Текст книги "Причина смерти"

Автор книги: Патрисия Корнуэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Теперь мы, по крайней мере, знали, что примерно в то время, когда Тед Эддингс находился на базе флота, кто-то проник в его квартиру и уничтожил все файлы. В компьютерах этот неизвестный разбирался не очень хорошо, объяснила Люси, потому что человек более опытный уничтожил бы также и подкаталог, после чего восстановление стало бы невозможно.

– Но это же бессмысленно. Репортер не может не позаботиться о сохранности материалов, и легкомысленным Эддингса назвать нельзя, – сказала я и, повернувшись к Марино, спросила: – А что с его ружейным сейфом? Ты нашел там какие-нибудь диски?

Он покачал головой.

– Но это еще не значит, что туда никто не влез.

– В таком случае кому-то нужно было знать коды от сейфа и охранной системы.

– Комбинация одна и та же?

– Да, он использовал дату своего рождения.

– И как ты это узнал?

– От его матери.

– А как насчет ключей? При нем их не нашли, а они должны были быть, ведь он приехал на верфь на машине.

– Рош сказал, что никаких ключей не было, – пожал плечами Марино.

«Странно», – подумала я.

– По-моему, это какие-то заготовки для газетных статей, – подал голос Уэсли, просматривавший выползавшие из принтера листки с распечатанными файлами.

– Опубликованных? – спросила я.

– Некоторые довольно старые. В одной, например, рассказывается о самолете, который врезался в Белый дом. В другой речь идет о самоубийстве Винса Фостера [18]18
  Винс Фостер (1945–1993) – заместитель юрисконсульта Белого дома при президенте Клинтоне, покончивший жизнь самоубийством.


[Закрыть].

– Может, Эддингс просто избавлялся от лишнего? – предположила Люси.

– Ну вот, кое-что есть, – объявил Марино, просматривая выписку с банковского счета. – Десятого декабря на его имя перечислено три тысячи долларов. – Он открыл другой конверт. – То же самое было в ноябре.

Деньги поступили также в октябре и в остальные месяцы года. Судя по обнаруженным документам, без этих весомых сумм Эддингсу было не обойтись. Только платежи по ипотеке составляли тысячу долларов в месяц, а его ежемесячные расходы по карточке достигали порой такой же суммы, и при этом в год он зарабатывал едва ли сорок пять тысяч долларов.

– Вот же дерьмо, – пробормотал Марино. – Получается, что с этими деньгами у него выходило почти восемьдесят тысяч в год. Неплохо.

Уэсли, закончив с принтером, подошел ко мне и протянул листок.

– Некролог на смерть Дуэйна Шапиро. «Вашингтон пост», 16 октября прошлого года.

Короткая заметка всего лишь констатировала, что Шапиро, работавший механиком в автосалоне «Форда» в округе Колумбия, был застрелен поздно вечером по пути из бара домой. О неосионистах в газете не было ни слова.

– Эддингс о них не писал, – сказала я. – О неосионистах писал репортер из «Пост».

– Тогда откуда у него Книга? – спросил Марино. – И почему, черт возьми, она оказалась под кроватью?

– Может, он ее читал и положил под кровать, – пожала плечами я.

– Или не хотел, чтобы ее увидели посторонние, например домработница.

– Здесь у него какие-то заметки. – Люси один за другим открывала файлы и тут же их распечатывала. – Ага, кажется, что-то интересненькое. Черт. – Текст побежал по экрану, «лазерджет» загудел и щелкнул. – Ну и ну. – Она остановилась и, обернувшись, посмотрела на Уэсли. – Здесь про Северную Корею и кое-что про Джоэла Хэнда и неосионистов.

– Что там насчет Северной Кореи? – Уэсли взял листок. Марино, закончив с одним ящиком, перешел к другому.

– Если помните, несколько лет назад неосионисты вроде бы пытались получить оружейный плутоний из одного северокорейского ядерного центра.

– Считается, что Хэнд проявляет большой интерес к атомной энергии и прочим подобным вещам, – вставила я. – Об этом и в Книге есть упоминания.

– Может быть, Эддингс собирал досье на Хэнда? – предположил Уэсли. – Готовил какую-то большую публикацию.

– Но если предположить, что Эддингс сам почистил свой компьютер, то зачем ему было это делать, если работа еще не закончена? И не странно ли, что он занимался этим именно в ту ночь, когда и умер?

