Текст книги "Невероятная жизнь Анны Ахматовой. Мы и Анна Ахматова"

Автор книги: Паоло Нори

5.10. Критик

Владимир Дувакин (1909–1992) – русский критик, страстный исследователь поэзии начала двадцатого века – того периода, который назвали Серебряным веком русской поэзии по аналогии с Золотым веком начала девятнадцатого столетия.

Пятнадцать лет жизни Дувакин посвятил созданию фонда звуковых мемуаров о великих русских поэтах первой половины двадцатого века[35]35
  На самом деле сфера интересов Дувакина была шире – история русской культуры довоенных лет в целом; его коллекция насчитывала свыше трехсот бесед с разными деятелями науки и культуры.


[Закрыть].

В восьмидесятые годы вышла серия книг, в основу которых легли расшифровки сделанных им аудиозаписей. Одна из этих книг была посвящена Анне Ахматовой.

Первое стихотворение Ахматовой, которое мы встречаем на страницах этой книги (она называется «Анна Ахматова в записях Дувакина» и вышла в Москве, в издательстве «Наталис» в 1999 году), звучит так:

 
…и умирать в сознаньи горделивом,
Что жертв своих не ведаешь числа,
Что никого не сделала счастливым,
Но незабвенною для всех была.
 

5.11. Еще один критик

Среди тех, с кем общался Дувакин, был и Михаил Бахтин, автор потрясающих книг о Фёдоре Михайловиче Достоевском. Бахтин познакомился с Ахматовой, когда она только начала печататься.

«Я, – отмечает Бахтин, – заметил в ней известную заносчивость. Она, так сказать, немножко сверху вниз смотрела на обыкновенных людей… Так ощущала: все люди делились на интересных и на неинтересных… Это потом я уже слышал от других, которые имели с ней дело, уже и в старости ее эта заносчивость в ней осталась, даже приняла крайние формы: когда, например, приезжали к ней из редакции, работники редакции, то она даже и не отвечала на поклон, не сажала их. Они стояли перед ней, она, не глядя на них, делала соответствующие там заметки, соглашалась или не соглашалась с редакционными замечаниями, но, повторяю, совершенно не принимала их как людей.

Вот. Это в ней было. Может быть, конечно, кто же знает, какие те воспоминания, они же очень так… случайные и субъективные. Может быть, они приходили, когда она была в плохом состоянии: ведь ее травили, все время, до последних дней ведь ее травили. И вот она была, может, как раз в тот момент, когда эта травля особенно сильно ощущалась… Но нужно сказать, что я и от других слышал, от очень многих слышал вот об ее такой заносчивости и даже некоторой грубости, я бы сказал».

6. Некоторые поэты

6.1. Поэт

«Ты поэт», – сказал Гумилёв Анне Ахматовой.

Нам, итальянцам двадцать первого века, трудно понять, что значило быть поэтом в России двадцатого века.

6.2. А у вас не так?

В начале мая я отправился на фестиваль «Мачерата ракконта»[36]36
  Macerata Racconta (ит.) – ежегодный литературный фестиваль, совмещенный с книжной ярмаркой, который проводится в итальянском городе Мачерата, регион Марке, начиная с 2011 года.


[Закрыть].

Покупая билет на поезд, для разнообразия я выбрал вагон с «зоной тишины». И вот мы едем уже двадцать минут, а тишина еще так и не наступила.

Сначала кто-то из пассажиров разговаривал по телефону: один звонок, другой. В его фирме произошло какое-то ЧП – за все годы его работы ничего подобного не случалось.

Несколько раз меня так и подмывало встать и элегантным жестом указать ему на оконное стекло с изображением головы – палец прижат к губам, показать надпись ниже: «Зона тишины» на итальянском и на английском языках – на тот случай, если он вдруг окажется англичанином (он не был англичанином – он был апулийцем[37]37
  Апулиец – житель или уроженец региона Апулия на юго-востоке Италии.


[Закрыть]), а также на рисунок мобильного телефона, перечеркнутого красной линией, – символ, как я думал, абсолютно понятный и англичанину, и апулийцу, и эмилианцу[38]38
  Эмилианец – житель или уроженец исторической области Эмилия на севере Италии.


