.

Он покачал головой.

– Не напоминай, – сказал он, помрачнев. – Тете таскал домой все, что попадалось под руку. Теперь, наверно, тоже.

– Ты так и остался при своем мнении, – с горечью произнесла она. – Ты не хочешь понять, что Тете… Неважно, – прервала она себя. – Для тебя это бытовые глупости, ты никак не связываешь их с квантовой физикой.

– Опять ты об этом, – с досадой сказал он. – Я хотел говорить с тобой о важных вещах.

– Я о них и говорю! – она повысила голос, воображая, что так дотянется до его сознания, до его гениального, раскованного, все понимающего сознания. – Погляди на эту чайку, – ему показалось, что она опять переменила тему разговора, и он недовольно поморщился.

– Погляди на чайку, – повторила она. – О чем ты думаешь, когда смотришь, как она ловко подхватывает рыбу? О том, как великолепно создала эволюция этот живой организм, верно?

Он молчал, и она не была уверена – слушал ли. Он умел погружаться в свои мысли, становиться недоступным для собеседника, выглядя при этом немного рассеянным и вроде бы прислушивающимся.

– Ты слышишь меня?

– Да, – сказал он, глядя в небо. – Слышу и слышал. Лет пятнадцать назад мы с тобой повздорили, когда ты нашла у Тете камень, похожий по форме на Тадж-Махал, и сказала, что это такой же плод эволюции, как муха, ползавшая в это время по столу. Эта твоя идея не нова и…

– …И глупа, я знаю. Тогда это была чистая интуиция, ничего больше, но сейчас…

– Сейчас это даже не интуиция, а непонимание, – отрезал он. – Тете таскал в дом всякую всячину, которую мы находили в самых неподходящих местах. Он и сейчас так поступает? Я правильно тебя понимаю?

– И сейчас, – повторила она. – Только ни тогда, ни сейчас он не таскал, как ты говоришь, всякую всячину.

– Да-да. Тете сам создавал эти предметы. Как фокусник в цирке. Правда, там…

– О, Господи, – сказала она. – До чего порой умны эти физики! Они так умны, что перестают понимать самые простые вещи. Ты можешь помолчать?

Он демонстративно сложил руки на груди и приготовился слушать внимательно, очень внимательно, как умел только он. Она обожала такие мгновения их прошлой жизни. Когда ей приходила в голову мысль, она застывала на месте, а он, уловив перемену, поворачивался к ней, складывал на груди руки и впитывал не слова, она не всегда могла выразить свою мысль словами, он умел понимать идеи просто по выражению ее лица, по взгляду, и потом, когда он произносил вслух то, что она только подумала и не могла объяснить, оказывалось, что это цельная, необычная, новая потрясающая идея, до которой мог додуматься только его гениальный ум. Да, глядя на ее раскрасневшееся лицо, но лицо – не мысль, а мысль рождалась в его голове, в его сознании.

– Мироздание состоит из частиц и квантов…

Она сейчас не думала, не расставляла слова по местам. Она смотрела на его руки и вспоминала: маленький Тете очень хотел, чтобы Санта Клаус подарил ему на Рождество настоящий паровоз, и, когда игрушка действительно оказалась лежавшей под елкой в гостиной, мальчик не удивился. Удивилась она, потому что не клала этой игрушки. Подумала, что это сделал он, но и он не мог, он даже не знал о детской мечте сына. Она сказала ему… а он, рассеянно посмотрев, проронил: «Я попросил бы лошадку».

– Мироздание состоит из частиц и квантов, – говорила она, не слыша себя. – Все кванты и частицы во вселенной – единая физическая система. Раньше я не понимала, как это возможно, и не донимала тебя своими бреднями, а после работ Леметра поняла… Все началось в первоатоме…

– Да-да, – рассеянно сказал он, давая понять, что она уже говорила это, не надо повторяться, он все понимает с первого раза.

– В замкнутой изолированной системе все частицы связаны друг с другом. В первоатоме все частицы и кванты были связаны. Они остались связаны, когда Вселенная расширилась, потому что мироздание – замкнутая изолированная система. Это так просто! Электрон, бегающий под твоей кожей, связан с фотоном, летящим сейчас от туманности в Андромеде.

– Частицы вступают в реакции, фотоны излучаются и поглощаются, – назидательным тоном произнес он, воображая, что этим очевидным утверждением разбивает ее аргумент напрочь.

– Конечно! Но связь сохраняется – теперь между другими частицами! Энергия ведь не исчезает никуда, превращаясь из кинетической в химическую или тепловую, верно? Может, существует закон сохранения связи, такой же всеобщий, как закон сохранения энергии в замкнутых системах?

– Скорость света… – начал он.

– Скорость света ни при чем! – воскликнула она. – Информация не передается, электрон под твоей кожей ничего не может сообщить фотону, летящему из туманности Андромеды. Меняется состояние частиц, это совсем другое…

– Ты говорила о чайке, – напомнил он и вздохнул. – У тебя скачут мысли, ты стала рассеяна…

– Нет! Чайка – результат эволюции. Камень на столе Тете, паровоз под елкой – помнишь? – тоже результаты эволюции. Эволюции в квантовом мире. Эволюции квантов и частиц, разнесенных так далеко в пространстве-времени, что никто пока не подумал… а ты и думать не хочешь, ты вообще решил, что квантовая физика – математическая фикция…

– Конечно, – пробормотал он так, чтобы она не услышала.

Она не услышала. Почувствовала.

– Паровоз под елкой, – сказала она, – результат эволюции, да. Электрон с Земли, атом железа из звезды Барнарда, еще один атом из туманности «Конская голова», фотон из той красивой туманности, что значится в каталоге Мессье под номером пятьдесят семь… Связанные друг с другом в те еще времена, когда первоатом взорвался, эти частицы миллионы лет… миллиарды… искали новые связи друг с другом, эти связи возникали и переходили к другим частицам и квантам… в том мире, о котором твои коллеги ничего не знают, а ты и знать не хочешь. И как однажды из неорганической материи возникла жизнь в океане, так и из этих частиц и квантов время от времени возникает нечто упорядоченное… причудливый камень, кусок металла, похожий на человеческий глаз…

– Паровоз, – насмешливо дополнил он, подмигнув ей, как бывало, когда много лет назад какая-нибудь ее мысль представлялась ему не то чтобы глупой, но, с точки зрения физики, смешной.

– Конечно, – кивнула она. – И паровоз. Потому что в квантовом мире любой процесс заканчивается…

Она замолчала, ожидая, что он продолжит фразу. Он всегда продолжал ее мысль, когда понимал принцип рассуждения.

Он молчал, смотрел на нее с любопытством, смешанным с осуждением.

– Наблюдением, – вздохнула она. – Наблюдением он заканчивается.

– Ах! – патетически воскликнул он, взмахнув руками. – Конечно. Узнаю голос Эрвина. Если никто не смотрит на обезьянку, то она занимается сразу всем, что физически возможно: спит, ест банан, прыгает на ветке, чешется, дерется… Только когда мы на нее бросаем взгляд, она прекращает все дела, кроме одного, и мы видим обезьянку, жующую банан. Вот потому квантовая физика не отражает реальности! Реальность одна, а решений уравнения состояния множество!

– Твоя мысль, – осуждающе сказала она, – мчится быстрее того паровоза, который…