– Уничтожение материалов вполне соответствует поведению человека, планировавшего самоубийство, – сказал Уэсли. – У нас ведь нет доказательств того, что он все же не покончил с собой.

– Все верно, – согласилась Люси. – Он не хочет, чтобы после его смерти кто-то увидел, чем он занимался, и удаляет все файлы. А потом устраивает так, чтобы его смерть выглядела случайной. Может быть, для Эддингса было важно, чтобы люди не думали, что он покончил с собой.

– Вполне возможно, – согласился Уэсли. – Не исключено, что он впутался в какую-то историю и уже не мог оттуда выпутаться. Такой вариант позволяет объяснить ежемесячные денежные поступления на его счет. Или, может быть, Эддингс страдал от депрессии или переживал какое-то личное горе, о котором нам ничего не известно.

– Но ведь мы уже предполагали, что уничтожить файлы, забрать диски или распечатки мог кто-то другой, посторонний, – сказала я. – И сделать это он мог уже после смерти Эддингса.

– В таком случае этот другой знал все коды и комбинации. Знал, что Эддингса нет дома. Знал, что он уже не вернется. – Уэсли посмотрел на меня.

– Да, именно так, – кивнула я.

– Что-то уж слишком сложно получается.

– Дело и правда непростое, но могу с полной определенностью сказать, что если Эддингс умер под водой от отравления цианидом, сделать это самостоятельно он не мог. А еще мне хотелось бы знать, почему у него так много оружия. Почему он взял с собой пистолет с защитным покрытием «бердсонг». Почему он зарядил его пулями KTW.

Уэсли посмотрел со своей обычной, так больно задевающей меня сейчас невозмутимостью.

– Сюрвивалистские тенденции его поведения можно рассматривать как индикатор психологической нестабильности.

– Или же он просто боялся, что его убьют, – возразила я.

Мы прошли в комнату, которую можно было бы назвать оружейной. В пирамиде у стены стояли автоматы, а револьверы, пистолеты и боеприпасы хранились в фирменном сейфе «браунинг», который полиция вскрыла утром. Помимо оружия, Тед Эддингс держал здесь дорновый пресс, цифровые весы, обрезной станок, инструмент для перезарядки стреляных гильз и много чего еще. Гильзы и капсюли лежали в ящике стола, порох – в старом ящике армейского образца. Особую слабость он, похоже, питал к лазерным дальномерам и оптическим прицелам.

– Показательно, да? – подала голос Люси, усаживаясь на корточки перед сейфом и открывая пластиковые футляры. – Я бы сказала, он не просто подвинулся, а свихнулся. Можно подумать, что собирался воевать с целой армией.

– Паранойя оправданна, если тебя действительно преследуют, – отреагировала я.

– Лично я начинаю думать, что парень просто чокнутый, – ответил Марино.

Впрочем, меня их теории не интересовали.

– В морге я почувствовала запах цианида, – напомнила я, теряя терпение. – И он не мог вдохнуть газ до погружения, потому что тогда оказался бы в воде уже мертвым.

– Запах цианида почувствовала только ты, – колко заметил Уэсли. – Больше никто. И результатов токсикологического анализа у нас пока нет.

– Хочешь сказать, он все-таки мог утонуть? – Я удивленно взглянула на него.

– Не знаю.

– Я не нашла ничего, что указывало бы на утопление.

– А ты часто находишь какие-то указания на утопление? По-моему, случаи с утоплением считаются едва ли не самыми трудными. Не зря же для помощи в таких делах часто приглашают свидетелей-экспертов из Южной Флориды.

– Я сама начинала работать в Южной Флориде и считаюсь экспертом по утоплениям.

Мы продолжали спорить и на улице, уже около его машины. Я хотела, чтобы Уэсли отвез меня домой и чтобы наша стычка закончилась там. Луна пряталась за тучами, до ближайшего уличного фонаря было далеко, так что лица друг друга мы видели не слишком хорошо.

– Ради бога, Кей, я вовсе не имел в виду, что ты не разбираешься в деле, которым занимаешься.

– А по-моему, именно на это ты и намекал. – Я стояла у левой дверцы, как будто машина принадлежала мне и я собиралась сесть в нее и уехать. – Ты постоянно ко мне придираешься. И вообще, ведешь себя глупо.