[Закрыть] вроде меня, но, как оказалось, я ошибался, потому что он так и продолжал сокрушаться на весь вагон, словно находился на рыночной площади Бишелье, Веццано-суль-Кростоло или Бирмингема, если, конечно, в Бирмингеме есть рыночная площадь.

Когда он наконец наговорился, из динамиков с интервалом в несколько секунд прозвучали одно за другим три объявления, которые превратились в шесть, потому что переводились на английский, и в паузах между ними я бормотал: «Как хорошо, что тут зона тишины, а иначе даже страшно подумать, какой бы тут стоял шум», – тем самым внося и свой вклад в борьбу с тишиной в поезде, который должен был доставить меня в Анкону, откуда я уже на машине добирался до Мачераты.

По дороге из Болоньи в Римини я смотрел в окно, на деревенские пейзажи Эмилия-Романьи, на эту зелень, которая напоминала позеленевшую медь из стихотворения Ахматовой и так радовала глаз, что я ловил себя на мысли: «Как прекрасна Италия!»

Хотелось бы мне быть оригинальным, но, как видите, оригинальностью я не блещу – мне просто очень нравится любоваться красотой.

Когда Батталья была еще маленькой, помню, однажды мы гуляли с ней по центру Болоньи и, проходя между виа Орефичи и виа Риццоли, я оглянулся, проверяя, не отстала ли она, и подумал: «Какая она красивая!» Она была такая красивая, что это мгновение я запомнил на всю жизнь.

И еще по поводу красоты. Мне нужно было съездить в Россию, в Музей Ахматовой, и я обратился в турагентство, поинтересовавшись, что они могут мне предложить. В то утро, когда я получил их предложения, у меня засосало под ложечкой – так происходило каждый раз, когда я собирался в Россию. До отъезда оставалось два с лишним месяца, но меня уже переполняло желание поскорее оказаться там и одновременно чувство страха, которое она внушала мне, эта прекрасная и жуткая Россия. Двумя днями ранее в Комо я как раз рассказывал о страхе, который наводит на меня Россия, я говорил, что люблю ее, потому что она меня пугает, и меня попросили объяснить подробнее.

Я мог бы ответить, что, если хорошо подумать, меня пугает все, что я люблю.

Мне становится страшно, когда я читаю Джанни Челати[39]39
  Gianni Celati (ит.) – итальянский писатель и переводчик, специалист по англистике.


[Закрыть].

Мне становится страшно, когда я вижу, как серьезно Батталья относится к учебе.

Мне становится страшно, когда я жду встречи с Тольятти и замечаю ее силуэт вдали.

Там, в Комо, я мог бы сказать, что мне внушает страх все, что я люблю.

«А у вас не так?» – мог бы спросить я.

Но я не спросил, и этот вопрос остался невысказанным: почему я люблю Россию, которая внушает мне страх?

6.3. Пальто

Куда меня только не звали в 2022 году, в том числе и в Комо, и это уже начинало напрягать, но в то же время я был очень доволен и благодарен ректору университета Бикокки, а также проректору, тому самому, который просил меня рассказать об украинских писателях.

По приглашению Национального союза итальянских партизан 25 апреля я приехал в Монте-Соле, неподалеку от Мардзаботто, где произнес короткую речь, начав ее с проблемы нетерпимости.

В тот период складывалось впечатление, что все, кто считал правильным вводить санкции против России и поставлять оружие Украине, не хотели даже разговаривать с теми, кто думал иначе.

И для того, чтобы вообще вступать в диалог и что-то обсуждать, вы должны были думать одинаково, в противном случае с вами не стоило даже начинать разговор.

«Знаете, – сказал я, – если бы мне пришлось общаться только с теми, кто думает так же, как я, я бы не разговаривал ни с кем и первой вычеркнул бы из списка мать моей дочери – женщину, которую я люблю больше всего на свете, люблю в том числе и потому, что мы с ней абсолютно разные. Мне не нужен мир, населенный исключительно такими же людьми, как я, где все были бы белыми, лысыми, старыми, знающими русский язык, все родились бы в Парме и жили в Казалеккьо-ди-Рено, – страшная картина. К счастью, такой мир невозможен. К счастью, мир намного разумнее, больше, богаче оттенками и красивее, чем я. Как сказала одна русская поэтесса, мы живем в страшном и удивительном мире», – подытожил я, слегка перефразировав стихотворение Ахматовой, впрочем, они все равно его не знали.