– У нас серьезное расследование, человек умер. – Уэсли говорил своим спокойным, ровным тоном. – Сейчас не время обижаться и принимать все на свой счет.

– Вот как? Тогда позволь тебе кое-что сказать. Люди – не автоматы. Они всегда принимают такие вещи на свой счет.

– В том-то все и дело. – Бентон открыл дверцу. – Из-за меня ты на все реагируешь слишком остро, как будто это касается тебя лично. Думаю, это не идет на пользу расследованию. Может, мне и не стоило приезжать сюда сегодня. – Он опустился на сиденье. – Но я подумал, что дело важное, и пытался поступить так, как следовало. Думал, что и ты будешь вести себя благоразумно.

Я обошла машину спереди и села, размышляя о том, почему он не открыл мне дверцу, как всегда делал раньше. Силы вдруг покинули меня, накатила страшная усталость, и я даже испугалась, что вот-вот расплачусь.

– Для меня твое присутствие действительно важно, и ты все сделал правильно. Умер человек, и я считаю, что его не просто убили, но что и он сам оказался замешанным, как мне кажется, в какую-то крупную и довольно мерзкую аферу. Не могу поверить, что он уничтожил свои файлы и не оставил даже резервных копий. Это означало бы, что он знал о том, что умрет.

– Да. И это подразумевало бы самоубийство.

– О котором в данном случае говорить не приходится.

Мы посмотрели друг на друга.

– Мне кажется, что в ночь его смерти в доме кто-то побывал.

– Кто-то, кого он знал.

– Или кто-то, кто знал того, у кого есть доступ в дом. Например, коллега или близкий друг. Или кто-то еще. Не будем забывать, что ключей у Эддингса не оказалось.

– Ты полагаешь, что это имеет отношение к неосионистам. – Бентон наконец начал оттаивать.

– Да, боюсь, что именно так. И кто-то предупреждает, чтобы я не копала слишком глубоко.

– И это указывает на причастность к делу чесапикской полиции.

– Может быть, не всей полиции, а одного только детектива Роша.

– Судя по твоему рассказу, он имеет ко всему происходящему лишь косвенное отношение, а его интерес к тебе, как я подозреваю, – это вопрос отдельный.

– Его единственный интерес – запугать меня и заставить отступить. Поэтому, как мне представляется, и к случившемуся он имеет самое непосредственное отношение.

Некоторое время Уэсли молча смотрел перед собой в ветровое стекло, и я позволила себе, улучив момент, взглянуть на него.

– Кей, – он повернулся ко мне, – доктор Мант не говорил, что ему угрожали?

– Мне – нет, не говорил. Да я и не уверена, что сказал бы. Особенно если боялся.

– Боялся чего? Мне трудно представить, что он мог чего-то бояться. – Бентон повернул ключ и медленно выехал на улицу. – Если Эддингс был связан с неосионистами, то как это могло отразиться на докторе Манте?

Ответа не нашлось, и я промолчала.

– А ты не думаешь, что твой британский коллега просто-напросто сбежал из города? Ты точно знаешь, что его мать умерла?

Я задумалась, вспомнив, что перед Рождеством, без объяснений, ушел с работы начальник морга. А за ним вдруг последовал доктор Мант.

– Знаю только то, что он сам мне сказал, и у меня нет причин подозревать его во лжи.

– Когда возвращается твоя другая заместительница, та, что в декрете?

– Не скоро. Она только-только родила.

– Да, это подделать трудно.

Мы свернули на Малверн. Дождь бросил в стекло россыпь мелких капель. Я с трудом сдерживала себя, чтобы не произнести слова, которые буквально вырывались из меня. Когда мы выехали на Кэрри-стрит, моя нерешительность уже перешла в отчаяние. Я хотела сказать Уэсли, что мы приняли верное решение, но точка в отношениях – это одно, а чувства – совсем другое, и с ними покончить не так просто. Я хотела спросить о Конни, его жене. Хотела пригласить его домой, как бывало раньше, и прямо спросить его: почему он больше мне не звонит? Уходящая вниз, к реке, Олд-Локке-лейн уже погрузилась в темноту, и мы ехали очень медленно.

– Возвращаешься сегодня в Фредериксберг? – спросила я.

Он помолчал, потом ответил:

– Мы с Конни разводимся.

Я удержалась от комментариев.

– История длинная, и разбираться в ней придется, наверно, еще долго. Слава богу, дети уже выросли. – Он опустил стекло, и охранник, узнав меня, махнул рукой – проезжайте.

«БМВ» с шумом покатился по пустынной, мокрой улице.

– Можно сказать, получил по заслугам. Конни едва ли не год встречается с другим, а я и не знал. Хорош профайлер, да?

– Кто он?

– Подрядчик во Фредериксберге, выполнял какую-то работу по дому.

– Она знает про нас? – Конни всегда мне нравилась, и я понимала, что, узнав правду, она возненавидит меня.

Машина свернула на подъездную дорожку, и Бентон ответил лишь после того, как припарковался у входной двери.

– Не знаю. – Он тяжело вздохнул и посмотрел на свои сжавшие руль руки. – Скорее всего, какие-то слухи до нее доходили, но Конни на слухи внимания не обращает. Знает, что мы много времени проводим вместе, ездим по делам и все такое. Думаю, она считает, что у нас чисто деловые отношения.

– Мне из-за всего этого ужасно неприятно.

Бентон снова промолчал.

– Живешь в доме? – спросила я.

– Она сама решила уехать. Перебралась в квартиру, где они с Дугом могут спокойно встречаться. Это подрядчика Дугом зовут. – Он хмуро смотрел в стекло, и я, не выдержав, повернулась и взяла его руку.

– Послушай, я хочу и готова помочь, чем только могу. Но ты сам должен сказать, что мне нужно сделать.

Бентон взглянул на меня, и в какой-то миг в его глазах блеснули слезы. Я подумала, что это слезы по Конни. Он все еще любил ее, и мне, хотя я и понимала все, видеть проявление этих его чувств не хотелось.

– Я не многое могу себе позволить. – Он откашлялся. – Особенно сейчас. Да и в следующем году тоже. Этот парень, с которым она, любит деньги и знает, что у меня кое-что есть… ну, то, что досталось по наследству. Не хочу остаться с пустыми карманами.

– Но ведь Конни сама ушла от тебя. Как ты можешь все потерять?

– Все сложно. Мне приходится быть очень осторожным. Я хочу, чтобы дети не потеряли ко мне уважения. – Он посмотрел на меня и убрал руку. – Ты знаешь, что я чувствую. Пожалуйста, постарайся оставить все как есть.

– Ты знал о ней в декабре, когда мы решили прекратить…

Он перебил меня:

– Да, знал.

– Понятно, – чуть слышно выдавила я. – Мог бы тогда же и сказать. Мне было бы легче.

– Легче бы не было.

– Спокойной ночи, Бентон. – Я вышла из машины и направилась к дому. Я даже не обернулась, чтобы посмотреть ему вслед.

Люси играла Мелиссу Этеридж [19]19
  Мелисса Этеридж – американская рок-певица, обладательница премий «Оскар» и «Грэмми».


[Закрыть], и я обрадовалась, что племянница со мной и что в доме музыка. О Бентоне я приказала себе не думать, как будто для этого нужно было всего лишь перейти в другую комнату и запереть дверь на ключ.

Люси, кивнув мне, прошла на кухню. Я сняла пальто и бросила на стол сумочку.

– Все в порядке? – Она плечом толкнула дверцу холодильника и, захватив яйца, отошла к раковине.

– Вообще-то все погано.

– Тебе надо поесть, и – на твое счастье – готовлю сегодня я.

– Люси… – Я прислонилась к стойке. – Если кто-то пытается выдать смерть Эддингса за самоубийство или несчастный случай, тогда все последующие угрозы и интриги вокруг офиса в Норфолке приобретают смысл. Но зачем нужно было угрожать кому-то из моих подчиненных раньше? У тебя способности к дедукции – скажи мне.

Она уже положила в микроволновку багет и теперь взбивала яичные белки. Ее стойкая приверженность диете действовала на меня угнетающе, и я никак не могла понять, как ей удается продержаться так долго.

– Прежде всего, ты не можешь утверждать, что кому-либо из них угрожали в прошлом, – сухо, деловым тоном ответила Люси.

– Да, не могу. По крайней мере, сейчас. – Я начала готовить кофе по-венски. – Я очень хочу расставить все по своим местам. Ищу мотив и ничего не нахожу. Кстати, почему бы тебе не добавить сюда луку, петрушки и молотого перца? Да и щепотка соли не повредила бы.