Чуть позже в тот же день я вспомнил письмо, написанное Бьянкетти Джузеппе, тридцатичетырехлетним рабочим из коммуны Монтескено в провинции Новара, участником Сопротивления, которого приговорили к смертной казни и которого, как мне казалось, многое роднило с Россией.

Меня с Россией связывает очень многое, эту связь я ощущаю и здесь:

«Дорогой брат Джованни, прости, что после всех жертв, на которые ты пошел ради меня, мне приходится писать тебе это письмо. Вынужден сообщить тебе, что через полчаса меня расстреляют; очень прошу не забывать о моих девочках и помогать им, чем только сможешь. Ты помнишь, что мы выросли без отца, и вот теперь моих девочек ждет такая же судьба. Желаю тебе и твоей семье всего наилучшего, шлю вам последний привет, твой брат Джузеппе».

И постскриптум:

«И еще об одном попрошу тебя – приехать в Новару и забрать мое пальто и все, что там еще осталось. Чао, твой брат».

6.4. Авторитет

Вальтер Беньямин в известном эссе о Лескове размышляет о том, что, когда человек лежит на смертном одре, «на его лице, в мимике и взглядах возникает незабываемое, что придает необычайное значение всему, что его касается. Пусть это будет последний нищий, умирая, он делается значительным в глазах живых. Этот авторитет смерти, – пишет Беньямин, – стоял у колыбели искусства рассказа».

И, думаю, именно этот авторитет превращает пальто Бьянкетти Джузеппе в нечто столь же запоминающееся, как и пальто Акакия Акакиевича, главного героя гоголевской «Шинели».

6.5. Поэт

Что значила литература в России, лучше всего, на мой взгляд, объясняет один случай, произошедший в центре Москвы, на Тверской улице, в начале 1920-х годов. Произошло это с поэтом-имажинистом Анатолием Мариенгофом, о чем он рассказал в книге «Роман без вранья».

Однажды в годы военного коммунизма он возвращался домой через центр Москвы и «вдруг, – вспоминает Мариенгоф, – с противоположной стороны слышу:

– Иностранец, стой!

Смутил простаков цилиндр и делосовское широкое пальто. Человек пять отделилось от стены».

Приняв его за иностранца, эти люди попросили у него документы. На что он спросил в ответ:

«– По какому, товарищи, праву вы требуете у меня документ? Ваш мандат?

– Мандат?..

И парень <…> помахал перед моим носом пистолетиной:

– Вот вам, гражданин, и мандат!

– Так, может быть, не удостоверение личности, а пальто!

– Слава тебе господи… догадался…

И, слегка помогая разоблачаться, парень стал сзади меня, как швейцар в хорошей гостинице», – пишет Мариенгоф.

И тут один из них спросил:

«– А как, гражданин, будет ваша фамилия?

– Мариенгоф…

– Анатолий Мариенгоф?..

Приятно пораженный обширностью своей славы, я повторил с гордостью:

– Анатолий Мариенгоф!

– Автор „Магдалины“?

В этот счастливый и волшебнейший момент моей жизни я не только готов был отдать им делосовское пальто, но и добровольно приложить брюки, лаковые ботинки, шелковые носки и носовой платок.

Пусть дождь! Пусть не совсем принято возвращаться домой в подштанниках! Пусть нарушено равновесие нашего бюджета! Пусть! Тысяча раз пусть!..

Должен ли я говорить, – заключает писатель, – что ночные знакомцы не тронули моего пальто, что главарь, обнаруживший во мне „Мариенгофа“, рассыпался в извинениях, что они любезно проводили меня до дому, что, прощаясь, я крепко жал им руки и приглашал в „Стойло Пегаса“ послушать мои новые вещи».