– Хочешь, я тебе такую сделаю? – спросила она, продолжая работать венчиком.

– Мне пока не хочется. Может, съем попозже немного супа.

Она посмотрела на меня.

– Мне очень жаль, что все так погано.

Я знала, она имеет в виду Уэсли, а она знала, что я не буду о нем говорить.

– Мать Эддингса живет неподалеку. Пожалуй, с ней стоит поговорить.

– Сегодня? Вот так, ни с того ни с сего?

– Может быть, она и хочет поговорить о нем именно сегодня, вот так, ни с того ни с сего. Ей лишь сообщили о смерти сына, и ничего больше.

– Да, – проворчала Люси. – С Новым годом.

7

Искать адрес или номер телефона долго не пришлось – мать умершего репортера была одной-единственной по фамилии Эддингс, жившей в районе Виндзор-Фармс. Жила она, если верить городской адресной книге, на тихой, уютной, зеленой Салгрейв-стрит, известной богатыми участками и сохранившимися с XVI века особняками – Вирджиния-хаус и Эйджкрофт, перевезенными сюда в 1920-х годах из Англии в громадных контейнерах. Когда я позвонила, было уже довольно поздно, и голос хозяйки звучал сонно.

– Миссис Эддингс? – спросила я и назвала себя.

– Кажется, задремала, – отозвалась она немного испуганно. – Сижу в гостиной, смотрю телевизор и даже не знаю, что там показывают. Ах да, «Моя блестящая карьера» на Пи-би-эс. Вы ее смотрите?

– Миссис Эддингс, у меня к вам несколько вопросов о вашем сыне, Теде. Я судмедэксперт, занимаюсь его делом и очень хотела бы с вами поговорить. Я живу неподалеку, в нескольких кварталах от вашего дома.

– Мне кто-то говорил о вас. – Слезы добавили остроты ее южному акценту. – Что вы живете рядом.

– Вам удобно поговорить со мной сейчас? – спросила я после небольшой паузы.

– Да, удобно. Спасибо вам. И называйте меня Элизабет Гленн, – сказала она и расплакалась.

Прежде чем отправиться к миссис Эддингс, я позвонила Марино домой. Телевизор у него орал так, что ничего другого слышно просто не было. Марино разговаривал с кем-то по второй линии и уделил мне несколько секунд с явной неохотой.

– Конечно, потолкуй, может, что-то и узнаешь, – сказал он, когда я сообщила, где нахожусь и что собираюсь делать. – У меня тут дел сейчас по горло. В Мосби-Корт пахнет бунтом.

– Только этого нам и не хватало, – сказала я.

– В общем, лечу туда, а то бы, конечно, прогулялся с тобой.

На этом наш разговор был закончен. Я утеплилась, ведь машины у меня теперь не было, и придется идти пешком. Люси в кабинете разговаривала с кем-то по телефону – судя по сосредоточенному выражению ее лица и тихому голосу, это была Джанет. Уходя, я помахала ей из холла и жестом показала, что вернусь через час. На улице было сыро и холодно, а душа моя затрепетала и съежилась, как неприкаянное, бесприютное существо. Мне постоянно приходилось иметь дело с людьми, переживавшими трагедию потери любимых и близких, и это было едва ли не самой жестокой особенностью моей работы.

За долгие годы я испытала на себе самые разные людские реакции: от попыток сделать меня козлом отпущения до коллективных просьб неким образом сделать факт смерти недействительным. Я видела, как люди плачут, мечутся в гневе, не находят себе места от горя или не выражают вообще никаких чувств. А я при этом всегда оставалась доктором, сдержанной и невозмутимой, но отзывчивой и любезной, потому что этому меня и учили.

Мои же собственные чувства оставались при мне и во мне. Я привыкла сдерживаться, и моей слабости никто не видел. Даже когда я вышла замуж, даже когда научилась скрывать свое настроение и плакать в душе. Лишь однажды, покрывшись сыпью, я сказала Тони, что у меня аллергия на определенные растения, моллюсков и сульфит, содержащийся в красном вине. Но мой бывший муж предпочитал оставаться беспечным романтиком и не желал ничего слушать.

Я подошла к Виндзор-Фармс с тыла, со стороны реки. Квартал притих, как будто замер в ожидании. Туман вился вокруг старинных железных фонарей, напоминавших об Англии, и хотя в окнах величественных особняков горел свет, каких-либо признаков жизни ни за окнами, ни на улице я не ощутила. Листья на тротуаре напоминали мокрые бумажки, лужицы от легкого дождика уже начали замерзать. Я с опозданием подумала о том, что вышла без зонта.

Дом по нужному адресу оказался мне знакомым – я знала живущего по соседству судью и не раз бывала на его многочисленных вечеринках. Трехэтажный дом Эддингсов мог служить образцом федерального стиля [20]20
  Федеральный стиль – историко-региональное течение классицизма в архитектуре США последней четверти XVIII в.


[Закрыть]: парные каминные трубы, арочные мансардные окна, эллиптическая фрамуга над филенчатой парадной дверью. Слева от крыльца замер каменный лев, многолетний верный страж этого величественного строения. Поднявшись по скользким, обледеневшим ступенькам, я позвонила раз, потом другой, прежде чем услышала слабый голос по ту сторону плотной, надежной двери.

– Доктор Скарпетта, – представилась я, и дверь медленно открылась.

– Так и подумала, что это вы. – В проеме появилось взволнованное лицо. – Входите, согрейтесь. Вечер сегодня ужасный.

– Да, холодает. – Я переступила порог.

Миссис Эддингс оказалась привлекательной, ухоженной женщиной с тонкими, выдающими породу, чертами лица и седыми завитыми волосами, убранными назад и открывавшими высокий, гладкий лоб. В черной траурной юбке и кашемировом свитере с высоким воротником она выглядела так, словно весь день стойко принимала посетителей. Но глаза выдавали боль от невосполнимой потери, а неуверенная походка наводила на мысль, что несчастная женщина уже искала утешения в алкоголе.

– Какой роскошный дом, – сказала я, снимая пальто. – Много раз проходила и проезжала мимо, а, кто здесь живет, не знала.

– А вы где живете?

– Неподалеку. К западу от Виндзор-Фармс. Вон там. – Я показала рукой. – Дом у меня новый. Вообще-то я только прошлой осенью сюда переехала.

– Да, да, знаю. – Миссис Эддингс закрыла дверь и повела меня через холл. – У меня там знакомые живут.

Гостиная, куда мы вошли, могла показаться музеем или хранилищем персидских ковров, светильников «тиффани» и тисовой мебели в стиле бидермейера [21]21
  Бидермейер – художественный стиль, направление в немецком и австрийском искусстве (архитектуре и дизайне), распространенный в 1815–1848 гг.


[Закрыть]. Я села на черный диванчик, вполне милый, но чересчур жесткий. Интересно, как они ладили, мать и сын? Судя по обстановке обоих жилищ, оба были людьми упрямыми и не слишком общительными.

– Ваш сын несколько раз брал у меня интервью, – сказала я, когда мы обе устроились. Хозяйка выбрала для себя красное кожаное кресло.

– О, неужели? – Миссис Эддингс попыталась улыбнуться, но попытка не удалась.

– Извините. Знаю, как вам трудно, – мягко сказала я. – Тед очень мне нравился. И моим сотрудникам тоже.

– Да, он всем нравился. Мог очаровать любого. Помню его первое большое интервью в Ричмонде. – Сцепив на коленях пальцы, она уставилась невидящим взглядом на огонь, пылающий в камине. – С губернатором Медоузом. Вы, наверно, помните. Медоуза никто не мог разговорить, а вот Тед сумел. Тогда все обвиняли губернатора в употреблении наркотиков и связях с распутными женщинами.

– Да, помню, – сказала я, подумав, что то же самое говорили едва ли не о каждом губернаторе.

Некоторое время она сидела молча, лицо ее было искажено от горя, а глаза, казалось, смотрят в никуда. Потом, подняв дрожащую руку, поправила волосы.

– Как это случилось? Как он мог утонуть?

– Миссис Эддингс, я не думаю, что ваш сын утонул.

Она вздрогнула и посмотрела на меня широко открытыми глазами.

– Тогда что произошло?

– Пока сказать не могу. Нужно провести несколько экспертиз.

– Но что же могло случиться? – Миссис Эддингс промокнула глаза бумажной салфеткой. – Полицейский, приходивший днем, сказал, что это произошло под водой. Тед ведь нырял с этим своим приспособлением.