7. Измы

7.1. Мыть полы

Много лет назад, когда я учился в университете и ходил в бассейн, я как-то прихватил с собой книгу Достоевского «Дневник писателя», и одна девушка, которая тоже учила русский язык (сейчас она преподает славянскую филологию), сказала мне, что, если бы ей предложили выбрать, с кем бы она хотела познакомиться из людей прошлого, она назвала бы Достоевского. А вот я совсем не уверен, подумалось мне тогда, что хотел бы познакомиться с Достоевским.

Его книги мне очень нравились, но знакомиться с ним было рискованно: а вдруг он мне не понравится?

Исходя из того, что я знаю об Анне Ахматовой, я очень сомневаюсь, что пришелся бы ей по душе, а самому мне было бы очень неприятно, если бы она мне не понравилась. Но никаких причин думать, что я вызвал бы у нее симпатию, у меня нет. Когда Анне было восемнадцать, она жила в Киеве и в одном из писем признавалась: «Живем в крайней нужде. Приходится мыть полы, стирать».

Прочитав это, я вспомнил про одного человека, у которого с Ахматовой нет ничего общего, – про Алена Элканна, отца Лапо и Джона Элканнов, интеллектуала, писателя, сына банкира, который женился на дочери Джанни Аньелли[40]40
  Джованни (Джанни) Аньелли – итальянский предприниматель, исполнительный директор и главный акционер компании FIAT. Один из самых богатых людей Италии.


[Закрыть]. Однажды он написал о нескольких родственниках, которые во время войны эмигрировали в Америку: они были такими бедными, такими бедными, что не могли позволить себе даже уборщицу.

Для меня, выходца из семьи сельскохозяйственных рабочих-социалистов, человека, который, прежде чем кем-то себя возомнить, всю жизнь стирал и мыл полы, и даже сегодня, когда мог бы ходить задрав нос, продолжаю сам стирать и мыть полы, все это звучит очень странно.

Не знаю, понравились бы моей бабушке Кармеле Анна Ахматова и родственники Алена Элканна.

Хотя позднее, в 1938 году, когда ей придется выстаивать очереди перед «Крестами», одной из самых больших тюрем Советского Союза, с передачами для сына Льва, Анна Ахматова, оглядываясь на свою молодость, напишет стихотворение для будущего «Реквиема», которое звучит так:

 
Показать бы тебе, насмешнице
И любимице всех друзей,
Царскосельской веселой грешнице,
Что случилось с жизнью твоей.
Как трехсотая, с передачею,
Под «Крестами» будешь стоять
И своей слезою горячею
Новогодний лед прожигать.
Там тюремный тополь качается,
И ни звука. А сколько там
Неповинных жизней кончается…
 

Со мной, к счастью, ничего подобного не происходило, да и с родственниками Алена Элканна, я думаю, тоже.

Не знаю, как там обстояло у родственников Элканна, но Анна Ахматова все это действительно пережила – и бедность, и настоящую нищету. Поэтому, возможно, в конце концов она понравилась бы моей бабушке Кармеле, кто знает.

Так или иначе, в Петербурге начала ХХ века было два места, которые можно считать символами тогдашней поэзии: башня Вячеслава Иванова, место аристократических собраний символистов, и кабаре «Бродячая собака», погребок, подвал, связующее звено между многими другими измами, которыми изобиловали те непростые годы.

Именно сюда приходит Анна Ахматова по возвращении из Италии и Парижа.

В Париже с ней происходят удивительные вещи, и одна из них – знакомство и увлечение молодым художником из Ливорно.

7.2. Амедео Модильяни

Она познакомилась с ним в Париже в 1910 году и снова увиделась в 1911-м. По ее словам, Модильяни часто говорил о «передаче мыслей».

Ахматова пишет, что для них обоих это было предысторией их жизней, когда «дыхание искусства еще не обуглило, не преобразило эти два существования, это должен был быть светлый, легкий предрассветный час. Но будущее, которое, как известно, бросает свою тень задолго перед тем, как войти, стучало в окно, пряталось за фонарями, пересекало сны и пугало страшным бодлеровским Парижем, который притаился где-то рядом».

На момент их знакомства Модильяни живет в нищете, ни о каком признании речь еще не идет, будущее его туманно.