– Всякое могло случиться, – ответила я. – Например, мог выйти из строя аппарат, которым пользовался Тед. Он мог вдохнуть какие-то пары. Сейчас я просто не могу сказать точнее.

– Я столько раз просила его отказаться от этой штуки. Столько раз умоляла не брать ее, не нырять с ней!

– То есть он пользовался ею и раньше?

– Ему так нравилось разыскивать эти старинные вещи. Где он только не нырял! И всегда брал с собой металлоискатели. В прошлом году, по-моему, нашел в реке несколько ядер времен Гражданской войны. Странно, что вы об этом не знали. Он писал о своих приключениях в газете.

– Обычно дайверы берут с собой еще кого-то. Напарника. Приятеля. Вы не знаете, кто обычно составлял Теду компанию?

– Может, он кого-то и брал. От случая к случаю. Не знаю. О своих друзьях он мне почти ничего не рассказывал.

– Тед не говорил, что собирается вести поиски в реке Элизабет?

– Ничего такого я не слышала. По крайней мере, мне он точно не говорил. Вообще-то я думала, что сегодня он придет сюда.

Миссис Эддингс замолчала, еще крепче сжав салфетку дрожащими пальцами.

– Для нас очень важно установить, что ваш сын мог делать на закрытой верфи в Чесапике, – снова заговорила я. – Тед погружался в запретной зоне, где стоят списанные военные корабли, и никто, похоже, не знает, почему он отправился именно туда. Но о поиске артефактов времен Гражданской войны говорить не приходится.

– Чего только Тед не собирал, – произнесла она блеклым, отстраненным голосом, по-прежнему глядя только на огонь. – Начинал с бабочек. Ему тогда лет десять было. Потом раздал все и принялся за камни. Помню, пытался мыть золото в разных странных местах. Ходил везде со щипчиками, выковыривал блестки из придорожных булыжников. Позже увлекся монетами, но и те по большей части потратил – автоматам ведь все равно, какой четвертак бросают, серебряный или нет. Бейсбольные карточки, марки, девушки. Надолго его не хватало. Помню, как-то сказал, что журналистика ему потому нравится, что там всегда находишь что-то новое.

Я слушала, а миссис Эддингс, горестно вздохнув, продолжала:

– Да что там, он и свою мать поменял бы на другую, если бы это было возможно. – Из уголка глаза выскользнула и сползла по щеке слезинка. – Знаю, я так ему надоела.

– Настолько, что он готов был отказаться от вашей финансовой помощи? – осторожно осведомилась я.

Миссис Эддингс вскинула голову.

– Полагаю, вас это не касается.

– Да, не касается, и мне очень жаль, что приходится говорить об этом. Но я – врач, а ваш сын теперь мой пациент, и мой долг определить, что именно с ним случилось.

Она то ли всхлипнула, то ли вздохнула и вцепилась пальцами в пуговицу. Я терпеливо ждала.

– Я посылала ему деньги каждый месяц. Вы знаете, какие у нас налоги на наследство, а Тед давно привык жить не по средствам. Думаю, в этом виноваты мы с его отцом. – Она снова замолчала, пытаясь совладать со слезами. – Наши сыновья не знали трудностей. Жизнь была для них слишком легкой. Наверное, она была такой же и для меня, пока не умер Артур.

– Чем занимался ваш муж?

– Табаком. Мы встретились с ним во время войны, когда едва ли не все сигареты в мире производились здесь, и в этот бизнес был вовлечен едва ли не каждый.

Она немного расслабилась, предавшись воспоминаниям, и я не стала ее прерывать.

– Однажды вечером я пошла на вечеринку в офицерский клуб в отеле «Джефферсон». Часть Артура называлась «Ричмонд Грейс», и Артур был в ней капитаном. – Миссис Эддингс мечтательно улыбнулась. – Как он танцевал! Он дышал музыкой! Она была у него в крови. Я заметила его сразу. Мы встретились глазами, и этого оказалось достаточно. Больше мы уже не расставались.

Миссис Эддингс отвела взгляд, и огонь в камине затрещал и вскинулся, словно хотел сказать что-то важное.

– Конечно, отчасти проблема была именно в этом. Мы с Артуром жили друг другом, а мальчики иногда чувствовали себя лишними. – Теперь она смотрела прямо на меня. – Я даже не спросила, не хотите ли вы чаю или чего-то покрепче?

– Спасибо, нет. Тед был близок с братом?

– Я уже дала полицейскому номер Джеффа. Как же его… Мартино или что-то в этом роде. Вел себя довольно грубо. Знаете, немножко «гольдшлагера» [22]22
  «Гольдшлагер» – первоначально швейцарский коричный шнапс (крепость – 43,5%), позже – ликер с очень тонкими, едва видимыми золотыми хлопьями. Приблизительное содержание золота – 13 мг на литровую бутылку. (Прим. перев.)


[Закрыть]в такой вечер не помешает.

– Нет, спасибо.

– Я открыла его для себя благодаря Теду. – Слезы наконец прорвались, но миссис Эддингс все же продолжала: – Он катался на лыжах где-то на западе и привез домой бутылку. На вкус – жидкий огонь с ноткой корицы. Это он так сказал. Тед всегда приносил мне маленькие подарки.

– А шампанское он вам дарил?

Она деликатно высморкалась.

– Вы сказали, что Тед должен был прийти к вам сегодня, – напомнила я.

– Да, к ланчу.

– У него в холодильнике мы нашли бутылку хорошего шампанского. Перевязана бантом. Может быть, собираясь к вам на ланч, Тед хотел принести это шампанское.

– Ох. – Ее голос дрогнул. – Нет, шампанское, должно быть, предназначалось для какого-то другого визита. Я шампанское не пью. У меня от него болит голова.

– Мы ищем компьютерные диски, – сказала я. – Ищем записи, имеющие отношение к тому, над чем он, возможно, работал. Может быть, Тед просил вас сохранить какие-то материалы?

– На чердаке лежит его спортивный инвентарь, но он, наверно, уже заржавел. – Ее голос снова дрогнул, и она прокашлялась. – И какие-то школьные работы.

– Вы не знаете, был ли у Теда сейф в банке?

– Нет. – Миссис Эддингс покачала головой.

– Может быть, у него есть друг, которому он мог доверить на хранение какие-то материалы?

– О его друзьях мне ничего не известно.

По стеклу застучал ледяной дождь.

– Он не упоминал имени какой-нибудь девушки?

Миссис Эддингс поджала губы.

– Я, наверное, чего-то не понимаю? Объясните, пожалуйста.

– Была одна девушка, Тед привел ее несколько месяцев назад. Кажется, летом. Она какой-то ученый. – Миссис Эддингс помолчала. – Он вроде бы готовил репортаж, так они и познакомились. Мы с ним немного разошлись во мнениях насчет нее.

– Почему?

– Она довольно привлекательная, такой, знаете ли, академический тип. Может быть, профессор. Не помню точно откуда, но издалека. Иностранка.

Я ждала, но продолжения не последовало.

– И почему же вы не сошлись во мнении?

– Я сразу, с первой же минуты, поняла, что она – девушка с сомнительной репутацией и в моем доме ей не место.

– Она где-то здесь живет? – осторожно поинтересовалась я.

– Наверное, да, но меня это не интересует.

– Но Тед продолжал с ней встречаться?

– Я не знаю, с кем встречался Тед, – сказала миссис Эддингс, и мне показалось, что она лжет.

– Миссис Эддингс, судя по всему, ваш сын не часто бывал дома.

Она только смерила меня взглядом.

– У него есть домработница? Или кто-то, кто заботился о растениях?

– При необходимости я посылала туда свою домработницу, Кориан. Иногда она приносила ему продукты. Теду было не до готовки.

– Когда она была там в последний раз?

– Не знаю. – Я видела, что она начинает уставать от расспросов. – Где-то перед Рождеством, наверное. Потом она простудилась.

– Кориан рассказывала вам о том, в каких условиях живет ваш сын, что у него в доме?

– Вы, наверно, имеете в виду оружие? Очередное увлечение. Он начал коллекционировать его примерно год назад. На день рождения попросил подарочный сертификат в местный оружейный магазин. Даже не подумал, каково женщине заходить в такое место.

Продолжать расспросы не имело смысла. У миссис Эддингс было только одно желание: видеть сына живым. Все прочее казалось чем-то посторонним, чужеродным, к чему она твердо решила не прикасаться. Около десяти я отправилась домой. Было темно, я дважды поскользнулась на пустынной улице и едва не упала. Ночь выдалась холодной, наполненной резкими влажными звуками. Деревья украсил иней, а землю покрыла тонкая корка льда.