В Люксембургском саду они всегда сидели на скамейках, потому что стулья нужно было брать напрокат, а это было дорого.

У него, казалось, не было ни друзей, ни подруг, с Ахматовой он никогда не говорил о предыдущей влюбленности («что, увы, делают все», – пишет она).

В то время (в 1911 году) он работал над скульптурой. И называл ее «Вещь» (La chose).

Когда шел дождь, Модильяни ходил с огромным старым черным зонтом.

Иногда под этим зонтом они сидели с Ахматовой в Люксембургском саду и по очереди читали наизусть Верлена, радуясь, что помнят одни и те же стихи.

Ахматова вспоминает, как однажды они, видимо, плохо договорились, и она пришла к Модильяни, когда его не было дома.

Решила его немного подождать.

В руках у нее был букет роз.

Окно мастерской Модильяни было открыто, и Ахматова стала бросать в него розы одну за другой.

А потом ушла.

Когда они снова увиделись, Модильяни спросил, как она смогла без ключа попасть в его мастерскую.

Она объяснила, что бросала розы через окно.

«Не может быть, они так красиво лежали…» – сказал он.

Он рисует ее и дарит ей рисунки – всего их было шестнадцать.

Все они утрачены, кроме одного, который хранится в Музее Ахматовой на Фонтанке.

Они обмениваются письмами.

Он пишет ей: «Вы во мне наваждение… Я беру вашу голову в руки и опутываю любовью».

В воспоминаниях о Модильяни Ахматова называет Эйфелеву башню «кривоватой современницей (1889)», которая напоминает ей гигантский подсвечник.

А пока они были вдвоем в Париже, умер Толстой, русские символисты переживали кризис, а их вождь, если его можно так назвать, Александр Блок пророчествовал:

 
Если б знали, дети, вы
Холод и мрак грядущих дней…
 

7.3. Александр Блок

По окончании университета я одно время занимался техническим переводом, и меня забавлял тот факт, что Блок переводится как carrucola – ролик, грузоподъемный блок.

Это казалось мне прекрасным: поэт с фамилией Каррукола. Но оставим в покое фамилию.

Блоку принадлежат строки, которые даже сегодня страшно читать.

Геродот называет народы, жившие на Севере, на тех территориях, которые сегодня населяют русские, скифами. В 1918 году Александр Блок написал стихотворение «Скифы», в котором русские спустя год после революции обращаются к западникам.

 
Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
[…]
 
 
Да, так любить, как любит наша кровь,
Никто из вас давно не любит!
Забыли вы, что в мире есть любовь,
Которая и жжет, и губит!
 
 
Мы любим все – и жар холодных числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно все – и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений…
 
 
Мы помним все – парижских улиц ад,
И венецьянские прохлады,
Лимонных рощ далекий аромат,
И Кельна дымные громады…
 
 
Мы любим плоть – и вкус ее, и цвет,
И душный, смертный плоти запах…
Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет
В тяжелых, нежных наших лапах?
 

7.4. В 1920-е годы

В начале 1920-х годов в Ленинграде Ахматова, будучи членом правления Союза писателей, присутствовала на очередном заседании, проходившем в доме 36 по Моховой, в кабинете Александра Тихонова, одного из основателей издательства «Всемирная литература». Тогда снова стали поступать иностранные журналы, и Ахматовой передали экземпляр какого-то французского издания.

Она раскрыла его, увидела фотографию Модильяни, крест и некролог.

Так она узнала, что Модильяни умер и что его считают великим художником, сравнивая с Боттичелли.

7.5. Анна Ямпольская

Когда я пишу эти строки, одну русскую итальянистку исключили из жюри литературной премии «Стрега» по той причине, что она русская. Несколько лет назад, беря у меня интервью для русского журнала «Иностранная литература», она спросила, что мне больше всего нравится в России, и я ответил: мне нравится, что Россия меня пугает. И вот уже на днях один человек задал мне вопрос: «В каком смысле вам нравится, что Россия вас пугает?»

7.6. Символисты

Я не большой знаток символизма, но, если бы меня попросили выбрать одно слово, которые отражало бы мое понимание «великого явления русского символизма» (по определению Владимира Маркова, автора «Истории русского футуризма»), это было бы слово «накануне».

Символисты верили, что живут накануне глубоких изменений в самой человеческой природе и что лично они станут первыми людьми, испытавшими на себе эти революционные преобразования: они ощущали себя героями своего времени и обнаруживали космические, универсальные смыслы во всем происходящем. Виднейшими представителями символизма были Андрей Белый (настоящая фамилия Бугаев), сын известного профессора математики Московского университета, и Александр Блок, внук ректора Петербургского университета, женившийся на Любови Менделеевой, дочери Дмитрия Менделеева, русского химика, которому мы обязаны периодической таблицей элементов.

Главная тема ранней лирики Блока – вечная женственность, а воплощением этого идеала стала для него Любовь Менделеева, которую современники (все, за исключением Анны Ахматовой) считали красавицей и которую Блок прославлял в стихах как «прекрасную даму».

Как поэт Блок меня завораживает, он умеет околдовывать; его стихотворная манера напоминает мне поэзию Гвидо Гоццано.

Ахматова восхищалась Блоком, и, когда во время одного из первых выступлений на эстраде она должна была читать стихи сразу после него, она сказала: «Александр Александрович, я не могу читать после вас», – на что Блок ответил: «Мы не тенора».

Блок напишет об Ахматовой: «Красота страшна».

7.7. Кстати

И, кстати, о красоте. Пока все повально влюблялись в прекрасную даму – Любовь Менделееву, жену Блока, восхищаясь ее «небесными чертами», Анна Ахматова говорила, что Менделеева «похожа на бегемота, поднявшегося на задние лапы», и что «внутренне она была неприятная, недоброжелательная, точно сломанная чем-то».

7.8. Такие времена

Сто лет назад, в начале прошлого века, наступили такие времена, когда люди во всем мире, и в России в том числе, утратили ориентиры.

Открытие неевклидовых геометрий поставило под сомнение базовый труд, на котором основывалась вся западная космография, вся картина мира, – «Начала» Евклида, а через несколько лет работы Минковского и Эйнштейна поставили под сомнение и ньютоновскую теорию времени. Мы больше ничего не знали, ни в чем не были уверены, и одним из последствий этого стало то, что люди предавались фантазиям и бесконечно выдумывали; не обошла эта тенденция и поэзию.

Символисты, акмеисты, кларисты, адамисты, имажинисты, гилеяне, футуристы, эгофутуристы, кубофутуристы, крестьянские поэты, «мезонинисты», лучисты, реалисты, центрифуги, конструктивисты, «серапионисты», экспрессионисты, импрессионисты, биокосмисты, люминисты, формлибристы, неоклассицисты, эмоционалисты, фуисты, сорокопервисты, ничевоки, всеисты – чего только тогда не было! И все разрабатывали, если можно так выразиться, свою поэтику. Оглядываясь на те годы из нашего сегодня, мы находим массу оригинального и удивительного даже в самых скромных группах, таких как ничевоки – объединение, созданное в Ростове-на-Дону и издавшее в 1921 году декрет, который гласил:

Декрет о ничевоках

Ничего не пишите!

Ничего не читайте!

Ничего не говорите!

Ничего не печатайте!

В Ростове-на-Дону двадцатых годов прошлого века ничевоки благодаря этому декрету и другим произведениям приобрели такую известность, что, казалось, само слово «ничевока» стало синонимом поэта, и все поэты в Ростове-на-Дону двадцатых годов были ничевоками.

Они мне очень нравятся – эти ничевоки!

Они печатались в газетах под вымышленными именами, могли подписаться Ковечин – ничевок, прочитанный наоборот, возмущались: «И чего они хотят, эти ничевоки? Кто они вообще такие? Какой позор, давайте объявим им бойкот!»

Я очень люблю ничевоков, и, как сказали бы в Парме, мне нравится их дерзость – дерзость русского авангарда. Читаешь их тексты и порой чувствуешь, что сказать они хотели нечто совсем другое, а вот что именно, разобраться не так-то просто, потому что сегодня мы утратили смысл многих вещей, понятных в то время, и мы, жители двадцать первого века, прекрасно это осознаем, когда пытаемся разобраться, что они имели в виду.